Олен Стейнхауэр 
Турист 

Посвящаю Марго
Конец туризма Понедельник, 10 сентября — вторник, 11 сентября, 2001 год 
1 

Через четыре часа после неудавшейся попытки самоубийства его самолет заходил на посадку над аэродромом Любляны. Короткий звуковой сигнал — и над головой загорелась табличка с напоминанием пристегнуться. Сидевший рядом бизнесмен-швейцарец щелкнул пряжкой и уставился в чистое словенское небо — нарвавшись в самом начале полета на глухую стену молчания, он понял, что сосед, американец с дрожащими руками, к разговорам не склонен.

Американец закрыл глаза, вспоминая утренний эпизод в Амстердаме — выстрелы, звон стекла, треск дерева, вой сирен…

Если самоубийство — грех для верующих, то что оно для тех, кто не верит в грех? Что? Попрание принципов природы? Возможно, потому что ее главный, непреложный закон состоит в продлении существования. Доказательство тому — сорняки, тараканы, муравьи и голуби. Все созданные природой твари едины в стремлении к общей цели: остаться в живых. Такова неоспоримая теория бытия.

За последние месяцы он так часто размышлял о самоубийстве, подходил к этому акту со столь разных сторон, что сам термин «совершить самоубийство» звучал теперь не более трагично, чем такие, как «сходить в кино» или «принять душ». А тяга к самоубийству проявлялась зачастую с не меньшей силой, чем потребность в сне.

Иногда она выражалась в пассивном желании — мчаться по шоссе, отстегнув ремень безопасности, закрыть глаза и пересечь вслепую улицу, не обращая внимания на поток машин, — но в последнее время все отчетливее ощущалось стремление взять на себя ответственность за собственную смерть. Мать назвала бы это Большим Голосом: «Вот нож, ты же знаешь, что нужно делать. Распахни окно и попробуй расправить крылья». А еще в половине пятого утра, в Амстердаме, когда он лежал на той женщине, прижимая ее к полу, и через разбитое окно спальни летели пули, Голос предложил встать, выпрямиться и встретить град свинца с гордо поднятой головой, как и подобает мужчине.

Всю прошлую неделю он провел в Голландии, присматривая за пользующейся поддержкой США шестидесятилетней активисткой, чьи комментарии по вопросу иммиграции привели к логическому итогу: ее заказали. В то утро наемный убийца, профессионал, известный в определенных кругах под кличкой Тигр, предпринял уже третью попытку. В случае успеха голосование по предложенному ею консервативному законопроекту в голландском парламенте было бы, скорее всего, сорвано.

Как именно продление существования данного политика, женщины, построившей карьеру на потворстве перепуганным фермерам и оголтелым расистам, играет на руку его стране, он не знал. «Сохранить империю, — не раз говаривал Грейнджер, — в десять раз труднее, чем ее построить».

В его профессии рациональные обоснования не важны — у исполнителя свои мотивы и доводы. И все же…

«Что я здесь делаю?» — подумал он в какой-то момент, прижимая к полу вопящую от страха дамочку, пряча голову от разлетающихся осколков стекла и слушая сухой треск оконной рамы. Он даже оперся ладонью о пол и начал подниматься, чтобы взглянуть смерти в лицо, но тут, посреди всего этого ада, услышал веселый рингтон своего сотового. Он убрал руку, достал телефон, увидел, что звонит Грейнджер, и крикнул, перекрывая шум:

— Что?

— Течет река мимо Евы, — сказал Том Грейнджер.

— И Адама.[1]

Хитрец Грейнджер брал в качестве паролей первые строчки из романов. В данном случае смысл послания сводился к тому, что его ждет новое задание. Вот только он сам не ждал ничего нового. На протяжении многих лет жизнь его складывалась в неумолимую, отупляющую однообразием череду городов, отелей, подозрительных лиц. Настанет ли когда-нибудь всему этому конец?

Он дал отбой, приказал вопящей старушке оставаться на месте и поднялся. Поднялся, но не умер. Пули больше не свистели, стрельба прекратилась, и ей на смену пришел вой полицейских сирен.

— Словения, — сообщил Грейнджер позднее, когда доставил подопечную в палату представителей. — Портороз, городок на побережье. У нас там кейс с денежками налогоплательщиков и посольский цээрушник, Фрэнк Додл. Оба пропали.

— Мне нужен перерыв, Том.

— Считай, получил отпуск. Твоим контактом будет Энджела Йейтс — она работает в офисе Додла. Ты ее знаешь. Потом можешь задержаться и отдохнуть.

Грейнджер еще что-то говорил, как всегда объясняя задание с минимумом деталей, а у него вдруг ни с того ни с сего разболелся желудок. Боль была острая и не унялась до сих пор.

Если непреложный закон бытия есть продление оного, то не следует ли рассматривать противоположное как своего рода преступление?

Нет. Признание самоубийства преступлением означало бы, что природа различает добро и зло, когда в действительности ее заботит лишь поддержание равновесия.

Может быть, дело именно в этом, в нарушении баланса. Он просто съехал, соскользнул на краешек коромысла. Такое вот до нелепости неуравновешенное создание. И с какой стати Природе одаривать его своими милостями? Разумеется, она тоже желает его смерти.

— Сэр? — Крашеная блондинка стюардесса вежливо улыбнулась. — Ваш ремень.

Он растерянно моргнул.

— А что такое?

— Пристегнитесь, пожалуйста. Мы заходим на посадку. Это ради вашей безопасности.

Он едва не рассмеялся, однако пристегнулся — не спорить же. Потом сунул руку в карман, достал белый конвертик с купленными в Дюссельдорфе таблетками и проглотил две штуки декседрина. Жить или умирать — это одно, но сейчас от него требовалась максимальная собранность.

Швейцарский бизнесмен наблюдал за соседом с откровенной подозрительностью.


Миловидная круглолицая брюнетка за поцарапанным пуленепробиваемым стеклом смотрела так, словно ждала именно его. Он попытался представить себя на ее месте. Что она видит? Наверное, обратила внимание на большие руки. Пальцы уже немного дрожали после декседрина, и если она заметит это, то, может быть, подумает, что он подсознательно исполняет какую-нибудь сонату.

Он протянул потрепанный американский паспорт, пересекший больше границ, чем иные дипломатические. Может, примет его за гастролирующего пианиста. Чуточку бледноват, слегка вспотел после перелета. Покрасневшие глаза. Скорее всего, заподозрит авиафобию, боязнь полетов.

Он выжал из себя улыбку, чем стер с лица брюнетки выражение профессиональной скуки. Вообще-то она и впрямь была мила, и он хотел показать, что рад столь приятному приему.

Паспорт поведал брюнетке немногое: рост — пять футов, одиннадцать дюймов, родился в июне 1970-го — тридцать один год. Пианист? К сожалению, род занятий в американских паспортах не указывается. Брюнетка посмотрела на него внимательно и заговорила с легким, выдававшим неуверенность акцентом.

— Мистер Чарльз Александер?

Он поймал себя на том, что озирается по сторонам — паранойя в чистом виде, — и улыбнулся еще раз.

— Верно.

— Вы по делам или в качестве туриста?

— Я турист.

Брюнетка подержала паспорт под ультрафиолетовой лампой и, взяв штемпель, приготовилась сделать отметку на одной из немногих чистых страничек.

— Надолго в Словению?

Мистер Чарльз Александер улыбнулся ей ясными зелеными глазами.

— На четыре дня.

— Если хотите отдохнуть, стоит задержаться по меньшей мере на неделю. Здесь много достопримечательностей.

Еще раз блеснув улыбкой, он качнул головой.

— Возможно, вы и правы. Посмотрим, как сложится.

Получив ожидаемые ответы, брюнетка приложила штемпель и протянула паспорт.

— Добро пожаловать в Словению.

Он прошел через багажный зал, где пассажиры, прилетевшие тем же рейсом Амстердам — Любляна, еще скучали с пустыми тележками возле пустой карусели. Никто не обращал на него внимания, и он перестал вертеть головой, словно обкурившийся ишак. Причиной нервозности были боль в животе и декседрин. Таможенников на месте не оказалось, и он прошел прямиком к автоматически открывшимся перед ним стеклянным дверям. Небольшая толпа встречающих, колыхнувшаяся было при его появлении, тут же утратила интерес, признав в нем чужого. Он ослабил галстук.

В последний раз Чарльз Александер приезжал в Словению несколько лет назад, и тогда его звали… как-то по-другому, но то имя было таким же фальшивым, как и нынешнее. Тогда страна еще праздновала победу в десятидневной войне, позволившей ей выйти из состава Югославской федерации. Приютившаяся под боком у Австрии, Словения всегда ощущала себя чужой в том сшитом на скорую руку объединении, нацией скорее германской, чем балканской. Остальная Югославия обвиняла словенцев — и не без основания — в снобизме.

Энджелу Йейтс он заметил еще из здания аэропорта — она стояла за дверью, у тротуара, к которому то и дело подкатывали машины. На ней были слаксы и синий венский блейзер, в руке сигарета. Он не стал подходить, а отыскал туалет и посмотрел на себя в зеркале. Бледность и потливость никакого отношения к авиафобии не имели. Он стащил галстук, освежился и вытер покрасневшие уголки глаз — лучше не стало.

— Извини, что заставил так рано подняться, — сказал он, выйдя на улицу.

Энджела вздрогнула, в лавандовых глазах на мгновение отразился страх, но уже в следующий момент губы ее тронула усмешка. Выглядела она усталой, хотя по-другому и быть не могло — чтобы успеть на встречу, бедняжке пришлось провести за баранкой не менее четырех часов и, следовательно, выехать из Вены около пяти. Она отбросила недокуренную сигарету — «Давидофф», — ткнула его кулачком в плечо и обняла. В запахе табака было что-то уютное.

Энджела отстранилась.

— Проголодался.

— Слабо сказано.

— И выглядишь жутко.

Он пожал плечами. Энджела, прикрывшись ладошкой, зевнула.

— Дотянешь? — спросил он.

— Поспать не получилось.

— Примешь что-нибудь?

Энджела тут же посерьезнела.

— Все еще глотаешь амфетамины?

— Только в крайнем случае, — соврал он. Оправдания для последней дозы не было никакого, кроме того, что очень хотелось, и теперь, когда его трясло от возбуждения, он с трудом удерживался, чтобы не проглотить остальное. — Дать одну?

— Ох, оставь.

Они перешли подъездную дорогу, битком забитую спешащими такси и отправляющимися в город автобусами, и спустились по бетонным ступенькам к парковочной площадке.

— Ты все еще Чарльз? — понизив голос, спросила Энджела.

— Да, уже почти два года.

— Дурацкое имя. Слишком аристократическое. Я так тебя называть не буду.

— Постоянно прошу дать другое. В прошлом месяце был в Ницце, так какой-то русский уже слышал о Чарльзе Александере.

— Неужели?

— Чуть меня не убил.

Она улыбнулась, будто услышала шутку, но он не шутил. А вот болтать не следовало. Энджела ничего не знала о его задании, и знать ей не полагалось.

— Расскажи о Додле. Давно с ним работаешь?

— Три года. — Она достала ключи и несколько раз нажала на черную кнопочку — стоявший неподалеку серый «пежо» мигнул в ответ. — Фрэнк — мой босс, но сильно не прижимает. В посольстве нас немного. — Она помолчала. — Одно время даже пытался ко мне подкатиться. Представляешь? Как будто ослеп.

В голосе ее прорезались резкие, почти истеричные нотки. Он даже испугался — как бы не расплакалась, — и все равно спросил:

— И что думаешь? По-твоему, он мог?

Энджела открыла багажник.

— Конечно нет. На подлость Фрэнк Додл никогда бы не пошел. Трусоват был, это да. И одеваться не умел. Но не подличал. Нет, денег он не брал.

Чарльз забросил в багажник сумку.

— Ты говоришь о нем в прошедшем времени.

— Я просто боюсь.

— Чего?

Она раздраженно нахмурилась.

— Того, что его уже нет. А ты что подумал?
2 

Машину Энджела водила теперь осторожно, что и неудивительно — ведь она провела в Австрии два года. Живи она в Италии или даже в Словении, вряд ли обращала бы внимание на раздражающе частые ограничительные знаки и мигала бы перед каждым поворотом.

Он попытался ослабить напряжение, вспомнив старых лондонских друзей, знакомых по тем временам, когда они оба числились в тамошнем посольстве в качестве каких-то «атташе». Тогда ему пришлось спешно уехать, и Энджела знала лишь, что его новая работа в некоем неназванном департаменте Компании[2] требует постоянной смены имени и что его начальником снова стал их прежний босс, Том Грейнджер. Остальные верили официальной версии, согласно которой его уволили.

— Бываю там иногда, — сказала Энджела. — Когда приглашают на вечеринки. Но знаешь, они все такие скучные, эти дипломаты. В них есть что-то жалкое.

— Неужели? — усмехнулся он, хотя и понял, что она имеет в виду.

— Такое впечатление, что эти ребята живут в своем маленьком поселке, за колючей проволокой. Делают вид, что никого к себе не пускают, а на самом деле это они под замком.

Сказано было хорошо, и ему снова вспомнился Том Грейнджер с бредовыми сравнениями Штатов с Империей, мол, они — римские заставы во враждебном окружении.

Свернув на шоссе А-1, Энджела перешла наконец к делу.

— Том тебя просветил?

— В общих чертах. Закурить можно?

— Только не в машине.

— Эх…

— Расскажи, что знаешь, а я дополню.

За окном мелькали сосны, лес сгущался. Он коротко передал суть разговора с Грейнджером.

— Сказал, что твоего Фрэнка Додла отправили сюда с кейсом, битком набитым деньгами. О какой сумме идет речь, не уточнил.

— О трех миллионах.

— Долларов?

Она кивнула, не отводя глаз от дороги.

— В последний раз его видели в отеле «Метрополь» в Порторозе словенские коллеги. В номере. Потом Фрэнк исчез. — Он замолчал, ожидая, что Энджела заполнит пробелы, однако она ничего не сказала, полностью сосредоточившись на дороге. — Добавить ничего не хочешь? Например, кому предназначались деньги?

Она качнула головой, но вместо ответа включила радио. Станцию выбрала, должно быть, еще по пути из Вены, какой-то словенский поп. Полная жуть.

— И, может быть, объяснишь, почему нам пришлось узнавать о его местонахождении от парней из САРБ,[3] а не от наших.

Энджела добавила звука — салон заполнили музыкальные изыски местных тинейджеров — и лишь затем заговорила. Пришлось наклониться, перегнувшись через рычаг коробки передач, чтобы что-то услышать.

— Не могу сказать точно, откуда исходили инструкции, но нам их передали из Нью-Йорка. Точнее, из офиса Тома. Фрэнка он выбрал по вполне очевидным причинам. Ветеран с безупречным послужным списком. Без честолюбивых устремлений. Никаких проблем с выпивкой, скомпрометировать не на чем. Именно такому и можно доверить три миллиона. Что еще важнее, его здесь знают. Если бы словенцы и заметили Фрэнка на курорте, подозрений бы не возникло. В Порторозе он бывает каждое лето, отдыхает, хорошо говорит по-словенски. — Она усмехнулась. — Иногда даже заводил с ними беседы. Том не рассказывал? Однажды, приехав в очередной раз, увидел в сувенирной лавке знакомого агента САРБ и купил ему в подарок игрушечный парусник. Фрэнк такой.

— Мне нравится его стиль.

Энджела бросила на него выразительный взгляд, давая понять, что ирония в данном случае неуместна.

— Предполагалось, что никаких затруднений возникнуть не должно. В субботу, то есть два дня назад, Фрэнк должен был отнести деньги на пристань, встретить человека, обменяться паролями и передать кейс. Взамен получить адрес. Потом найти платный телефон, позвонить мне в Вену, прочитать адрес и вернуться домой.

Песня закончилась, и юный диджей прокричал что-то насчет «hot hot hot band», которую они только что прослушали, и тут же перескочил на следующий номер, приторную до отвращения балладу.

— Почему его никто не прикрывал?

— Кто-то прикрывал. — Энджела посмотрела в зеркало заднего вида. — Да, Лео Бернард. Ты встречался с ним в Мюнхене, помнишь? Пару лет назад.

Чарльз помнил — плотный парень, кажется, из Пенсильвании. В Мюнхене он прикрывал их во время совместной с БНД[4] операции по ликвидации египетской наркошайки. Проверить бойцовские способности Лео не получилось, но Чарльз помнил, что в его присутствии чувствовал себя намного увереннее.

— Да, забавный парень.

— Ну, теперь-то он уже мертв. — Энджела снова бросила взгляд в зеркало. — Нашли в собственном номере, над Фрэнком, этажом выше. — Она вздохнула. — Застрелен, похоже, из собственного пистолета, хотя самого оружия мы так и не обнаружили.

— Кто-нибудь что-то слышал?

Энджела покачала головой.

— Нет, у Лео был с глушителем.

Откинувшись на спинку кресла, Чарльз и сам невольно глянул в зеркало. Приглушил звук — певичка с переменным успехом пыталась вытянуть верхнюю «ми», — а потом и вовсе выключил радио. Энджела почему-то старательно умалчивала о главном: зачем кому-то понадобилось платить такие деньги. Ладно, с этим можно подождать. Сейчас важнее представить, как все случилось, выстроить события во временно?й последовательности.

— Когда они прибыли?

— В пятницу, во второй половине дня. Седьмого.

— С какой легендой?

— Никакой новой легенды у Фрэнка не было, его и без того слишком хорошо знали. Лео воспользовался старой. Бенджамин Шнайдер, швейцарец.

— Передача должна была состояться на следующий день, в субботу. В какой части пристани?

— У меня записано.

— Во сколько?

— Вечером. В семь.

— И Фрэнк исчез?..

— В последний раз его видели в четыре утра. В субботу. До этого они пили с Богданом Кризаном, шефом местного отделения САРБ. Они старые знакомые. Около двух часов дня горничная обнаружила тело Лео.

— А что на пристани? Кто-нибудь видел, что происходило на пристани в семь?

Снова взгляд в зеркало.

— Мы опоздали. Словенцы, разумеется, не спрашивали, с чего это Фрэнк покупает им игрушки. А мы узнали про Лео уже после семи. Документы оказались слишком хороши, и швейцарцы целых восемь часов принимали его за своего.

— Три миллиона, и никто не подумал послать еще пару ребят?

Энджела стиснула зубы.

— Может, и проморгали, да только что теперь толку искать виноватых.

Такая вопиющая некомпетентность и удивила Чарльза, и одновременно не стала большим сюрпризом.

— Кто был на связи?

Энджела опять посмотрела в зеркало. Поиграла желваками. На щеках проступил румянец. Значит, вина на ней, подумал Чарльз, но услышал другое.

— Фрэнк решил, что я должна оставаться в Вене.

— То есть идея отправиться на встречу с тремя миллионами и с одним только Лео принадлежала самому Фрэнку Додлу?

— Я знаю его, а ты нет.

Энджела произнесла это, почти не шевеля губами, и Чарльз едва удержался, чтобы не сказать, что и он вполне достаточно знает ее босса. Когда-то, еще в 1996-м, они работали вместе над устранением отошедшего от дел шпиона из одной страны бывшего Восточного блока. Впрочем, Энджеле это знать не полагалось. В знак сочувствия он дотронулся до ее плеча.

— Я не стану докладывать Тому, пока мы не получим кое-какие ответы, ладно?

Она посмотрела на него и наконец-то одарила усталой улыбкой.

— Спасибо, Мило.

— Чарльз, — поправил он.

— Интересно бы знать, у тебя вообще-то есть настоящее имя? — криво усмехнулась Энджела.
3 

Еще час ехали вдоль итальянской границы. С приближением к побережью лес понемногу редел, деревья отступали от шоссе, уже блестевшего в лучах утреннего солнца. Миновали Копер и Изолу. За окном мелькали невысокие кусты, домики в средиземноморском стиле и указатели «Циммер фрай» — «Сдается комната» — едва ли не на каждом повороте. Лишь теперь Чарльз вспомнил, как по-настоящему красив этот крохотный уголок побережья, за который на протяжении многих столетий кто только не дрался.

Справа время от времени открывалась синяя гладь Адриатики; ветерок приносил через открытое окно запах соли. Может быть, и он смог бы найти спасение в таком вот благодатном местечке. Исчезнуть, раствориться и провести остаток лет на море, под жарким солнцем, которое высушит и выжжет из тебя все, что нарушает природное равновесие. Впрочем, мысль эта занимала его недолго, потому что он уже знал наверняка: география ничего не решает.

— Мы не сможем ничего сделать, пока ты не расскажешь остальное, — сказал он.

— Остальное? — Она притворилась, что не понимает. — Что остальное?

— Не что, а зачем. Зачем Фрэнка Додла понадобилось отправлять куда-то с тремя миллионами.

Она ответила, поглядывая в боковое зеркало.

— Из-за одного военного преступника, боснийского серба. Он большая шишка.

Слева промелькнул небольшой розовый отель, и почти тут же им открылся залив Портороз, широкий, сияющий, словно наполненный солнцем.

— Как его зовут?

— Это так важно?

Может быть, и не важно. Караджич, Младич, любой другой, объявленный в международный розыск, — история всегда примерно одна. Все они, как и их противники с хорватской стороны, так или иначе приложили руку к творившемуся в Боснии геноциду, из-за которого некогда тихая и приветливая многонациональная страна стала парией в международном сообществе. В 1996-м, когда Международный суд ООН по бывшей Югославии предъявил им обвинения в преступлениях против человечности, жизни и здоровья мирных граждан, грабежах и убийствах, нарушении правил ведения войны и попрании Женевской конвенции, эти люди ушли в подполье, затаились, скрываемые сторонниками и продажными чиновниками.

— ООН предлагает за них пять миллионов, — заметил Чарльз, глядя на море.

— Да, тот парень и хотел пять, — сказала Энджела, пристраиваясь к длинной очереди машин с немецкими, итальянскими и словенскими номерами. — Но у него ничего не было, кроме адреса, и деньги он потребовал вперед, чтобы успеть скрыться. В ООН ему не поверили и на контакт не пошли, и тогда какой-то умник в Лэнгли решил, что мы купим информацию за три. Такой вот пиар-ход. Слава достается нам, а ООН снова демонстрирует свою некомпетентность. — Она пожала плечами. — Пять или три — в любом случае ты миллионер.

— Что известно об информаторе?

— Нам он ничего о себе не сообщил, но в Лэнгли его вычислили. Некий Душан Маскович, сараевский серб, вступил в милицию в первые дни ее образования. Был одним из тех, кто помогал преступникам, скрывающимся в горах Республики Сербии. Две недели назад порвал с ними и вышел на связь с представительством комитета ООН по правам человека в Сараево. Такие к ним, наверное, каждый день приходят. Вот тогда малыш Душан и позвонил в наше посольство.

— А почему сделку не провернули там же, в Сараево?

Машина едва ползла по улочке, мимо цветочных ларьков и газетных киосков.

— Не хотел брать деньги в Боснии. И даже не хотел держать связь через посольство в Сараево. Был категорически против участия во всем этом кого-либо из бывшей Югославии.

— Не дурак.

— Насколько нам известно, в Хорватии он приобрел моторку и собирался ждать в море до семи часов вечера субботы. Потом подойти незаметно к берегу, произвести обмен и сразу же уйти, пока его не заметят и не заставят зарегистрироваться.

— Понятно.

Живот снова заболел, но теперь у Чарльза было достаточно информации, чтобы представить всех игроков во взаимосвязи.

— Хочешь, чтобы я занялась комнатой?

— Давай сначала сходим на пристань.

Главная пристань Портороза находилась на полпути к построенному в шестидесятые отелю «Словения», название которого — голубое на белом бетоне — несло в себе морской мотив. Они припарковались в стороне от главной улицы и направились к пристани мимо лавчонок, продающих модели парусников и футболки с надписями вроде «Я люблю Словению» и «Мои родители приехали в Словению, и все, что мне досталось…» Семейные отдыхающие поглощали мороженое, взрослые вовсю дымили сигаретами. За магазинчиками растянулись небольшие причалы с покачивающимися на воде лодками.

— Который? — спросил Чарльз.

— Сорок седьмой.

Он шел чуть впереди, засунув руки в карманы и всем своим видом показывая, что, мол, они с подругой здесь только для того, чтобы наслаждаться знойным солнцем и чудесными пейзажами. Ни отдыхающие, ни хозяева моторных и парусных лодок не обращали на них внимания. Время приближалось к полудню, наступала пора сиесты и прохладительных напитков. Немцы и словенцы подремывали на раскаленных палубах, и воздух наполняли лишь голоса не сумевших уснуть детей.

Причал под номером сорок семь пустовал, а вот у сорок девятого стояла крохотная яхта под итальянским флагом. На палубе женщина изрядных габаритов возилась с сосиской.

— Bon giorno![5] — поздоровался Чарльз.

Она вежливо наклонила голову.

Поскольку его итальянский оставлял желать лучшего, Чарльз попросил свою спутницу узнать, когда женщина приехала в Портороз, и Энджела выдала отрывистую очередь, которая постороннему могла бы показаться градом оскорблений. Тем не менее итальянка улыбнулась и, помахав рукой, ответила в том же духе. Обмен репликами завершился благодарным жестом Энджелы.

— Grazie mille.[6]

Чарльз тоже помахал, а когда они отвернулись, наклонился и спросил:

— Ну что?

— Она приехала сюда в субботу вечером. Рядом с их лодкой стояла другая, по ее словам, грязная, но соседи скоро ушли. Примерно в половине восьмого, около восьми.

Сделав еще пару шагов, Энджела заметила, что Чарльз не последовал за ней, а остановился и, подбоченясь, смотрит на пустой причал с маленькой табличкой «47».

— Как по-твоему, вода здесь чистая?

— Бывает и хуже.

Чарльз протянул ей пиджак, расстегнул рубашку и сбросил туфли.

— Ты ведь не собираешься…

— Если встреча вообще состоялась, то прошла она, скорее всего, не так, как планировалось. Если они схватились, что-то вполне могло упасть в воду.

— Или же, — предложила свою версию Энджела, — если Душан, как ты говоришь, не дурак, он вывез тело Фрэнка в открытое море и там сбросил за борт.

Чарльз хотел ответить, что уже вычеркнул Душана Масковича из списка потенциальных убийц, поскольку убивать человека, собиравшегося дать денег за обычный адрес и при том не задавать лишних вопросов, было совершенно не в его интересах, но в последний момент передумал — бессмысленно тратить время на пустые споры.

Он разделся до трусов и, стараясь не морщиться от боли в животе, наклонился, чтобы стащить носки. Майки на нем не было, и под рубашкой обнаружилась бледная грудь — результат недельного пребывания под серым небом Амстердама.

— Если не всплыву…

— На меня не смотри, — покачала головой Энджела. — Я плавать не умею.

— Тогда позови синьору Сосиску, — проговорил Чарльз и, не дожидаясь ответа, солдатиком прыгнул в море. Шок для взбодренных декседрином нервов оказался настолько сильным, что он едва не хлебнул воды. Вынырнул. Вытер лицо. Сверху улыбалась Энджела.

— Что, уже все?

— Не помни? мою рубашку.

Чарльз снова нырнул и открыл глаза.

Солнце стояло почти над головой, так что тени под водой были резкими и четкими. Он увидел грязно-белые днища лодок и, перебирая руками по корпусу номера 49, добрался до кормы и прочного каната, надежно удерживавшего яхту у причала. Отпустив канат, Чарльз погрузился в густую темноту под пирсом. Теперь глаза заменяли руки, и они касались живого: шершавых ракушек, тины, рыбьей чешуи. Он уже хотел подниматься, когда нащупал что-то еще. Тяжелый рабочий ботинок с ребристой подошвой. К ботинку прилагалась нога в джинсовой штанине, туловище. Вода снова едва не прорвалась в рот. Он потянул, но холодный, застывший труп не поддавался.

Чарльз вынырнул, вдохнул поглубже и, пропустив мимо ушей шуточки Энджелы, опять ушел под воду. На этот раз он воспользовался для упора сваями причала, а когда вытянул тело на свет под бортом итальянской яхты и вгляделся в поднятое облачко песка, то понял, почему оно шло так тяжело. Раздувшийся труп чернобородого мужчины был обмотан веревкой и привязан к толстой металлической трубе, похоже, какой-то детали двигателя.

Он всплыл, отдуваясь и фыркая. Вода, еще минуту назад выглядевшая такой чистой и прозрачной, замутилась.


Чарльз сплюнул, вытер рот тыльной стороной ладони. На краю пирса стояла, наклонившись, Энджела.

— А я могу дыхание задержать дольше. Смотри.

— Помоги вылезти.

Она сложила его одежду в аккуратную стопку, опустилась на колени и протянула руку. Через несколько секунд он уже сидел на причале. Ветерок холодил кожу.

— Ну? — спросила Энджела.

— Как выглядит Фрэнк?

Она сунула руку во внутренний карман блейзера и достала небольшую фотографию, которую захватила для поисков пропавшего босса. Снимок был сделан анфас, при достаточном, хотя и жутком освещении, так что черты лица были вполне различимы. Чисто выбритый мужчина, с лысиной, седыми волосами на ушах, лет шестидесяти.

— Бороду с тех пор не отпустил?

Энджела покачала головой и тут же обеспокоенно посмотрела на него.

— Но на последней фотографии Масковича…

Чарльз выпрямился.

— Если только Портороз не захлестнула необъяснимая волна убийств, твой серб на дне.

— Я не…

Он оборвал ее нетерпеливым жестом.

— С САРБ мы еще поговорим. Сейчас тебе нужно в первую очередь позвонить в Вену. Пусть проверят кабинет Фрэнка. Не пропало ли что. Нужно выяснить, что было на его компьютере до того, как он уехал.

Чарльз надел рубашку прямо на мокрое тело, и белый хлопок моментально сделался серым. Энджела достала телефон, но никак не могла набрать номер. Он взял ее за руки и посмотрел в глаза.

— Дело серьезное, понимаешь? Держи себя в руках, пока мы не выясним, что случилось. И давай не будем пока сообщать словенцам о трупе. Мы ведь не хотим, чтобы нас задержали как свидетелей?

Энджела молча кивнула.

Он подобрал пиджак, брюки, ботинки и зашагал по причалу к берегу. Сидевшая на палубе итальянка негромко свистнула.

— Bello.[7]
4 

Полтора часа спустя они снова готовились к отъезду. Чарльз хотел сесть за руль, но Энджела воспротивилась. Конечно, она была в шоке — он не сказал ни слова, и пришлось догадываться самой. Получилось, что ее любезный шеф, Фрэнк Додл, убил Лео Бернарда, убил Душана Масковича и ушел с тремя миллионами американских долларов.

Звонок в Вену только подтвердил эту версию: с компьютера Додла сняли жесткий диск. Приняв во внимание расход энергии, посольский эксперт пришел к выводу, что случилось это примерно в пятницу утром, то есть как раз перед отъездом Фрэнка и Лео в Словению.

И все же, вопреки уликам, Энджела уцепилась за новую теорию: виноваты словенцы. Да, может быть, Фрэнк и взял жесткий диск, но сделал это только под давлением. И угрожали ему старые знакомые из САРБ. Во время встречи с начальником местного отделения спецслужбы Богданом Кризаном в ресторане отеля «Словения» Энджела с откровенным недоверием слушала рассказ старика о том, что они с Фрэнком чуть ли не всю ночь пили в его номере.

— Вы говорите, что навестили Додла. Как это понимать? Вам что, заниматься больше нечем?

Кризан, успешно расправлявшийся с жареными кальмарами, оторвался от тарелки. Угловатое его лицо как будто растянулось, когда он выразительно, чисто по-балкански пожал плечами.

— Мы старые друзья, мисс Йейтс. Старые шпионы. И когда встречаемся, всегда пьем до утра. К тому же, узнав о Шарлотте, я таким образом выразил ему свое сочувствие.

— Кто такая Шарлотта? — спросил Чарльз.

— Жена Фрэнка, — ответил Кризан и сразу поправился: — Бывшая.

Энджела кивнула.

— Да, ушла от него около полугода назад. По-моему, он сильно переживал.

— Трагично, — согласился Кризан.

Теперь картина сложилась почти целиком.

— Как он объяснил вам свой приезд сюда?

— Никак. Я, конечно, спрашивал, и даже не раз, но он только подмигивал. Жаль, уж лучше бы доверился.

— Мне тоже.

— А что, у Фрэнка неприятности? — поинтересовался словенец, не проявляя, впрочем, ни малейшего беспокойства.

Чарльз покачал головой. У Энджелы зазвонил сотовый, и она вышла из-за стола.

— Злая женщина, — кивнул ей в спину Кризан. — Знаете, как называл ее Фрэнк?

— Нет.

— Мое голубоглазое чудо. — Словенец усмехнулся. — Приятный парень, но на лесбиянок у него совсем нюха не было.

Кризан снова занялся кальмарами, и Чарльз придвинулся поближе.

— И больше ничего сказать не можете?

— Трудно что-то сказать, когда вы не объясняете, в чем дело. — Он задумчиво пожевал. — Впрочем, нет. Я не заметил ничего необычного.

Возле двери, прижимая ладонь к уху, чтобы лучше слышать звонящего, стояла Энджела. Чарльз поднялся, протянул руку.

— Спасибо за помощь.

— Если у Фрэнка неприятности, — глядя ему в глаза, произнес Кризан, — надеюсь, вы обойдетесь с ним по справедливости. Столько лет служил стране, а если и допустил оплошность на склоне лет, кто его осудит? — Он снова пожал плечами и отпустил руку. — Невозможно всегда оставаться на высоте. Мы же не боги.

Предоставив Кризану философствовать наедине с собой, Чарльз направился к Энджеле. Она как раз закончила разговор и выглядела явно расстроенной.

— Что случилось? — спросил он.

— Звонил Макс.

— Кто?

— Ночной дежурный в посольстве. Вечером в пятницу один из осведомителей Фрэнка дал информацию о русском бизнесмене, за которым мы ведем наблюдение. Как у них говорят, большой олигарх. Роман Угримов.

Об Угримове Чарльз слышал. Влиятельный бизнесмен покинул Россию, чтобы спасти собственную шкуру, но сохранил там хорошие контакты и теперь вел дела по всему миру.

— Что за информация?

— Насчет того, что Угримов педофил. Такие сведения чаще всего используются для шантажа.

— Может быть, всего лишь совпадение.

Они вышли в розовато-лиловый, напоминающий о недавнем социалистическом прошлом вестибюль, где три сотрудника САРБ терпеливо дожидались шефа.

— Может быть, но только вчера Угримов переехал в новый дом. В Венеции.

Чарльз снова остановился, и Энджеле пришлось возвращаться. Глядя в сияющее на солнце окно, он словно видел, как складываются последние фрагменты мозаики.

— Это совсем близко, почти рядом. А если есть моторка, вариант просто идеальный.

— Да, но…

— Что в первую очередь требуется человеку, укравшему три миллиона долларов? — перебил ее Чарльз. — Новое имя. Человек с такими связями, как у Романа Угримова, легко обеспечит любыми документами. Если только хорошенько его попросить.

Энджела молча уставилась на него.

— Еще один звонок, — продолжал Чарльз. — Пусть кто-нибудь свяжется с портовыми службами в Венеции. Нужно выяснить, не обнаружено ли в последние два дня брошенных моторок.

Ответа ожидали в кафе, которое так еще и не приспособилось к обслуживанию иностранцев, деливших теперь с местными тридцатимильную береговую линию. За оцинкованной стойкой толстуха в передничке с пятнами от кофе и пива разливала темное «Лашко» зашедшим перекусить портовым рабочим. На просьбу принести капучино барменша отреагировала с заметным раздражением, и в результате Энджела получила чашку чересчур сладкого напитка из пакетика. Чарльз убедил ее просто проглотить содержимое, а потом спросил, почему она не рассказала, что от Фрэнка ушла жена.

Энджела сделала еще глоток и скривилась.

— Многие разводятся.

— Ты ведь понимаешь, какой это стресс. Развод меняет человека. Люди зачастую испытывают сильнейшую потребность перечеркнуть прошлую жизнь и начать все с нуля, — Чарльз потер нос. — Может быть, Фрэнк решил вдруг, что ему стоило бы работать на другую сторону.

— Никакой другой стороны больше нет.

— Ошибаешься, есть. Он сам.

Энджела уже не знала, чему верить. Снова зазвонил телефон, и она, поднося его к уху, сердито покачала головой, злясь на всех сразу — на Фрэнка, Чарльза, на себя саму. Звонили из офиса Компании в Риме. В субботу утром в районе доков Лидо была обнаружена моторная лодка с регистрационными номерами Дубровника.

— Говорят, со следами крови, — сообщил шеф римского бюро.

Нужно было спешить, и Чарльз попросил пустить его за руль. В ответ Энджела показала средний палец.

В итоге он все-таки добился своего, потому что едва выехали из города, как она пустила слезу. Чарльз заставил ее съехать на обочину и поменяться местами. Уже вблизи итальянской границы Энджела попыталась объяснить свое истеричное поведение.

— Тяжело. Годами учишься доверять людям. Не всем, конечно, немногим… чтобы хоть как-то держаться на плаву. И как только начинаешь им доверять, обратного пути уже нет и быть не может. Потому что иначе с работой просто не справишься.

Чарльз воздержался от комментариев, но подумал, что, может быть, в этом и его собственная проблема. Он уже давно перестал доверять кому-либо, кроме человека, который звонил и давал ему задания. Возможно, человеческая психика просто не рассчитана на такой уровень подозрительности.

По ту сторону итальянской границы Чарльз достал мобильный и набрал номер. Разговор с Грейнджером занял несколько секунд, после чего он выслушал и повторил полученную информацию.

— Скуола веккиа делла Мизерикордиа. Третья дверь.

— Это еще что? — спросила Энджела.

Чарльз набрал второй номер. После трех или четырех гудков в трубке послышался настороженный голос Богдана Кризана.

— Да?

— Отправляйтесь к причалу напротив отеля «Словения». Номер сорок семь. Под пирсом найдете боснийского серба по имени Душан Маскович. Вы поняли?

Кризан тяжело задышал.

— Это касается Фрэнка?

Чарльз дал отбой.
5 

До Венеции добрались за три часа. Взяли водное такси, мотоскафо, и к половине шестого прибыли в доки Лидо, где их встретил угрюмый молодой карабинер с печальными усами — венецианцев предупредили о гостях, однако никто не просил устраивать им торжественный прием. Карабинер молча поднял красную ограждающую ленту, но на борт подниматься не стал. В грязной, заваленной запасными частями каюте нашлись бумаги, подтверждавшие, что суденышко зарегистрировано в Дубровнике, а в углу, на полу, обнаружилось бурое пятно засохшей крови.

Долго задерживаться не стали. Единственным, что Фрэнк Додл оставил на лодке, были его отпечатки и хронология убийства. Стоя посреди кабины, Чарльз поднял руку с воображаемым пистолетом.

— Стреляет в него здесь, потом оттаскивает тело туда. — Он присел на корточки возле масляного пятна со следами крови. — Железку привязал либо на лодке, либо уже в воде. Не важно.

— Не важно, — согласилась Энджела.

Гильз не нашли. Может быть, все гильзы остались в заливе Портороза, а может, Фрэнк, как и положено, собрал их, но при этом почему-то не удосужился стереть отпечатки пальцев. Запаниковал? Не исключено. Впрочем, это не имело значения.

Они поблагодарили карабинера, который, пялясь на груди Энджелы, нашел в себе силы пробормотать: «Prego».[8] Водителя такси отыскали на причале, где бедняга томился в ожидании с незажженной сигаретой между пальцами. Солнце уже садилось. Он сообщил, что счетчик намотал на сто пятьдесят тысяч лир, и заметно обрадовался, когда ни один из пассажиров не стал возражать.

Еще через двадцать минут они возвратились по Гранд-каналу в район Каннареджо, где с недавних пор обосновался русский бизнесмен Роман Угримов.

— Занимается едва ли не всем, — объяснила Энджела. — Вкладывает деньги в России, в Австрии, даже в Южной Африке золотую шахту купил.

Мимо прошел вапоретто с туристами. Чарльз проводил его взглядом.

— Так значит, в Вену перебрался два года назад?

— Два года назад мы начали расследование. Как обычно, грязи много, но ничего не липнет.

— Охраняют надежно?

— Очень. Фрэнк хотел добыть улики, чтобы обвинить его в педофилии. Угримов повсюду разъезжает с тринадцатилетней племянницей. Да только никакая она не племянница. Мы в этом уверены.

— Ты сказала, много грязи. Откуда?

Лодка качнулась, и Энджела, чтобы устоять на ногах, ухватилась за борт.

— Фрэнку удалось найти источник. Работать он умеет.

— Вот это меня и беспокоит.

Сошли на Ка'д'Оро. Чарльз расплатился с водителем, добавил щедрые чаевые, и они двинулись через толпы стекающихся к дворцу туристов в лабиринт менее известных улочек и переулков. После недолгих блужданий им повезло найти открытое пространство, именовавшееся площадью Рио терра Барба-Фруттариол.

Палаццо Романа Угримова представляло собой запущенное, но сохранившее старинную красоту высокое угловое здание с длинной крытой террасой, выходившей на боковую улицу.

— Впечатляет, — заметила Энджела, разглядывая дом из-под козырька ладони.

— В таких домах живет немало бывших кагэбэшников.

— Кагэбэшников? — Она посмотрела на Чарльза. — Ну конечно же, ты его знаешь. Откуда?

Он как будто смутился на секунду, отвел глаза, даже дотронулся до лежащего в кармане пакетика с декседрином.

— Так, по слухам.

— Понятно, — кивнула Энджела. — Не мое дело.

Спорить Чарльз не стал и отделался молчанием.

— Тогда и говорить сам будешь?

— Лучше ты. У меня с собой и удостоверения нет.

— Страньше и страньше, — проворчала Энджела, нажимая кнопку звонка.

Дверь открыл лысый, будто списанный с киношного секьюрити охранник со свисающим из уха проводком. Энджела предъявила удостоверение сотрудника государственного департамента. В ответ на просьбу поговорить с Романом Угримовым верзила сказал что-то по-русски в спрятанный на лацкане пиджака микрофон, выслушал инструкции и жестом предложил гостям проследовать за ним по плохо освещенной и довольно крутой каменной лестнице. Наверху он отпер тяжелую деревянную дверь.

Апартаменты Угримова как будто перенеслись в Венецию с Манхэттена. Сверкающие деревянные полы, современная дизайнерская мебель, плазменный телевизор и двойная раздвижная дверь, ведущая на длинную террасу, с которой открывался панорамный вид на вечернюю Венецию с Гранд-каналом. Дух захватило даже у Чарльза.

Сам Угримов сидел перед стальным столом на стуле с высокой спинкой и читал что-то на экране ноутбука. При виде гостей он изобразил удивление, улыбнулся и, поднявшись из-за стола, шагнул к ним с протянутой рукой.

— Первые гости в моем новом доме. — По-английски хозяин изъяснялся легко и уверенно. — Добро пожаловать.

На вид ему было лет пятьдесят — высокий, с седыми вьющимися волосами и ослепительной улыбкой. Тяжелый, как и у Чарльза, взгляд сочетался в Угримове с легкостью, стремительностью, какой-то юношеской энергичностью.

После взаимных представлений он усадил их и первым перешел к делу.

— Итак, чем могу помочь нашим американским друзьям?

Энджела протянула фотографию Фрэнка Додла. Угримов надел широкие очки «Ральф Лорен» и внимательно посмотрел на снимок, слегка наклонив его в слабеющем вечернем свете.

— И кто это может быть?

— Он работает на американское правительство.

— То есть на ЦРУ?

— Мы из посольства. Этот человек пропал три дня назад.

— Вот как. — Угримов протянул фотографию. — Неприятное дело.

— Так и есть. Уверены, что он не появлялся у вас?

Угримов повернулся к телохранителю.

— Николай, у нас были другие посетители? — спросил он по-русски.

Николай выпятил нижнюю губу и покачал головой.

Угримов пожал плечами.

— Боюсь, ничем не могу вам помочь. А почему вы думаете, что он мог появиться здесь? Разве я должен его знать?

— До исчезновения он собирал о вас информацию, — сказала Энджела.

— Вот как, — повторил русский и поднял палец. — Хотите сказать, что сотрудник американского посольства в Вене проявлял интерес к моей частной жизни и бизнесу?

— Вы бы обиделись, если бы они вами не заинтересовались, — сказал Чарльз.

Угримов усмехнулся.

— О'кей. Позвольте вас угостить. Или вы на работе?

— Мы на работе, — к неудовольствию Чарльза, подтвердила Энджела и, поднявшись, подала хозяину визитную карточку. — Если мистер Додл все же свяжется с вами, пожалуйста, позвоните мне.

— Обязательно, — Угримов посмотрел на Чарльза. — До свидания, — сказал он по-русски.

Чарльз повторил русскую фразу.

Спустившись по лестнице, они вышли на улицу и снова окунулись в неподвижный влажный воздух.

Энджела зевнула.

— И что это было?

— Что?

— Откуда он знает, что ты говоришь по-русски?

— Повторяю, мне нужно новое имя. — Чарльз огляделся. — Русская община не так уж и велика.

— Но и не мала, — возразила Энджела. — А что ты высматриваешь?

— Вот. — Он не стал указывать, а только кивнул в сторону небольшого знака на углу. — Видишь, остерия. Давай-ка прогуляемся туда. Поедим, а заодно и понаблюдаем.

— Ты ему не веришь?

— Такому человеку? Даже если Додл и приходил к нему, он никогда в этом не признается.

— Ладно. Ты, если хочешь, наблюдай, а мне нужно поспать.

— А если таблетку?

— Первая бесплатно? — Она отвернулась, пряча зевок. — У нас в посольстве проверяют на наркотики.

— Тогда оставь мне хотя бы сигаретку.

— Когда это ты начал курить?

— Я уже бросаю.

Энджела вытряхнула из пачки сигарету, но, перед тем как отдать ее Чарльзу, спросила:

— Скажи, это химия или работа сделали тебя таким?

— Каким?

— Или, может, все дело в именах. — Она протянула сигарету. — Может быть, из-за них ты такой равнодушный… холодный. Когда тебя звали Мило, ты был другим.

Он моргнул, но слов для ответа не нашлось.
6 

Первую часть ночной смены он провел в маленькой остерии, поглядывая в окно дома на Барба-Фруттариол, и не спеша расправлялся с чичетти, блюдом из морепродуктов и жаренных на гриле овощей, попивая прекрасное кьянти. Скучающий бармен пытался было завести разговор, но Чарльз отмалчивался, и даже когда тот заявил, что Джордж Майкл «бесспорно, лучший в мире певец», не стал ни соглашаться, ни спорить. Болтовня бармена постепенно слилась с прочими звуками, составлявшими унылый фоновый шум.

Коротать время помогла оставленная кем-то «Геральд трибюн». Полистав страницы, Чарльз обратил внимание на заявление министра обороны США Дональда Рамсфельда о том, что «по некоторым оценкам, мы не в состоянии отследить транзакции на сумму 2,3 триллиона долларов», то есть примерно четверть бюджета Пентагона. Сенатор Натан Ирвин из Миннесоты прокомментировал признание однопартийца так: «Сущий позор». Впрочем, даже эта скандальная история отвлекла его лишь на пару минут. Закрыв газету, Чарльз отложил ее в сторону.

Мысли о самоубийстве его больше не посещали, зато вспомнилась мать с ее излюбленной темой Большого Голоса, которую она обсуждала с ним во время редких визитов в далекие уже семидесятые, когда Чарльз был еще мальчишкой и жил в Северной Каролине. «Присмотрись ко всем, и ты увидишь, что руководит людьми. Маленькие голоса — телевидение, политики, священники, деньги. Эти маленькие голоса заглушают Большой Голос, который звучит для нас всех, но — послушай меня — они ничего не значат. Они только обманывают. Понимаешь?»

Чарльз был слишком юн, чтобы что-то понимать, и слишком взросл, чтобы признать свое невежество. Визиты матери не отличались продолжительностью, так что объяснить толковее она не успевала. Да и полночь, когда она, объявившись внезапно, стучала в окно и вытаскивала его в ближайший парк, — не самое лучшее время для умственной работы.

— Я твоя мать. Мамочкой ты меня не называй. Я не допущу, чтобы тебя что-то угнетало, но и не позволю, чтобы ты угнетал меня этим словом. И Эллен меня тоже не называй — это мое рабское имя. Мое свободное имя — Эльза. Можешь так меня назвать?

— Эльза.

— Отлично.

В раннем детстве он воспринимал эти визиты как сны — сны, в которых мать-призрак являлась к нему с короткими поучениями. За год таких посещений набиралось три или четыре; когда ему было восемь, она приехала на целую неделю и, приходя по ночам, говорила почти исключительно о его освобождении. Мать объяснила, что, когда он подрастет, когда ему исполнится двенадцать или тринадцать, она заберет его с собой, потому что к тому времени он уже будет в состоянии воспринять доктрину тотальной войны. Войны с кем? С маленькими голосами. Мало что понимая, Чарльз ждал этого с нетерпением — исчезнуть с ней в ночи! Не довелось. После той тревожной и волнительной недели сны прекратились и больше не возвращались, и только много позднее он узнал, что она умерла, так и не успев привести его в стан единомышленников. Умерла в немецкой тюрьме. Покончила с собой.

Был ли то Большой Голос? Не он ли, придя из каменных стен штуттгартской тюрьмы Штамхайм, убедил ее снять тюремные штаны, привязать одной штаниной к решеткам на двери, другой обмотать шею и сидеть в ожидании смерти с решимостью уверенного в собственной правоте зелота?

Решилась бы она на такой шаг, если бы сохранила свое настоящее имя? Смогла бы поступить так, если бы осталась матерью? А он сам? Прожил бы последние семь лет или предпочел умереть, если бы удержал собственное имя?

Вот так, снова мысли о самоубийстве.

Ресторан закрылся в десять. Он еще раз проверил переднюю дверь палаццо Угримова, потом пошел на запад, то и дело упираясь в тупики, пока не добрался до портиков на скуола веккья делла Мизерикордия. Следуя указаниям Грейнджера, отыскал третью дверь и, стараясь не обращать внимания на пробудившуюся боль в животе, лег на мостовую и свесился над каналом.

Было темно, так что действовать пришлось на ощупь. Проведя ладонью по стене, он нашел камень, отличный от остальных. Тайникам было за пятьдесят, и в архитектуре послевоенной Европы они появились стараниями только что вылупившегося на свет ЦРУ. Замечательная прозорливость. Многие были раскрыты, другие пришли в негодность из-за некачественной работы, но те, что случайно сохранились, оказались как нельзя кстати. Чарльз закрыл глаза. Под нижним краем камня находился засов. Он вытащил его, и камень сам упал в руку. В открывшемся углублении пальцы нащупали увесистый предмет, завернутый в толстую водонепроницаемую пленку. Чарльз достал пакет, торопливо сорвал пленку и обнаружил заряженный «Вальтер-Р99» с запасной обоймой, все как новенькое.

Поставив на место камень-крышку, он вернулся на Барба-Фруттариол и несколько раз прошелся вокруг палаццо по темным, притихшим улочкам, посматривая на переднюю дверь и освещенную террасу. Ему даже удалось заметить Угримова, его телохранителя Николая и девушку с прямыми длинными волосами. «Племянница». Выходившие через переднюю дверь охранники неизменно возвращались — с пакетами и бутылками, а один принес даже деревянный хумидор. Где-то после полуночи заиграла музыка — к его удивлению, опера.

Бродячие коты чужака презрительно игнорировали, а вот компания из трех пьянчужек подружиться попыталась. Его молчание отворотило двоих, но третий обнял Чарльза за плечи и даже пустил в ход свои скромные познания из четырех иностранных языков в надежде уяснить, какой же из них подойдет для дальнейшего общения. В порыве всколыхнувшихся внезапно чувств Чарльз врезал ему локтем по ребрам и, зажав ладонью рот, еще два раза кулаком по затылку. После первого тычка бродяга замычал, после второго вырубился. Чарльз поддержал обмякшее тело, потом, проклиная себя, перетащил несчастного через улицу, проволок по мостику над рио деи Санти-Апостоли и уложил на землю в переулке.

Баланс — это слово снова пришло на память, когда Чарльз, сдерживая дрожь, возвращался к палаццо. Без баланса жизнь не стоит даже малейших усилий.

Он выполнял эту работу на протяжении шести… нет, уже семи лет, перебираясь беспрепятственно из города в город, получая инструкции по телефону от человека, которого не видел целых два года. Теперь уже телефон был его хозяином. Иногда работы не было неделями, и тогда Чарльз отсыпался и крепко пил, но когда приступал к работе, его как будто подхватывал неудержимый, несущийся вперед поток. Чтобы остаться на плаву, чтобы продолжать движение, приходилось глотать стимулянты, потому что работа состояла отнюдь не в том, чтобы поддерживать в добром здравии Чарльза Александера. Работа заключалась в обеспечении существования и защите некоей «сферы влияния», а Чарльз Александер и другие ему подобные никого не интересовали и могли катиться ко всем чертям.

Энджела сказала «другой стороны больше нет», но она ошибалась. Другая сторона была многолика: русская мафия, китайская индустриализация, бесхозные ядерные заряды и даже шумные мусульмане в Афганистане, пытавшиеся не дать Вашингтону прибрать к рукам пропитанный нефтью Ближний Восток. Как выразился Грейнджер, каждый, кого империя не в состоянии поглотить или присоединить, должен быть предан проклятию, и поступать с ним следует так же, как поступали с подкатившимися к воротам варварами.

И тут у Чарльза Александера зазвонил телефон.


Интересно, сколько тел устилают дно этих каналов? Мысль о том, чтобы присоединиться к ним, как ни странно, принесла успокоение. Ведь именно из-за смерти смерть не значит ничего, и именно из-за смерти жизнь тоже ничего не стоит.

Сначала закончи работу, сказал он себе. Не дело уходить неудачником. А уже потом…

И не будет больше самолетов, пограничников, таможенников. Не надо будет оглядываться через плечо.

Решение созрело к пяти. Край неба посветлел, предвещая восход солнца, и Чарльз проглотил еще две таблетки декседрина. Его снова трясло. Вспомнилась мать с ее мечтами об утопии, где будут звучать только Большие Голоса. Что бы она подумала о нем? Скорее всего, попыталась бы вправить мозги, ведь всю свою взрослую жизнь он работал на тех, кто чеканил эти коварные, вещающие исподтишка маленькие голоса.

Когда в половине десятого поклонник Джорджа Майкла открыл остерию, Чарльз с некоторым даже удивлением обнаружил в себе признаки жизни. Заказав два эспрессо, он терпеливо ожидал у окна, пока тот приготовит для хмурого клиента панчетту, яичницу и линджини. Завтрак получился восхитительный, но насладиться им в полной мере не удалось: в самый разгар трапезы Чарльз остановился и подался к окну.

К палаццо подходили трое. Охранник Николай, которого он видел накануне, и беременная женщина в сопровождении уже немолодого мужчины. Этот третий был не кто иной, как Фрэнк Додл.

Он набрал номер.

— Да? — ответила Энджела.

— Он здесь.

Чарльз опустил в карман телефон и положил на столик деньги. Бармен, уже обслуживавший пожилую пару, недовольно взглянул на него.

— Не понравилось?

— Не убирайте, я сейчас вернусь.

К тому времени, как Энджела с еще влажными после душа волосами подошла к остерии, гости находились в палаццо уже двенадцать минут. Туристов на улице было немного, всего лишь четверо, да и те, похоже, задерживаться не собирались.

— Оружие есть? — спросил Чарльз, вынимая «вальтер».

Энджела отвела полу жакета — из плечевой кобуры высовывалась рукоятка «ЗИГ-Зауэра».

— Там пусть и остается. Стрелять, если придется, буду я. Я могу исчезнуть, ты — нет.

— Так ты обо мне беспокоишься?

— Да, я беспокоюсь о тебе.

Она поджала губы.

— А еще ты боишься, что я не смогу в него выстрелить. — Взгляд Энджелы остановился на его дрожащей руке. — А вот я не уверена, что ты вообще сможешь в кого-то попасть.

Он стиснул рукоятку «вальтера».

— Не волнуйся, попаду. Иди туда. — Он указал на подворотню напротив входа в палаццо. — Возьмем его в клещи. Додл выходит, мы его арестовываем. Все просто.

— Да, просто, — коротко ответила Энджела и направилась к подворотне.

Туристы тем временем уже скрылись за углом улицы.

Чарльз еще раз посмотрел на руку. Конечно, Энджела права. Она вообще редко ошибается. Так дело не пойдет, у него ничего не получится. Проклятая работа, проклятая жизнь.

Дверь палаццо открылась.

Открыл ее лысый охранник Николай. Сам он не вышел, остался в холле, выпустив на улицу беременную женщину. Взгляд ее метнулся через улицу, и Чарльз отметил, что незнакомка очень красива. Женщина переступила порог и шагнула на мостовую. Появившийся следом Додл взял ее за локоть. Выглядел он на все свои шестьдесят два и, пожалуй, даже больше.

Охранник закрыл за ними дверь, и женщина, обернувшись, сказала что-то Додлу, но тот не ответил. Он смотрел на Энджелу, которая выскочила из укрытия и бежала к нему через улицу.

— Фрэнк! — крикнула она.

Чарльз понял, что опоздал, и тоже побежал, держа «вальтер» в опущенной руке.

— А ведь я люблю ее, тварь! — прогремел с неба мужской голос, и тут же воздух заполнил пронзительный вой, напоминающий свист паровоза.

В отличие от трех других участников этой сцены Чарльз не стал задирать голову, а бросился вперед. Женщина закричала и попятилась. Додл замер на месте. Энджела остановилась и открыла рот, но не издала ни звука. Хлопавшие, как крылья, полы жакета опали. Что-то розовое упало на землю рядом с беременной женщиной. Часы показывали 10.27.

Чарльз тоже остановился. Может, бомба? Но бомбы розовыми не бывают и, когда падают, издают совсем другой, жесткий звук. Или взрываются. Эта розовая штука упала тяжело, но мягко. И тогда до него дошло. Тело. Оно лежало на боку, разметавшись на забрызганных кровью камнях. Та милая девочка, которую он видел прошлым вечером на террасе.

Чарльз поднял голову — терраса была уже пуста. Беременная женщина снова вскрикнула, оступилась и упала.

Фрэнк Додл выхватил пистолет, выстрелил трижды наугад — эхо отскочило от мостовой, — повернулся и побежал. Энджела кинулась за ним.

— Стой! Фрэнк!

Чарльза Александера учили всегда, даже сталкиваясь с непредвиденным, идти к цели, не останавливаться, но то, что он видел и слышал сейчас — мертвая девушка, голос с неба, выстрелы, убегающий Додл, — не укладывалось ни в какие рамки.

И при чем здесь беременная женщина?

Дышать вдруг стало тяжелее, но он все же добрался до нее. Женщина все кричала и кричала. Лицо у нее покраснело, глаза закатились, слова путались.

Странное, неприятное ощущение в груди заставило Чарльза опуститься на мостовую рядом с ней. И только тогда он увидел кровь. Не девушки — та лежала по другую сторону от беременной дамы, — а свою собственную. Кровь вытекала толчками, и на рубашке распускался красный цветок.

Сил не осталось. «Ну и что?» — подумал он. Красные струйки уже просачивались между камнями. «Я умер». Боковым зрением Чарльз видел Энджелу, преследовавшую убегающего Фрэнка Додла.

В неразборчивой звуковой мешанине из криков, стонов и хрипов прозвучала ясная фраза:

— У меня схватки!

Он моргнул, желая сказать: «Извините, я умираю и не могу вам помочь», но прочел отчаяние в напряженном, влажном от пота лице. Она хотела жить. Зачем?

— Мне нужен врач! — прокричала женщина.

— Я… — начал он и огляделся.

Энджела и Додл уже пропали из виду, от них остался только замирающий звук шагов.

— Вызовите же доктора!

Откуда-то издалека донесся треск выстрелов. «ЗИГ-Зауэр». Энджела выпустила три пули.

Чарльз вытащил телефон. Женщина сильно испугалась, поэтому он прошептал: «Все будет хорошо» и набрал 118, номер итальянской «Скорой помощи». Говорить было трудно. Неуклюже, едва ворочая языком, объяснил, что на рио терра Барба-Фруттариол рожает женщина. Кто-то на другом конце линии связи пообещал прислать помощь. Он дал отбой. Кровь уже не сочилась струйками между камней, а собралась в небольшую вытянутую лужицу.

Женщина успокоилась, но дышала тяжело и выглядела глубоко несчастной. Чарльз взял ее за руку, и она сжала пальцы с неожиданной силой. За колышущимся холмиком живота он видел мертвую девушку в розовом. Вдалеке появилась Энджела. Она шла, опустив голову и как будто пошатываясь, словно пьяная.

— Вы кто такой? — спросила беременная незнакомка.

— Что?

Она стиснула зубы, переводя дыхание.

— У вас пистолет.

И верно, он все еще держал в другой руке «вальтер». Чарльз разжал пальцы, и пистолет упал на камни. Перед глазами повисла красная пелена.

— Кто… — Она выдохнула через сжатые зубы. — Кто вы?

Он поперхнулся словами, выдержал паузу и крепко сжал ее ладонь. Со второй попытки получилось лучше.

— Я — Турист, — сказал он и, теряя сознание, свалился на мостовую.

«Нет, уже нет».
Часть 1 Проблемы международного туризма Среда, 4 июля — четверг, 19 июля, 2007 год 
1 

Тигр. Такого рода клички хорошо звучат где-нибудь в Юго-Восточной Азии или Индии, вот почему в Компании долго полагали, что киллер — азиат. Только после 2003-го, когда удалось установить подлинность нескольких оказавшихся в их распоряжении фотографий, стало ясно, что он европеец. И сразу встал вопрос: почему Тигр?

Состоявшие в штате Компании психологи, что неудивительно, разошлись во мнениях. Единственный сохранившийся последователь Фрейда утверждал, что киллер старается скрыть некую сексуальную дисфункцию. Другой искал связь с китайским мифом о тигрятах, в котором рассказывалось о юношах, превращавшихся в тигров, когда они входили в лес. Аналитик из Нью-Мексико выдвинула собственную теорию, согласно которой кличка отражала верования американских индейцев, у которых тигр служил символом уверенности, стремительности и силы.

Мило Уиверу не было до всего этого ровным счетом никакого дела. Тигр, путешествовавший ныне под именем Сэмюеля Рота (израильский паспорт № 6173882, д.р. 6/19/66), прибыл в Соединенные Штаты рейсом Мехико — Даллас, и последние три ночи Мило шел за ним, ночуя в арендованном «шевроле», который ждал его в международном аэропорту Далласа. Следы, порой неясные, стертые, едва читаемые, вели сначала на восток, потом на юг, к пригородам потрепанного ураганом Нью-Орлеана, и затем повернули на север, через Миссисипи. И вот прошлым вечером, ближе к ночи, когда Мило подъезжал к Файетту, из Нью-Йорка позвонил Том Грейнджер.

— Слушай, только что получили сообщение. Сэмюеля Рота взяли в Блэкдейле, Теннесси. По обвинению в домашнем насилии.

— Домашнее насилие. Тогда это не он.

— Описание совпадает.

— О'кей. — Мило прошел взглядом по бьющейся на ветру, заляпанной пятнами от колы карте. Нашел крошечное пятнышко, Блэкдейл. — Дай знать, что я еду. Скажи, пусть переведут в одиночку. Если у них есть такие.

К тому времени, когда Мило въехал в Блэкдейл утром Дня независимости, его попутчиками были скопившиеся за трое суток стаканчики и пакеты из «Макдоналдса», дорожные квитанции, обертки от конфет и две пустые бутылки «Смирнофф», но ни одного окурка — по крайней мере, это обещание жене он сдержал. В распухшем бумажнике лежали другие счета, отмечавшие его маршрут: обеды в далласском «Фаддраккере», барбекю в мотелях Сульфура, Луизиана, и Брукхевена, Массачусетс. Там же хранились квитанции с заправочных станций, где Мило расплачивался по выданной Компанией карточке.

Все говорило о том, что Блэкдейл ему не понравится. Городок просто не дотягивал до привычных стандартов крупного центра начала двадцать первого века. Затерянный средь заросших кудзу пустошей округа Хардеман, он не предвещал ничего хорошего. Что еще хуже, въезжая в это захолустье, Мило с тяжелым сердцем понял, что уже никак не успевает на посвященное Четвертому июля шоу юных талантов в Бруклине, звездой которого обещала стать его дочь.

Впрочем, ему пришелся по вкусу и Блэкдейл, и его шериф, Мэнни Уилкокс. Обливающийся потом, грузный страж порядка проявил поразительное гостеприимство в отношении человека самой презираемой профессии и даже не стал поднимать вопрос юрисдикции или допытываться, какое дело кому-то до его арестанта. Настроение сразу улучшилось. Помогли и два стакана холодного, хотя и чересчур сладкого лимонада, принесенного заместителем шерифа, усатым парнем по имени Лесли. Огромные запасы этого напитка, приготовленного супругой Уилкокса Эйлин, хранились в нескольких десятигаллоновых кулерах. Больной голове Мило именно это и требовалось.

Мэнни вытер пот с висков.

— Мне, как понимаете, понадобится ваша расписка.

— На меньшее я и не рассчитываю, — ответил Мило. — Не расскажете, как вы его взяли?

Уилкокс поднял запотевший стакан. Повел носом. Мило не принимал душ два дня — лицо шерифа только подтвердило сей прискорбный факт.

— Не мы. Его девчонка, Кэти Хендриксон. Шлюшка из Нового Орлеана. Наверно, не понравилось, что он с ней вытворял. Позвонила девять-один-один. Сказала, что парень — убийца. Что избил ее.

— Вот так просто?

— Вот так просто. Забрали прошлым вечером. Думаю, вы оттуда и узнали, из службы спасения. Что мы увидели? Несколько синяков, разбитая в кровь губа. Все свежее. Проверили паспорт. Израильтянин. Потом нашли в машине другой. Итальянский.

— На имя Фабио Ланцетти.

Уилкокс развел руками.

— Ну вот. Только мы его в кутузку, а тут уж ваши парни звонят.

В такое верилось с трудом. Впервые Мило, живший тогда под другим именем, столкнулся с Тигром шесть лет назад, в Амстердаме. В последующие годы Тигра видели — и теряли — в Италии, Германии, Арабских Эмиратах, Афганистане и Израиле. И вот теперь он попался в паршивом мотеле на границе штата Миссисипи. Попался потому, что его сдала луизианская проститутка.

— И больше ничего? — спросил Мило. — Наводку никто не давал? Никто, кроме женщины?

Уилкокс качнул головой, отчего его двойной подбородок слегка затрясся.

— Никто. Но… этот парень, Сэм Рот… имя-то настоящее?

Гостеприимство шерифа заслуживало благодарности.

— Мэнни, мы не знаем его настоящего имени. Каждый раз, когда мы его засекаем, он появляется под другим. Но может, подружка что-то знает? Где она сейчас?

Заметно смущенный, шериф повертел в руках стакан.

— Там, в мотеле. Задерживать ее у нас не было оснований.

— Она тоже мне нужна.

— За ней Лесли сгоняет, — пообещал Уилкокс. — Но… ваш шеф сказал… его и впрямь Тигром кличут?

— Если он тот, за кого мы его принимаем, то да. Так его называют.

— Ну, на тигра он сейчас не больно смахивает, — Уилкокс даже фыркнул. — Скорее на драную кошку. И ходит как-то странно, будто больной.

Мило допил лимонад, и шериф любезно предложил еще.

— Впечатление обманчиво, Мэнни. Помните, в прошлом году, во Франции?

— Их президент?

— Министр иностранных дел. И в Германии, глава исламистской группировки.

— Террорист?

— Религиозный лидер. Машина взорвалась вместе с ним. И потом в Лондоне… тот бизнесмен…

— Тот, что купил авиалинию! — воскликнул Уилкокс, радуясь тому, что сумел вспомнить хотя бы это. — Только не говорите, что его тоже этот тип. Трех человек?

— И это только за прошлый год, а он в деле по меньшей мере десяток лет. — Брови у шерифа поползли вверх, и Мило понял — хватит. Ни к чему пугать людей. — Но, как я уже сказал, мне нужно поговорить с ним. Убедиться, что это он.

Уилкокс побарабанил по столу костяшками пальцев, да так, что стоявший рядом монитор чуть не запрыгал.

— Что ж, пойдемте. Поговорите.
2 

Трех пьяниц и двух нарушителей семейного покоя шериф перевел в общую камеру, так что Сэм Рот остался один в комнатушке из шлакобетонных блоков со стальной дверью. Мило прильнул к зарешеченному окошку. Висевшая под потолком флуоресцентная лампа освещала худой матрас и алюминиевый туалет. Поиски Тигра давно стали для него навязчивой идеей. В 2001-м, оправившись от полученного в Венеции ранения и уйдя из Туризма, Мило решил, что, пока его коллеги ищут самого знаменитого мусульманина в мире, он посвятит себя розыску тех, кого называли «хирургами» терроризма.

Террористические акты уже по определению есть деяния грубые и кровавые. Но если кому-то вроде бен Ладена или аль-Заркави понадобится убрать конкретного человека, он обратится к профессионалу. Среди наемных убийц мало кто мог сравниться с Тигром.

Все последние шесть лет Мило, сидя в своем закутке на двадцать втором этаже офиса Компании, шел по следу киллера, но никогда не подбирался достаточно близко, чтобы арестовать его.

И вот он здесь, человек из прискорбно тощего файла, содержимое которого Мило знал едва ли не наизусть. Сидит на матрасе, прислонившись спиной к стене и вытянув ноги. Сэмюель Рот, он же Хамад аль-Абари, он же Фабио Ланцетти — в Компании знали по меньшей мере еще пять его имен. Задержанный даже не поднял головы, чтобы посмотреть, кто это на него смотрит, а когда Мило вошел в камеру, лишь сложил руки на груди.

Шериф закрыл за ним дверь.

— Сэмюель, — сказал Мило, но подходить не стал, ожидая, пока арестант поднимет глаза.

Лицо в свете флуоресцентной лампы казалось желтоватым и изрезанным тенями, но сходство с тремя фотографиями в файле сомнению не подлежало. На одной, присланной из Абу-Даби, черты человека по имени аль-Абари частично скрывал белый тюрбан. На второй, из Милана, некто Ланцетти был сфотографирован в кафе на Корсо-Семпионе в компании рыжебородого мужчины, идентифицировать которого так и не удалось. Третья, взятая из материала, отснятого системой видеонаблюдения, зафиксировала его появление у мечети во Франкфурте, где он заложил бомбу под черный «мерседес-бенц». И везде тяжелые брови, впалые щеки, черные глаза и высокий, узкий лоб. Иногда усы и борода скрывали часть лица, но сейчас единственной маской была трехдневная щетина. Кожа шелушилась от старого загара.

— Сэмюель Рот. Будем пока называть вас так — легче произносить.

Рот только моргнул в ответ.

— Вы понимаете, почему я здесь. К вашим проблемам с женщинами это отношения не имеет. Мне нужно знать, для чего вы прибыли в Соединенные Штаты.

— Как тебя зовут, ты, мудак? — спросил Рот по-русски.

Мило поморщился. Что ж, придется подыгрывать. По крайней мере, местные парни ничего не поймут.

— Я Мило Уивер из Центрального разведывательного управления, — тоже по-русски ответил он.

Сэмюель Рот усмехнулся, как будто более смешного имени еще не слыхал.

— Что?

— Извини, — сказал Рот, на этот раз по-английски, и поднял руку. — Признаться, не ожидал, что сработает.

Говорил он с легкой запинкой, как человек, принявший лишнего.

— Что сработает?

— Я тебя помню, хотя в последнее время многое забываю.

— Не будете отвечать на вопросы, придется применить спецсредства. Полномочия у меня есть. — Усталые, налитые кровью глаза дрогнули. — Вы сильно рисковали, приехав в Штаты. Причина для этого может быть только одна. Кого планировали убить?

Рот пожевал губу.

— Может, тебя.

— Мы проследили вас от Барселоны. Мехико. Даллас. В Новый Орлеан приехали на арендованной машине. Там же подобрали подружку. Хотели узнать, выжила ли она после «Катрины»? Сменили паспорт на итальянский — Фабио Ланцетти. В Миссисипи опять воспользовались израильским. Хороший трюк, но проходит не всегда.

— Тебе лучше знать.

— Мне?

Сэмюель Рот вытер сухие губы, сдерживая кашель, и заговорил немного глуховато.

— Я много о тебе слышал. Мило Уивер. И не только. Александер. Мне привычнее называть тебя так. Чарльз Александер.

— Не понимаю, о чем вы.

Мило небрежно пожал плечами — за пределами Компании этого никто не должен был знать.

— История у тебя длинная, — продолжал Рот. — И интересная. Был Туристом.

— Все любят отдыхать, путешествуя.

— Помнишь две тысячи первый? До того, как мусульмане расстроили весь бизнес. Амстердам. Тогда меня беспокоили только такие, как ты. Люди, работающие на правительство. Сейчас же… — Он покачал головой.

2001-й Мило помнил лучше, чем многие другие годы, — то был год перемен.

— Я никогда не был в Амстердаме, — соврал он.

— Любопытный ты тип, Мило Уивер. Я видел личные дела многих, но ты… В твоей истории нет… как бы это сказать… нет центра.

— Центра? — Мило сделал два шага вперед.

Тигр устало закрыл глаза.

— Нет мотивации, которая связывала бы события твоего прошлого.

— Почему же? Машины и девочки. У вас разве другая мотивация?

Сэмюелю Роту это, похоже, понравилось. Он снова вытер губы, пряча усмешку, но глаза над загорелыми щеками остались влажными, больными.

— Собственное благополучие тебя определенно не мотивирует, иначе ты был бы где-нибудь еще. В Москве, например. Там об агентах заботятся.

— Так вы русский?

Рот пропустил вопрос.

— Может, просто хочешь быть на стороне победителей? Некоторым нравится прогибаться вместе с историей. Но история — штука верткая. Сегодня — глыба, завтра — груда камней. Нет. — Он покачал головой. — Тут другое. Думаю, ты предан семье. Это больше похоже на правду. У тебя ведь жена и дочь? Тина и… Стефани?

Неожиданно для самого себя Мило выбросил руку, схватил арестованного за ворот рубашки и рывком оторвал от матраса. Теперь, вблизи, он увидел то, чего не видел раньше: розовые язвочки на сухом, шелушащемся лице. Это был не загар. И в дыхании Рота тоже было что-то плохое, больное.

— Они здесь ни при чем, так что их не впутывай, — сказал Мило и разжал пальцы.

Рот упал на матрас, ударившись головой о стену. И как ему удалось так повернуть допрос?

— Я ведь только пытался завязать разговор, — объяснил киллер, потирая затылок. — Для того сюда и приехал. С тобой повидаться.

Мило молча шагнул к двери.

— Ты куда?

Хорошо — в голосе беспокойство. Мило постучал, и один из помощников шерифа тут же завозился с ключом.

— Подожди! — крикнул Рот. — У меня информация!

Мило открыл дверь и, не оборачиваясь — хотя Рот окликнул его еще раз, — вышел из камеры. Вышел и зашагал по коридору. За спиной захлопнулась стальная дверь.
3 

Стоя на полуденной жаре, Мило долго возился с новым служебным телефоном «Нокия», освоить который полностью еще не успел. Отыскав наконец нужный номер, он отошел в сторонку, к припаркованной бело-голубой машине. Собиравшиеся в небе тучи обещали грозу. Гудки оборвались резким вопросом Грейнджера:

— Что еще?

Обычно с таким раздражением реагируют те, кого разбудили среди ночи, но сейчас время близилось к полудню.

— Это он.

— Хорошо. Полагаю, он не очень разговорчив?

— В общем-то, нет, но пытается вывести меня из себя. Он видел мое личное дело. Знает о Тине и Стеф.

— Господи. Откуда?

— У него тут подружка. Может, она что-то подскажет. Ее сейчас привезут. — Мило помолчал. — И еще, Том. Он болен. По-настоящему. Боюсь, переезда не вынесет.

— Что у него?

— Пока не знаю.

Грейнджер вздохнул, а Мило представил, как он откатывается от стола на своем аэроновском стуле и смотрит в небо за окном. Глядя на растянувшиеся вдоль главной улицы Блэкдейла пыльные здания из светлого кирпича — половина из них пустовали, но были прикрыты флагами по случаю Дня независимости, — Мило вдруг поймал себя на том, что завидует шефу.

— К твоему сведению, — сказал наконец Грейнджер, — у тебя есть час, чтобы его разговорить.

— Сам знаю.

— Не знаешь. Какой-то идиот в Лэнгли послал письмо с открытого сервера. Последние полчаса я только и делал, что отбивался от запросов из АНБ. Меня уже колотит при слове «юрисдикция».

Помощник шерифа влез в машину и включил мотор. Мило вернулся к стеклянной двери участка.

— Я все-таки надеюсь на его подружку. Не знаю, что за игру он ведет, но играть по своим правилам я заставлю его только тогда, когда получу какие-то козыри. Или если прижму как следует.

— А сможешь?

Одна полицейская машина выехала со стоянки, и ее место сразу же заняла другая. Провожая взглядом отъехавшую, Мило думал, что шериф, возможно, и закроет глаза на грубое отношение к арестованному, но вот его помощники… Была в них некая сомнительная простота.

— Будет видно, когда поговорю с девушкой.

— Если бы на меня не орали все утро, я бы сказал так: ломай его и готовь к отправке. А сейчас у нас нет выбора.

— Думаешь, заберут и не поделятся?

Шеф хмыкнул.

— Я не хочу делиться. Так что веди себя прилично, и пусть они забирают его себе, но все, что он тебе скажет, остается у нас. О'кей?

— Понял. — В выбравшемся из машины полицейском Мило узнал Лесли, которого Уилкокс отправлял в мотель, за Кэти Хендриксон. Вернулся Лесли один. — Перезвоню позже, — бросил он и дал отбой. — Где девушка?

Лесли нервно покрутил в руках широкополую шляпу.

— Выписалась, сэр. Еще вчера вечером, через пару часов после того, как мы ее отпустили.

— Ясно. Спасибо.

Возвращаясь в участок, Мило позвонил домой, хотя и знал, что трубку в это время снять некому. Тина проверит сообщения, когда поймет, что он опаздывает. Получилось коротко и сухо. Он сказал, что сожалеет, но этим и ограничился. Ничего, через неделю они все поедут в «Дисней уорлд», и у него будет куча времени и возможностей, чтобы искупить вину перед дочерью. А еще Мило предложил, чтобы Тина позвала Патрика, биологического отца Стефани.

— И сними все на камеру, ладно? Хочу посмотреть.

Уилкокса он нашел в комнате отдыха, где тот сражался с автоматом, раздающим содовую.

— Лимонадом сыт по горло, — сказал шериф и погрозил пальцем. — Проболтаетесь моей супруге — я вам не прощу.

— Предлагаю сделку, — Мило подошел ближе. — Я не выдаю вас жене, а вы оставляете меня на часок с арестованным. Без посторонних.

Уилкокс выпрямился и посмотрел на него сверху вниз.

— Хотите потолковать с глазу на глаз?

— Именно так, сэр.

— Думаете, это хорошая идея?

— А почему бы и нет?

Шериф потер затылок, и Мило заметил, что его бежевый воротник уже побурел от пота.

— Понимаю. Газеты просто едят вас заживо, парни. Каждый день что-нибудь новенькое насчет коррупции в ЦРУ. Это к тому, что я-то умею держать язык за зубами, но в таком городишке, как наш…

— Не беспокойтесь, я знаю, что делаю.

Шериф сморщил нос.

— Вопрос национальной безопасности?

— Совершенно верно, Мэнни. Самой что ни на есть национальной и в высшей степени безопасности.
4 

Когда Мило вернулся в камеру, Сэмюель Рот сидел с таким видом, как будто в ожидании продолжения подключился к некоему источнику энергии.

— Еще раз здравствуй, — сказал он, когда дверь закрылась.

— Кто показывал вам мое личное дело?

— Друг. Бывший друг. — Рот помолчал. — Ладно. Враг. Мой злейший враг.

— Я его знаю?

— Даже я его не знаю. Ни разу с ним не встречался. Общение только через посредника.

— То есть он — клиент.

Сухие губы расщепились, Рот улыбнулся.

— Точно. Он-то и дал мне на тебя кое-какой материал. Сказал, подарок, компенсация за причиненные неудобства. Сказал, что это ты помешал мне выполнить работу в Амстердаме. А еще сказал, что ты ведешь мое дело. Вот почему я здесь.

— Вы здесь, — Мило остановился в центре камеры, — потому что избили женщину и понадеялись, что ей не захочется с вами связываться.

— Ты действительно так думаешь?

Мило не ответил — оба знали, такой вариант крайне маловероятен.

— Я здесь, — Рот постучал по бетонной стене, — потому что хотел поговорить с Мило Уивером, некогда известным под именем Чарльз Александер. Только с тобой. Ты — единственный человек в Компании, которому удалось меня остановить. Ты заслужил мое уважение.

— В Амстердаме.

— Да.

— Забавно.

— Неужели?

— Шесть лет назад в Амстердаме я держался на амфетаминах. Крепко подсел. Едва понимал, что делаю.

Рот посмотрел на него удивленно. Покачал головой.

— Серьезно?

— Да, тянуло на суицид. Хотел поставить точку. Подняться, встать под твои пули.

— М-да… — задумчиво протянул Рот. — Либо я слишком высоко себя ставил, либо ты просто герой, если смог меня побить в таком состоянии. Что ж… теперь я уважаю тебя еще больше. А такое в нашем бизнесе случается нечасто.

— Ты хотел поговорить? Мог бы просто снять трубку и набрать номер.

Киллер покачал головой.

— Сам знаешь, не все так легко. Направили бы к какому-нибудь чинуше, тот гонял бы целый час, задавая одни и те же вопросы, и, если бы не положил трубку, то соединил бы с Томом — Томом Грейнджером, — и в результате в курсе был бы весь департамент. Нет, мне был нужен только ты.

— И все-таки есть варианты полегче. И не такие дорогие.

— Деньги больше ничего не значат. Да и позабавиться хотелось. Потаскать на хвосте. Я, конечно, не хотел, чтобы ты меня потерял, но и совсем уж облегчать задачу ФБР или Национальной безопасности не собирался. Не хватало только, чтобы они споткнулись о меня в аэропорту Далласа. Пришлось проложить след за границей, чтобы ты — в последние годы ведь ты занимался моим делом — успел его взять, а потом еще и таскать тебя по всей стране. Надеялся добраться до Вашингтона и даже до твоего дома в Бруклине, но, видно, не суждено. Многому уже не бывать. Я хотел пойти дальше. Хотел заставить тебя поработать по-настоящему.

— Почему?

— Будь у меня время, — объяснил Рот, — я бы поиграл с тобой в кошки-мышки, потому что ни один приличный оперативник никогда не верит тому, что ему говорят. Агент должен выколачивать информацию из объекта или, еще лучше, добывать ее сам, так, чтобы объект и не догадывался, что он допустил промашку и проболтался. К сожалению, времени нет. Так что вместо Вашингтона будет Блэкдейл, и информацию ты получишь без всяких уверток и хитростей, потому как завтра меня не будет.

— Собираешься куда-то?

В ответ — улыбка.

Поверить в такое Мило оказался не готов. Не готов прежде всего из-за гордости, не желавшей согласиться с тем, что кто-то на протяжении трех дней водил его за нос.

— А Кэти Хендриксон?

— Она знает только то, что ей неплохо заплатили за представление. И за синяки, конечно. Почему, не знает. Нет, правда, девчонка ни при чем, — Киллер закашлялся в кулак, а когда приступ прошел, посмотрел на руку. — Ну вот. — Он показал испачканную кровью ладонь. — Быстрее, чем я надеялся.

— Что это?

— Моя смерть.

Теперь Мило присмотрелся внимательнее. Возможно, симптомы, которые он списал на последствия нелегкой гонки по южным штатам, имели другое объяснение. Воспаленные глаза, слабость, кожа, желтоватую бледность которой придавал отнюдь не флуоресцентный свет.

— Диагноз?

— СПИД.

— Понятно.

Отсутствие сочувствия Рота не смутило.

— Я консультировался в Швейцарии, в клинике Хиршландена в Цюрихе. Можешь проверить, если хочешь. Поищи Хамадааль-Абари. Эти горные немцы — умные парни. У них есть какая-то новая диагностическая процедура, по количеству Т-клеток. Смогли вычислить, когда у меня появился вирус. Оказалось, пять месяцев назад. В феврале. Значит, в Милане.

— Что ты делал в Милане?

— Встречался с контактом. Тем самым посредником, о котором упоминал. Зовут его Ян Клаузнер, но ни по-чешски, ни по-немецки он толком разговаривать не умеет. Судя по акценту, голландец. Сорок с небольшим. Единственное, что у него настоящее, это рыжая борода.

Мило вспомнил хранящуюся в деле фотографию Фабио Ланцетти — Милан, Корсо-Семпионе, объект с бородатым мужчиной.

— У нас есть фотографии, где вы вместе.

— Для начала неплохо.

— Он дал тебе работу?

— Работу он мне давал едва ли не постоянно на протяжении нескольких лет. Первую — шесть лет назад, вскоре после Амстердама. Я тогда удивился. Беспокоился, что из-за провала пойдут разные слухи, заказов станет меньше. А потом появился Ян. Работа была нерегулярная — одно-два дела в год, — но оплачивалась хорошо. Последний заказ поступил в январе. Дельце в Хартуме. Мулла Салих Ахмад.

Мило быстро прокрутил память назад. Судан. Январь. И вспомнил. В январе в Судане исчез популярный священник-радикал, прославившийся пылкими речами в защиту «Аль-Каеды». Звали его мулла Салих Ахмад. Через пару дней тело пропавшего муллы нашли в его собственном заднем дворе. Целых пять минут в международных новостях только об этом и говорили, а потом муллу вытеснила с первого места продолжающаяся гражданская война в районе Западного Дарфура. В мире об убийстве священника забыли, но не в Судане. Ответственность за случившееся возложили на президента Омара аль-Башира, который редко позволял критикам греться в лучах славы или же просто оставаться не за решеткой. Последовавшие демонстрации жестоко разогнала полиция. Менее чем за месяц в ходе беспорядков погибло более сорока человек.

— Кто тебя нанял?

Силы как будто покинули Рота, рассеянный взгляд ушел куда-то за спину Мило, который не торопился нарушать этот транс, хотя и представлял внедорожник Министерства национальной безопасности, трясущийся по пыльным дорогам Теннесси в направлении Блэкдейла.

Наконец Рот покачал головой.

— Извини. Доктора называют это СПИД-деменцией. Теряю нить мысли, забываю многое. Да и хожу уже с трудом. — Он с усилием сглотнул. — Так о чем мы?

— Мулла Салих Ахмад. Кто заказал его тебе?

— А, да, — Рот улыбнулся через боль, вероятно довольный тем, что забыл еще не все. — Я не знаю. Откуда? У меня есть контакт, Ян Клаузнер, кажется, голландец, с рыжей бородой. — Он повторялся и не замечал этого. — А кто нанимает его, того Клаузнер мне не говорит. Да я и не спрашиваю — получил деньги, а остальное не касается. Но в том деле с Ахмадом хозяин Яна меня обманул. Заплатил только две трети. Клаузнер объясняет, мол, из-за того, что я действовал не по инструкции и не оставил на теле китайские иероглифы.

— Китайские? Почему китайские?

— Хороший вопрос, только я и сам не знаю. Клаузнер просто спрашивает, почему я не все сделал. А объяснение простое. Клеймо-то мне изготовили, да только мастеров хороших в Судане маловато. То, что мне принесли, оказалось из алюминия. Представляешь? Едва я его нагрел, как иероглифы моментально расплавились. — Он опять закашлялся, как будто организм уже не выдерживал столь длинных речей. — Думаю, заказчик пожадничал, а Клаузнер просто придумал отговорку. — Снова кашель.

Мило достал из кармана пиджака и протянул фляжку.

— Выпей. Водка.

— Спасибо. — Киллер приложился к горлышку и, сделав несколько глотков, снова закашлялся. На оранжевой тюремной робе добавилось красных пятнышек. Тем не менее фляжку он не убрал, а когда приступ прошел, сказал: — Похоже, мне нужно поторопиться.

— Те иероглифы… что они означали?

— Что-то вроде «Как обещано, конец». Чудно, да?

Мило кивнул.

— Я мог бы закрыть глаза и, по правде говоря, даже собирался так и сделать. Но в бизнесе слабину давать непозволительно. Едва только станет известно, что ты позволил одному клиенту обмануть себя, как и остальные… — Он вытер кровь с губ. — Ну, сам понимаешь…

— Конечно.

Переждав очередной приступ кашля, Рот продолжил:

— В общем, я посчитал, что за этим стоят китайцы. Причины очевидны. Они вложили в эту страну миллионы. Они поставляли ее правительству оружие. Разумеется, они хотят защитить свои инвестиции. А потом… потом я увидел газеты. Все считали, что за убийством стоит президент. Он несколько лет пытался запугать Ахмада. И я понял: президент — хозяин Клаузнера. Во всяком случае, в этом деле заказчик аль-Башир. — Рот моргнул пару раз, и Мило испугался, что он снова отрубится, но киллер опять заговорил. — Я человек импульсивный. Для других импульсивность — недостаток, изъян, однако мне удавалось обращать ее в свою пользу. Знаешь, иногда способность принять неожиданное решение наполовину обеспечивает успех.

С этим Мило спорить не стал.

— Президент аль-Башир, как оказалось, отбыл с дипломатической миссией в Каир. И я лечу туда же. Роскошная вилла, повсюду охрана. Но я ведь Тигр. Прокладываю маршрут. Пробираюсь. Обнаруживаю его в спальне — к счастью, одного. И задаю один только вопрос: Омар, почему ты меня обманываешь? Слушай дальше, Мило Уивер. Минут двадцать мы проболтали впустую, прежде чем я понял, что он ничего об этом не знает. Желал ли он Ахмаду смерти? Безусловно. Этот парень был ему как шило в заднице. Отдавал ли он приказ на устранение? — Рот покачал головой. — Увы, нет. И я исчезаю. Как ветер.

Он отпил водки, покатал ее на языке, проглотил. Посмотрел на фляжку.

— Русская?

— Шведская.

— Хороша.

Мило ждал.

Еще глоток.

— В общем, я обдумал все как следует и решил поискать самого Яна Клаузнера. Стал наводить справки — людей я знаю. Таких, кто может помочь. Выясняется, что Ян Клаузнер зарегистрирован в Париже под именем американца Герберта Уильямса. Поехал к нему. Адрес, разумеется, фальшивый. И вот тут я, похоже, сделал неверный ход. Должно быть, за мной следили. В общем, через неделю Ян, или Герберт, вышел на связь. Был уже февраль. Попросил приехать в Милан за остальными деньгами. Мол, хозяин понял, что допустил ошибку.

— И ты поехал.

История уже по-настоящему захватила Мило.

— Деньги есть деньги. Без них никуда. По крайней мере, так было. — Невеселая усмешка. — Все прошло гладко. Встретились в кафе — как раз четырнадцатого февраля, — он передал мне пакет. И еще, в качестве извинения, личное дело Мило Уивера, известного также как Чарльз Александер. Шанс посчитаться, так он мне сказал. «Этот человек охотился за вами несколько лет». — Рот нахмурился. — Зачем он это сделал, Мило? Почему передал мне файл? Можешь объяснить?

— Нет. Даже не представляю.

Рот сдвинул брови — для него эта загадка так и осталась нерешенной.

— Только позднее, уже в Швейцарии, когда врачи назвали примерное время заражения, я вспомнил одну деталь. В том кафе, куда меня пригласил Клаузнер, были металлические стулья. Алюминиевая проволока. Довольно удобные, но в какой-то момент я почувствовал, как меня что-то укололо. Вот сюда. — Он похлопал ладонью по бедру, пониже ягодицы. — Что-то острое. Я тогда подумал: пустяк, заводской брак, заусеница на металле. Тем не менее появилась кровь. А Клаузнер, — Рот чуть ли не с улыбкой покачал головой, вспоминая эпизод как нечто забавное, — даже подозвал официантку и стал на нее кричать. Пригрозил, что его друг — то есть я — подаст на них в суд. Официантка была, помню, хорошенькая — в Милане они все хорошенькие, — так что мне даже пришлось его успокаивать.

— Думаешь, тогда оно и случилось?

Рот с некоторым усилием пожал плечами.

— А как еще оно могло случиться? Ты же знаком с моим досье, знаешь, я с женщинами не вожусь и наркотиками не увлекаюсь.

— Вообще-то, — признался, подумав, Мило, — у нас на тебя почти ничего нет.

— Неужели?

Откровение противника, похоже, порадовало киллера.

С самого начала разговора Мило стоял в центре камеры, но теперь подошел ближе и присел на край койки, у ног Рота. На верхней губе арестованного блеснула полоска соплей.

— Кто, по-твоему, хозяин Клаузнера?

Рот задумчиво посмотрел на него.

— Трудно сказать. По заказам, что я от него получал, определить невозможно — никакой последовательности. Впрочем, твоя биография тоже этим не отличается. Одно время я даже был уверен, что Клаузнер представляет не одну группу, а несколько, но пару лет назад все же пришел к выводу, что нет, все-таки одну. Глобальный исламский джихад.

Мило открыл рот. Закрыл. Снова открыл:

— Тебя это волнует?

— Я — профессионал, Мило. Единственное, что меня волнует, это насколько выполнимо задание.

— Итак, террористы оплатили убийство муллы Салиха Ахмада, одного из своих. Ты это имеешь в виду?

Рот кивнул.

— Есть убийства, так сказать, частного свойства, и есть те, что вызывают сильную общественную реакцию. Служат они разным целям, уж ты-то знаешь это получше многих. И ты не станешь утверждать, что единственная тактика «Аль-Каеды» заключается в том, чтобы отправлять снаряженных бомбами мальчишек в рай, где их ждут непорочные девы? Не станешь. Что касается Судана… Поначалу мне многое казалось непонятным. Начал присматриваться. Кто там сейчас берет верх? Забудь на минутку про Дарфур. Я говорю о столице, Хартуме. Мусульманские экстремисты. Побеждают они. И притом пользуются такой широкой общественной поддержкой, как никогда раньше. О таком подарке, как убийство Ахмада, они могли только мечтать. А если б на теле остались китайские иероглифы, было еще лучше — можно свалить вину на китайских инвесторов, которые поддерживают президента. — Он покачал головой. — Благодаря мне у них вот-вот наступит мусульманский рай.

Если бы в камере присутствовал посторонний, он вряд ли смог бы, наблюдая за Мило, сказать, взволновали его или нет откровения киллера. Вопросы он задавал негромко, ровным тоном, как обычно у дознавателей, для которых варианты ответа значения не имеют.

— Я вот чего не понимаю, Рот. Ты узнал, что пять месяцев назад подхватил СПИД. Тебе сообщили об этом в швейцарской клинике. С тех пор твое состояние критически ухудшилось. Почему же ты не лечишься? Есть ведь антиретровирусная терапия. Ты определенно можешь себе это позволить и проживешь еще не один десяток лет.

Рот невесело усмехнулся.

— Да, Мило, похоже, ты и впрямь ничего обо мне не знаешь. — Он вздохнул, сокрушенно покачал головой и лишь затем пояснил: — Христианская наука очищает источник, дабы сделать чистым поток.

— Кто это сказал?

— Ты верующий, Мило? Я имею в виду, распространяется ли твоя вера за пределы семейного круга?

— Нет.

Рот, похоже, отнесся к его ответу вполне серьезно и даже взял паузу, словно решая, чей путь лучше.

— Это трудно. Вера убеждает тебя делать вещи, делать которые ты, может быть, не хочешь.

— Кого ты цитировал?

— Мэри Бейкер Эдди. Я — сторонник Христианской науки. — Он с усилием сглотнул.

— Ничего себе сюрприз!

— Сюрприз? Почему? Разве среди католиков нет гангстеров? Разве мало наемных убийц среди мусульман? А сколько ангелов смерти среди последователей Торы? Перестаньте. Жил я, может быть, не по церковным заветам, но умру точно по ним. Господь счел нужным поразить меня, а почему бы и нет? Будь я на Его месте, давно бы так и сделал. — Он перевел дыхание. — Конечно, швейцарские доктора решили, что я спятил. Чуть ли не принуждали пройти курс лечения. Постоянно натыкались на меня в самых укромных местах, например когда я молился, стоя на коленях под деревом. Сила молитвы не уберегла тело, но, возможно, спасет душу.

— А что Мэри Бейкер Эдди говорит о мщении? — поинтересовался Мило, раздосадованный морализаторством киллера. Наверное, подобный финал закономерен для преступников вроде Тигра, затворников, избегающих даже сексуальной близости. Им не с кем обмениваться мыслями, они варятся в своем котле, и никто не укажет, что вовсе не все слова, слетающие с их губ, обязательно мудрость. — Ты ведь поэтому здесь, — безжалостно продолжил он. — Хочешь, чтобы я отомстил тому, кто убил тебя.

Рот поразмыслил недолго, потом поднял назидательно палец (Мило заметил кровь на суставе) и тоном наставника продекламировал:

— Полагать, что грех, похоть, ненависть, зависть, лицемерие, мстительность естественны — значит совершать большую ошибку. Жизнь и идея Жизни, Истина и идея Истины противны болезни, греху и смерти. — Он опустил руку. — Месть не живет сама по себе, а справедливость, возможно, живет. Понимаешь? Я отдал тебе все, что у меня есть на него. Согласен, немного, но ты парень умный. У тебя есть ресурсы. Думаю, выйти на его след сумеешь.

— А деньги? Как Клаузнер передавал деньги? — спросил Мило. — Всегда в пакете?

— Нет, нет, разумеется, — ответил Рот, довольный тем, что Мило спросил — значит, клюнул. — Обычно меня направляли в банк с инструкцией ликвидировать счет. Банки менялись, каждый счет всегда открывался на новое имя, но меня указывали в качестве совладельца. Под фамилией Рот.

Мило молча смотрел на сидящего перед ним человека. Принимая во внимание немалую коллекцию трупов, собранную Тигром за полдюжины лет, его последнее желание выглядело несколько неуместным.

— А если он сделал мне одолжение? Несколько дел теперь точно можно закрыть. Не иначе как этот Клаузнер мне друг.

— Нет-нет, — стоял на своем Рот. — Это я сделал тебе одолжение. Мог бы ведь умереть в полной безвестности в Цюрихе. Пейзаж там точно живописнее. Я помогаю тебе, Уивер. Может, и ты сделаешь то же для меня. Ты Турист. Ты сумеешь его взять.

— Ошибаешься, я больше не Турист.

— А я больше не убийца. Можно сменить имя и место работы, можно даже обзавестись семьей, как и подобает почтенному буржуа, но твоя суть не изменится.

Сам того не подозревая, Тигр озвучил то, чего больше всего опасался Мило Уивер.

— Больно? — поспешил он сменить тему, маскируя собственное смятение.

— Очень. Здесь, — Сэмюель Рот коснулся груди. — И там. — Он опустил глаза. — Как будто железо в крови. Ты запомнил все, что я сказал?

— Ответь, пожалуйста, еще на один вопрос.

— Если смогу.

Мило раздумывал над этим последние шесть лет, с тех самых пор, как сосредоточил усилия на поимке киллера, под чьи пули едва не встал когда-то в Амстердаме. Он многое узнал о Тигре и даже прошел по его следу до самого первого совершенного им убийства — в ноябре 1997-го в Албании. Тридцатилетний Адриан Муррани был председателем коммуны Синебаллажа, и все знали, что его убрали по заказу неокоммунистов — в тот год в стране случилось немало странных смертей, — но в данном случае исполнителя наняли за границей. В ходе расследования последующих убийств удалось собрать немало физических улик и обширный архив свидетельских показаний, однако Мило так и не приблизился к разгадке главной тайны.

— Кто ты на самом деле? Мы не знаем твоего настоящего имени. Даже не знаем, какой ты национальности.

Тигр снова усмехнулся и даже немного покраснел.

— Наверное, это можно считать победой.

Мило ничего не оставалось, как согласиться.

— Ответ ищи в тех документах, что у тебя, уверен, есть. По крайней мере, есть в той башне, что выходит на авеню Америк. Пойми, единственная разница между нами в том, что мы по-разному ушли в отставку.

Короткая запинка… и все стало по местам.

— Ты сам был Туристом…

— Братья по оружию, — улыбнулся Тигр. — А совсем скоро ты пожалеешь, что не задал другой вопрос. Хочешь знать, какой?

Мило еще не успел переварить ошеломляющую новость, что Рот, как и он сам, работал когда-то в Компании, но чутье все же подсказало: речь, скорее всего, идет о чем-то простом, о загадке, ответ на которую лежит на поверхности.

— Почему Тигр?

— Именно! Только, боюсь, правда, как часто бывает, разочарует. Я и сам не знаю. Кто-то где-то бросил звонкое слово. Может быть, какой-то журналист. По-моему, после Шакала им просто легче было идти привычной звериной тропинкой. — Он пожал плечами и поморщился — от боли. — Впрочем, мне ли жаловаться? Скорее, наоборот, радоваться надо, что не обозвали стервятником или дикобразом. И, предупреждая твой возможный вопрос, спешу заверить: меня прозвали так вовсе не в честь группы «Сервайвор».[9]

Мило невольно улыбнулся.

— Позволь и мне кое о чем спросить, — продолжал Рот. — Что ты думаешь о Черной книге?

— О Черной книге?

— Вот только не прикидывайся, что никогда о ней не слышал.

Для всех, кто имел отношение к Туризму, кто успел проникнуться его духом и повариться в его субкультуре, Черная книга была чем-то вроде Священного Грааля. Поговаривали, что она представляет собой секретный справочник по выживанию, существующий в количестве двадцати одного экземпляра и хранящийся в разбросанных по всему миру тайниках, куда ее поместил безвестный отставной Турист.

— Чушь. Нет никакой Черной книги.

— Тут я с тобой согласен, — кивнул Рот. — Знаешь, в самом начале, только уйдя на вольные хлеба, я думал, что такое наставление было бы нелишним иметь под рукой, и потратил пару лет на его поиски. Но, похоже, оно всего лишь плод чьего-то чересчур богатого воображения. Может, не обошлось без специалистов из Лэнгли, а может, слух запустил заскучавший Турист. Так или иначе, идея отличная.

— Думаешь?

— Конечно. Нашему запутанному, сбитому с толку миру недостает прежде всего стабильности и ясности. Требуется нечто вроде библии для живых.

— У тебя, к счастью, есть сама Библия.

Рот кивнул и заговорил немного другим, более серьезным тоном.

— Пожалуйста, выслушай меня. Мы с тобой враги — я это понимаю. Но поверь, тот, кто поступил так со мной, намного хуже меня. Обещай, что хотя бы постараешься найти его.

— О'кей, — согласился Мило, в душе понимая, что обещание, вероятно, не на много переживет того, кому он его дал.

— Хорошо.

Сэмюель Рот подался вперед и потрепал Мило по колену, потом снова откинулся к стене и без дальнейших церемоний стиснул зубы. Что-то хрустнуло у него во рту, как орех, и Мило уловил запах миндаля. Сталкиваться с этим запахом ему приходилось несколько раз, и исходил он либо от убежденных фанатиков, либо от полных трусов. От тех, кто — в зависимости от философии — выбрал легкий или трудный выход.

Налитые кровью глаза киллера расширились, и Мило увидел в них свое отражение. Сэмюель Рот задергался и начал падать, но он успел подхватить его. Голова безвольно свесилась, на губах выступила пена. Мило держал в руках труп.

Он опустил его на койку, вытер руки о штаны и отступил к двери. В последний раз такое случилось с Мило три года назад, но и в те времена, когда видеть смерть доводилось гораздо чаще, он так и не смог привыкнуть к ней. К тому, как тяжелеет вдруг тело. Как быстро оно остывает. К выделению жидкостей (в данном случае на оранжевой робе уже расползалось темное пятно в области паха). К быстрому обрыву всего, что испытывал, чувствовал, переживал каждый — и добродетельный, и порочный — человек. И уже не имело значения, что всего лишь минуту назад он хотел высмеять его притворную набожность. Теперь это было неважно. А важно было то, что здесь, в бетонной камере, не стало вдруг целого мира. Внезапно, на глазах у него, словно кто-то щелкнул пальцами. И пришла смерть.

Он стряхнул оцепенение, когда за спиной затряслась дверь, и отступил, пропуская в камеру Уилкокса.

— Послушайте, здесь какие-то люди… — Шериф охнул. — Черт! — В глазах у него запрыгал страх. — Вы что с ним сделали?

— Он сам. Цианид.

— Но… но почему?

Мило лишь покачал головой и шагнул к двери.
5 

В комнате для допросов специальный агент Джанет Симмонс смотрела на Мило через поцарапанный белый стол. Специальный агент Джордж Орбак при всех своих немалых габаритах определенно играл в этом дуэте вторую скрипку. Время от времени он поднимался, выходил из комнаты и через какое-то время возвращался с пластиковыми стаканчиками кофе, чая или лимонада.

Симмонс вела разговор свободно и непринужденно, как, наверное, и учили теперь на новых курсах для сотрудников Министерства национальной безопасности. Она часто наклонялась вперед и старалась держать руки открытыми, лишь иногда отвлекаясь, чтобы убрать за ухо выбившуюся темную прядку. Тридцать с небольшим, думал Мило. Симпатичная, с резкими чертами. Только вот правый глаз слегка косит. То, как она сидела, как демонстрировала свою красоту, должно было уменьшить психологическую дистанцию между ними, между дознавателем и допрашиваемым, сгладить враждебную составляющую. Она даже притворилась, что не чувствует, как от него воняет.

Отправив Джорджа Орбака за молоком для кофе, Джанет повернулась к нему.

— Ну же, Мило. Мы на одной стороне. Не забыли?

— Конечно, Джанет.

— Тогда скажите, почему в этом деле Компания вышла за пределы своей юрисдикции? Почему вы скрытничаете? Почему у вас секреты от нас?

Лимонад у миссис Уилкокс был, конечно, восхитительный, но слишком сладкий, и это уже ощущалось.

— Я же объяснял, — ответил Мило. — Мы несколько лет гонялись за Ротом. Узнали, что он пересек границу в Далласе, вот я и отправился туда.

— И даже не подумали позвонить нам? — Джанет выгнула бровь. — Знаете, а ведь у нас в Далласе тоже есть отделение.

Мило почесал голову. Мысленно.

— Я решил…

— Вы? А Том Грейнджер уже решения не принимает?

— Я предположил, — поправился Мило, — что если поставить в известность Нацбез, то вы пришлете кавалерию и испортите все дело — Тигр заподозрит неладное и скроется. Выследить его можно было только в одиночку.

— И вы…

— Я давно веду его дело, знаю его стиль работы.

— И посмотрите только, как чудесно все сработало, — Симмонс подмигнула — да, да, подмигнула. — Еще один удачный день для ЦРУ!

Мило сдержался, не стал отвечать на брошенный вызов.

— По-моему, Джанет, вам не в чем меня упрекнуть. Я готов сотрудничать и уже сказал, что у него во рту была капсула с цианидом. Перспектива провести остаток дней в Гитмо его не прельщала, вот он и раскусил ее. Можно, конечно, обвинить шерифа Уилкокса в том, что он не обследовал надлежащим образом ротовую полость, но это было бы несправедливо.

— Он разговаривал с вами. — Тон ее смягчился. — Точнее, вы разговаривали. Помощник шерифа… тот, с женским именем…

— Лесли.

— Верно. Так вот, Лесли сказал, что вы провели наедине минут двадцать.

— Скорее пятнадцать.

— И?..

— Да?

Симмонс, надо отдать ей должное, даже не повысила голос.

— И о чем вы разговаривали?

— Чтобы разговорить такого, как Тигр, киллера высшего класса, пятнадцати минут недостаточно.

— Так вы просто сидели? Сидели и смотрели друг на друга?

— Я задавал вопросы.

— Вы его трогали?

— Что?

— Вы пытались выбить из него информацию?

— Конечно нет. Это же противозаконно.

Она вроде бы даже хотела улыбнуться, но передумала.

— Хотите знать мое мнение? По-моему, вы — вы лично и Компания в целом — в отчаянном положении. Вы исчерпали кредит доверия и теперь делаете все возможное, чтобы сохранить свои пенсии. Ради этого вы готовы даже убивать.

— Похоже, вам это не сейчас пришло в голову.

На сей раз Джанет позволила себе улыбнуться — может быть, решила, что он шутит.

— Скажите, что было у Тигра на вас? Вероятно, что-то очень серьезное. Может, Том использовал его? Для своих темных делишек. Не знаю, мальчики, чем вы там занимаетесь, в своей башне, но подозреваю, чем-то очень нехорошим.

Мило удивила ее горячность, а еще больше то, что она говорила с сознанием полного превосходства.

— Надо думать, у Нацбеза никаких секретов нет?

— Есть, конечно, но к суду общественности привлечены не мы. Наше время еще не пришло.

В комнату с двумя бумажными пакетами в руках ввалился Джордж Орбак.

— Молока нет. Только порошок.

Джанет Симмонс поморщилась.

— Ладно, неважно. — Она сложила руки на груди. — Мистер Уивер уходит. Ему нужно принять душ. А мы лучше поговорим с мистером Грейнджером.

Мило побарабанил по столу костяшками пальцев и поднялся.

— Если что понадобится, не стесняйтесь.

— Был бы толк.


Утренний дождик примчался и умчался, оставив после себя мокрую дорогу и влажный, чистый воздух. На заправке Мило сломался, купил пачку «Давидофф», вытряхнул сигаретку. Закурил. Первая затяжка пошла хорошо, а потом дым коснулся легких, и он закашлялся. Но курить не бросил. Пусть дым, пусть что угодно, лишь бы не чувствовать запаха смерти.

Менять рингтон он еще не научился, а потому, когда телефон проснулся наконец где-то на шоссе 18, на пути к Джексону, он сыграл идиотскую корпоративную мелодию. Звонил Грейнджер.

— Да?

— Это правда? Та стерва из Нацбеза не соврала? Он действительно мертв?

— Да.

Пауза.

— Я увижу тебя сегодня в офисе?

— Нет.

— Ладно, тогда перехвачу в аэропорту. Нужно кое-что обсудить.

Мило дал отбой, включил радио и прошелся по станциям, но не нашел ничего, кроме помех, и в конце концов достал айпод. Надел наушники, переключился на французский плейлист и перешел на трек номер пять.

В ушах забилась быстрая, ритмичная мелодия Poupee de cire, poupee de son»[10] в исполнении Франс Галль. В 1965-м, на конкурсе Евровидения в Люксембурге, эта песенка, написанная Сержем Гензбуром, заняла первое место. Эту же песенку Стефани разучила для конкурса талантов, на который он безнадежно опаздывал.

Мило снова достал телефон, набрал номер Тины и попал на голосовую почту. Выслушал все, что она думает по поводу его опоздания. Он знал, она уже на шоу, рядом с пустым стулом, слушает и смотрит, как их дочь исполняет феноменальный хит Гензбура. Сообщения Мило не оставил. Он просто хотел услышать ее голос.
6 

Какими же идиотами надо быть, чтобы вырядить семилетнего ребенка в розовые колготки и маечку, привязать к хрупкой спине пару розовых ангельских крылышек и налепить сверху переливающихся блесток. За отраженным светом было почти невозможно рассмотреть девочку, прыгавшую по сцене под звон электрогитар и распевавшую «Я решила» из (о чем не преминула объявить всем директриса) диснеевского хита «Дневники принцессы 2». Возможно, песня была и неплоха, но со своего места почти в центре зала школы Беркли-Кэрролл Тина слышала только стук басового барабана и видела лишь маленький блестящий манекен, прыгающий на голой до боли сцене.

Конечно, она хлопала. Хлопали все. Двое даже вскочили и заулюлюкали — наверное, подумала Тина, те самые идиоты родители. Сидевший рядом Патрик — вообще-то стул предназначался для Мило — тоже похлопал и, наклонившись, прошептал:

— Охренеть! Обязательно заставлю своих ребят посмотреть.

Тина не хотела приглашать Патрика, но Мило снова не появился, а Стефани заслуживала как можно более полной аудитории.

— Веди себя прилично, — прошептала она.

Как обычно, Мило оставил на домашнем автоответчике короткое сообщение, предупредив, что задерживается. И все. Ни извинения, ни объяснения — просто «задерживаюсь».

«Отлично. Ты пропускаешь выступление своей дочери, а я приглашаю ее настоящего отца».

А потом Мило и сам предложил позвать Патрика.

«Ради Стеф. И сними все на камеру, ладно? Я хочу посмотреть».

Гнев ее немного рассеялся, чему способствовало еще и то, что последние три дня Патрик активно пытался уговорить ее и Стефани вернуться к нему. О чем Мило, отбывший внезапно куда-то по непонятным «делам», разумеется, не догадывался.

Едва поняв, к чему клонит Патрик, Тина перешла с телефоном в кухню, чтобы дочь не слышала дальнейшего разговора.

— Ты что, снова на колесах, Патрик?

— Конечно нет, — обиделся ее бывший… да, бойфренд, как ни глупо это звучало, — жениться по-настоящему они так и не удосужились. — Как ты вообще могла такое подумать? Тебе известно, как я отношусь к наркотикам.

— Держу пари, горло ты уже промочил.

— Послушай. — Он попытался исправить первое впечатление. — Я оглядываюсь. Я смотрю назад. И что я вижу? Два сияющих года. Два единственных года, когда я действительно был счастлив. С тобой. Именно это я и хочу тебе сказать. Лучше мне уже не было после этого.

— Мне нравится Пола. — Она рассеянно вытирала губкой запачканную алюминиевую раковину. — Умная девочка. Зачем она вышла за тебя, этого я никогда не пойму и…

— Ха-ха, — перебил ее Патрик, и тогда Тина поняла, что он все-таки пьян. Она услышала, как он затягивается своей мерзкой сигариллой. — Шутка века. Но ты все же подумай. Подумай обо мне. Вспомни, как мы любили друг друга.

— Минутку. А где Пола?

Затяжка.

— Спроси чего получше.

И тут картина прояснилась окончательно.

— Она от тебя ушла. И ты по прошествии шести лет возвращаешься ко мне? Ну, Пэт, ты, должно быть, серьезно перебрал. Или серьезно поглупел.

На сцене мальчик в костюме Супермена выступал с монологом, шепелявя так сильно, что половину слов невозможно было разобрать. Патрик наклонился ближе.

— Он сейчас улетит. Видишь, к поясу прикреплена струна.

— Не улетит.

— Если улетит, я куплю ему первый в жизни мартини.

В юридической фирме «Берг&ДеБерг» вытянутое лицо и седеющая трехдневная бородка привлекали к Патрику дополнительных клиентов. На фоне согбенных партнеров он выглядел бойким и инициативным. Но те времена остались в прошлом, а теперь синюшные тени под усталыми глазами придавали ему вид скорее отчаянный, чем энергичный. Пола Шабон, сногсшибательная красотка франко-ливанского происхождения, продававшая собственную линию украшений в небольших бутиках, расположенных во многих мировых столицах, переехала в Берлин. Ее завлек туда бывший любовник. Больше всего на свете Патрик жаждал доказать, что и он способен на такое же, что ему по силам вернуть Тину. И в этих попытках бедняга выглядел по-настоящему жалким.

Супербой на сцене закончил монолог жалкой имитацией полета, но накидка съехала с плеч, а Патрику к тому же не понравилось, что его ноги так и не оторвались от пола.

— Включай камеру, — сказала Тина после обязательных аплодисментов.

Патрик вытащил из кармана портативную «сони» и нажал кнопку — крохотный двухдюймовый экран вспыхнул.

Тина сжала его колено.

— А вот и наша Маленькая Мисс!

Но первой, с карточкой в руке, появилась директриса школы Беркли-Кэрролл.

— Пожалуйста, поприветствуем нашу первоклассницу, Стефани Уивер, которая исполнит… — Директриса нахмурилась, пытаясь разобрать незнакомые слова: — «Пупи де… сирк, пупи де сон».

В зале послышались смешки. Тина покраснела. Чертова стерва, даже не потрудилась выучить несколько слов!

Директриса тоже захихикала.

— Извините, мой французский не так хорош, как был когда-то. В переводе на английский это означает «Кукла восковая, тряпичная кукла». А сочинил ее Серж Гензбур.

Зал, как положено, похлопал, и директриса удалилась, а на сцену гордо вышла Стефани. Одета она была, несомненно, лучше всех. На выходных Мило не пожалел времени, чтобы обойти с дочерью Виллидж в поисках подходящего платья и колготок, а потом долго рыскал по Интернету, раскапывая прически середины шестидесятых. Тогда Тине все это казалось некоторым перебором, а идея совместить Стефани со стилем сорокалетней давности представлялась несколько неуместной и вызывала осторожное опасение, но теперь, увидев свою малышку в слегка линялом коричневом платьице, полосатых колготочках, с трогательно торчащими коротко подстриженными волосами…

Сидевший рядом Патрик ошеломленно взирал на дочь.

В динамиках щелкнуло, компакт-диск закружился, и в зал хлынула волна свифт-бита. Стефани запела по-французски, тщательно выговаривая слова.
Je suis une poupee de cire
Une poupee de son.[11]

Сцена вместе с дочерью задрожала вдруг, стала расплываться, и только тогда Тина поняла, что плачет. Мило был абсолютно прав. Номер получился прекрасный. Она бросила взгляд на Патрика, приникшего к экрану и бормочущего восхищенно что-то вроде «вау». Может, теперь убедится наконец, что с Мило за Стефани волноваться не стоит, что он способен позаботиться о ней не хуже некоторых. Накануне, позвонив Тине в библиотеку, Патрик снова не удержался от комментария в адрес ее мужа.

— Не нравится он мне.

— Что? — раздраженно бросила Тина. — Что ты сказал?

— Мило. — Она уже поняла, что у него начинается ланч, редко когда обходившийся без пяти мартини. — Я говорю о Мило Уивере. Не могу я ему доверять. Ни тебя, ни тем более дочь.

— Ты даже не пытался его понять, узнать получше.

— А что ты о нем знаешь? Кто он такой? Какой-то парень, с которым ты познакомилась в Италии. Откуда он?

— Ты и сам все знаешь не хуже меня. Его родители умерли. Мило из…

— Да-да, из Северной Каролины, — вставил Патрик. — Тогда объясни, откуда у него южный акцент?

— Он много путешествовал.

— Ну конечно. Путешественник. Воспитывался в приюте Святого Кристофера. Это он сам мне сказал. Между прочим, приют этот сгорел до основания в тысяча девятьсот восемьдесят девятом. Весьма удобно, тебе не кажется?

— Странно, что ты так много о нем знаешь, Пэт. Наводил справки? Разнюхивал?

— Я считаю позволительным наводить справки и, как ты выражаешься, разнюхивать, когда речь идет о благополучии моей дочери.

Тина попыталась выбросить разговор из головы, а мысли стучались и стучались. Между тем Стефани пела, и ее хрустально-чистый голосок разносился по залу. Тина не знала слов, не знала, о чем песня, но исполнение было роскошное.

— Послушай, Пэт, я могла бы припомнить, как ты бросил меня беременную, когда был мне нужен, но я больше не сержусь. Все закончилось, как закончилось, и… я счастлива. Мило очень хорошо со мной обращается и Стеф любит как свою дочь. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Голос взмыл ввысь, музыка словно закружилась вихрем посередине сцены.
Mais un jour je vivrai mes chansons
Poupee de cire poupee de son
Sans craindre a la chaleur des garcons
Poupee de cire, poupee de son.[12]

Последние аккорды. Несколько па беззаботного танца… точь-в-точь как Франс Галль на том далеком конкурсе Евровидения — Мило нашел запись на YouTube. Какая шикарная, какая клевая, какая хипповая девчонка.

— Вау, — повторил Патрик.

Тина не удержалась — свистнула, вскочила, потрясая кулаком, заулюлюкала и едва сама не пустилась в пляс. Некоторые из родителей тоже поднялись и аплодировали, и, как ей показалось, отнюдь не из вежливости. От восторга пошла кругом голова. Да, Мило бы это наверняка понравилось.
7 

Последние полтора года получились для Компании просто паршивыми. Никто не мог сказать, с чего именно началась черная полоса неудач, а это означало, что ответственность перекладывали с одной головы на другую в зависимости от общественного настроения, виноватых находили на разных ступенях иерархической лестницы, и если кампания разоблачений затихала, то ровно настолько, чтобы поломать ту или иную карьеру. А потом репортеры снова становились свидетелями ранних отставок и неуклюжих увольнений.

Прежде чем двигаться по жизни дальше, эти униженные отставники заскакивали на утренние воскресные теледебаты, откуда распространяли обвинения дальше и дальше. Общее мнение подытожил бывший заместитель директора, вкрадчивый и любезный карьерный шпион.

— Ирак, конечно. Во-первых, президент обвиняет нас в предоставлении неверной информации. Он упрекает нас в том, что мы не сумели убить Осаму бен Ладена до его великого пиар-действа. Нам ставят в вину, что обе эти неудачи, соединившись, привели к провальной, затянувшейся войне. Как будто это именно мы, а не кто-то еще, указали ему на Ирак. Мы защищаемся, предоставляя факты — факты, я подчеркиваю, — и тут вдруг союзники президента в Конгрессе начинают проявлять к нам странный интерес. Какое совпадение! Один за другим создаются специальные следственные комитеты. Знаете, если задаться целью, потратить некоторую сумму денег и присмотреться как следует, в любой организации можно найти грязь. Это тоже факт, с которым никто спорить не станет.

Настоящую бомбу бросил в апреле 2006-го республиканец из Джорджии Харлан Плезанс. Он возглавлял второй специальный комитет по расследованию, который, опираясь на результаты работы первого комитета, сосредоточил внимание на финансовых вопросах. Получив доступ к бюджету ЦРУ (секретному со времени принятия в 1949 году закона о Центральном разведывательном управлении), сенатор Плезанс во всеуслышание выразил свое недоумение по поводу того факта, что Компания выделила, например, десять миллионов долларов на финансирование некоей организации под названием «Молодежная лига», военизированной группировки, базирующейся в горных районах провинции Гуйчжоу и названной в честь молодежной коммунистической организации. По прошествии трех месяцев Плезанс дал интервью Си-эн-эн, в ходе которого заявил, что подаренные китайцам деньги были частью средств, вырученных в результате проведенной во Франкфурте сделки на восемнадцать миллионов евро по продаже афганского героина, произведенного тайком пленниками движения Талибан под опекой военного командования США. «И нам никто ничего не сказал».

В Лэнгли прекрасно знали, что даже если все сказанное сенатором правда, получить такие сведения, пройдя лишь по бумажному следу, он не мог. Необходимую информацию предоставило Плезансу другое агентство. Большинство в Компании полагали, что не обошлось без Министерства национальной безопасности, хотя некоторые, и Мило в их числе, кивали в сторону Агентства национальной безопасности, с которым у ЦРУ куда более давние счеты. Впрочем, большого значения это не имело, поскольку общественность мало интересовало, откуда поступили сведения. Уж больно заманчивой представлялась сама история.

С чего бы ни началось собственно кровопускание, именно с откровениями Плезанса оно вышло на новый, публичный уровень и приобрело масштаб международного побоища. Сначала смущенные немцы свернули до минимума поддержку и отказались от участия во многих совместных операциях. Затем началась гонка. Возникающие один за другим специальные следственные комитеты требовали представить финансовые отчеты, мелкие политиканы приобретали национальную известность, а в Лэнгли приступили к уничтожению жестких дисков. Попалась на этом Луиза Уокер, машинистка, которая после длительной консультации с адвокатом пришла к выводу, что единственный выход для нее — назвать имя. Она назвала Гарольда Андервуда, чиновника невысокого уровня. Адвокат, которым обеспечили Гарольда, тоже умел убеждать.

И пошло-поехало. Результатом длившихся в общей сложности восемнадцать месяцев расследований стали тридцать два ареста: с семнадцати арестованных обвинения впоследствии сняли, двенадцать получили различные сроки тюремного заключения, двое совершили самоубийство и один исчез. Новым директором ЦРУ, спешно проведенным через все обязательные слушания, назначили маленького, но горластого техасца по имени Квентин Эскот. Выступая перед Сенатом — в сапогах на высоком каблуке, — он выразил свою позицию достаточно ясно. Отныне — никаких грязных денег. Никаких операций без одобрения сенатского комитета по национальной безопасности и правительственным делам. Никаких ковбойских штучек. «У нас не будет бесконтрольных отделов. Наступает новое время. Мы служим американскому народу, который оплачивает наши счета, и сами должны быть открытой книгой».

Коллективный стон Компании услышали по всему миру.

Первой жертвой неизбежных сокращений стали (решение принималось за закрытыми дверями) четыре секретных офисных этажа, где Турагенты распоряжались информацией, собранной Туристами, распределенными по всем населенным континентам. Ходили слухи, что директор Эскот вообще вознамерился освободить мир от Туризма. Туристы, имеющие в своем распоряжении неограниченные ресурсы и бесконтрольные средства, обанкротят Компанию, утверждал он. Но поскольку достаточной внутренней поддержкой для решительного упразднения секретного подразделения Эскот не располагал, ему ничего не оставалось, как только приступить к затяжной осаде, отхватывая при случае понемножку.

Результаты первых, осторожных шагов нового директора Мило ощутил в аэропорту Ла Гуардия, куда он прибыл из Теннесси и где встретился с Томом Грейнджером. Старик отослал «прокатных копов», как называл не состоящих в штате Компании служащих, и они вдвоем наблюдали через двустороннее зеркало за толпящимися у багажной карусели пассажирами и потоком путешественников, протекающим по транзитным переходам, ставшим в последние годы центрами повышенной опасности. Оба скучали по тем почти забытым временам, когда путешествия начинались с прибытия в новое, незнакомое и интересное место, а не со знакомства с мерами, введенными антитеррористическими законами.

— Безумие опьяненных бойней, — проворчал Грейнджер, глядя в стекло. — Оно начинается.

Даже по стандартам ЦРУ Том Грейнджер был стар — семьдесят один год. В ящике стола у него всегда лежали таблетки. Он никогда не появлялся в общественном месте без галстука.

— Великий Инквизитор прислал памятную записку через одного из своих подручных, а точнее, через Теренса Фицхью. Мне должно готовиться к казням. Эскот предсказывает войну на изнурение и вынуждает сокращать штаты. Это медленное харакири.

Мило знал Грейнджера с 1990-го, когда его пригласили стать частью тайного мира Компании в Лондоне, и старик всегда склонялся к мелодраматизму, если дело касалось Лэнгли. Отдел тайных операций на Манхэттене был его частным владением, и каждое напоминание о том, что за веревочки дергают люди из другого штата, причиняло ему едва ли не физическую боль. Поэтому, может, он и приехал в аэропорт, а не стал откладывать разговор до утра в кабинете — здесь никто не слышал его ворчания.

— Ничего, Том, у тебя бывали времена и похуже. У нас всех они бывали.

— Вряд ли, — не согласился Грейнджер. — Четверть. Вот сколько мы теряем. В следующем году фонды уменьшатся на четверть, и оставшегося бюджета едва хватит на покрытие операционных расходов. Мне предстоит определить, кто из Турагентов получит розовый листок, а кого ожидает перевод в другие отделы.

— А Туристы?

— Ха! Их, видишь ли, слишком много. В том-то и дело. На всю Европу двенадцать штатных мест, люди работают круглосуточно, однако ж мне предложено убрать троих. Подонок. Кем он себя возомнил?

— Твоим боссом.

— Моего босса не было там, когда прилетели те самолеты. — Старик постучал пальцем по стеклу. Стоявший по другую сторону мальчик повернулся и недоуменно посмотрел на странное зеркало. — Тебя ведь тоже не было. Да, так и не побывал в старом офисе. — Он покачал головой, все глубже уходя в воспоминания. — Ты еще был Туристом, а мы сидели за столами и попивали кофе. Как будто миру ничего не угрожало.

Все это Мило уже слышал. Старик, как заведенный патефон, раз за разом крутил одну и ту же пластинку. Одиннадцатое сентября, крушение башни номер семь Всемирного торгового центра, на одном из этажей которой находился бывший секретный офис ЦРУ. Случилось это не сразу, потому что девятнадцать террористов, захвативших в то утро четыре самолета, не знали, что, ударив по одной из башен поменьше, можно уничтожить целый отдел Компании. В качестве мишени они выбрали две самые видные, самые высокие башни, тем самым дав Грейнджеру и его людям возможность в спешке и панике эвакуироваться до того, как рухнувшие строения накрыли и свою меньшую сестру.

— Тот же Бейрут, только в пятьдесят раз страшнее, — продолжал Грейнджер. — Или Дрезден, сжатый в несколько минут. Первая волна варваров, подступивших к стенам Рима.

— Ничего подобного. Ты об этом хотел со мной поговорить?

Грейнджер отвернулся от стекла. Нахмурился.

— Ты загорел.

Мило прислонился к грязному столу начальника службы безопасности Ла Гуардиа.

— Хочешь подождать моего отчета?

— Названивали как сумасшедшие, — Грейнджер пропустил вопрос мимо ушей. — Кто такая эта Симмонс?

— Не обращай внимания. Она просто злилась. Я бы на ее месте тоже не радовался.

Конвейерная лента притащила первые сумки и чемоданы. Мило коротко пересказал разговор с Тигром.

— Хотел, чтобы я нашел людей, инфицировавших его СПИДом. Думает, террористы. Со связями в Судане.

— Судан. Отлично. Но только дал он тебе одно лишь имя. Герберт Уильямс. Или Ян Клаузнер. Немного.

— Есть еще клиника Хиршланден. Он находился там под именем аль-Абари.

— Проверим.

Мило пожевал губу.

— Пошли Трипплхорна. Он ведь в Ницце?

— Ты лучше Трипплхорна.

— Я уже не Турист. К тому же в понедельник отбываю во Флориду.

— Ну да?

— Точно. С семьей и Микки-Маусом.

— Ты только об этом и твердишь.

Измученные ожиданием пассажиры столпились у карусели. Шеф шумно вздохнул. Мило едва скрывал досаду. Он знал, что означает этот вздох, и, зная это, понимал, зачем Грейнджер притащился в аэропорт — старик вознамерился отправить его еще в одну командировку.

— Нет, Том.

Словно пропустив реплику мимо ушей, Грейнджер наблюдал за пассажирами. Ладно, решил Мило, посмотрим, кто кого перемолчит. Он не скажет больше ни слова, не упомянет даже о том, что Тигр вышел из Туристов. Если это правда, значит, Том давно все знал и утаивал информацию от Мило по каким-то своим причинам.

— Как думаешь, завтра после полудня вылететь сможешь? — почти с грустью спросил Грейнджер.

— Даже не рассчитывай.

— Спроси куда.

— Не важно. Тина с меня скальп снимет. Я уже пропустил выступление Стефани.

— Не беспокойся. Я позвонил час назад и лично извинился за то, что отправил тебя в командировку. Как видишь, взял ответственность на себя.

— Да ты просто святой.

— Так и есть. Я поставил ее в известность, что ты спасаешь свободный мир.

— Она давно в это не верит.

— Библиотекари, — Грейнджер фыркнул, снова переводя взгляд на пассажиров. — Тебе бы следовало послушать моего совета. Не стоит жениться на умных женщинах.

Грейнджер действительно дал ему такой совет за неделю до свадьбы. Каждый раз, вспоминая об этом, Мило думал о Терри, покойной жене Грейнджера.

— Ладно, так уж и быть. Рассказывай. Только я ничего не обещаю.

Старик похлопал его по спине. Рука у него была тяжелая.

— Видишь? Все было не так уж трудно.
8 

Солнце уже садилось, когда они добрались до Парк-Слоуп, тихого бруклинского квартала, который Мило успел полюбить за последние пять лет. Когда они искали квартиру — Стефани была еще совсем маленькая, — Тине сразу понравились старые, облицованные коричневым песчаником дома и симпатичные, явно не дешевые кафе — уютный, приглаженный мирок увлеченных Интернетом детишек и успешных писателей. Мило времени потребовалось больше.

Семейная жизнь совершенно не походила на то, что он знал прежде, не походила на Туризм — это была настоящая, непридуманная жизнь. Он учился. Сначала пришлось привыкать и смиряться, потом появились понимание и привязанность. Потому что Парк-Слоуп перестал быть мирком нуворишей, прилагавших к заказанной чашке кофе длиннющий список уточнений и дополнений, — он стал местом, где жила семья Мило Уивера.

Тигр назвал его почтенным семейным буржуа. И в этом смысле киллер попал в «десятку».

На Гарфилд-плейс, перед тем как выйти из «мерседеса», он еще раз пообещал Грейнджеру подумать и поговорить обо всем на следующее утро, в офисе. Впрочем, поднимаясь по узкой внутренней лестнице, Мило знал, что вопрос уже решен и что он в любом случае полетит в Париж.

На третьем этаже Мило услышал телевизор, а когда позвонил, Стефани громко закричала:

— Мама! Звонок!

Быстрые шаги.

— Иду.

Тина открыла дверь, застегивая рубашку. Увидев его, она скрестила руки на груди.

— Ты пропустил ее выступление.

— Разве Том тебе не сказал?

Мило попытался войти, но не тут-то было. Тина отбросила с лица прядь — жест безотчетный, тем не менее действующий безотказно.

— Этот человек готов сказать что угодно, лишь бы только тебя прикрыть. — Она схватила его за ворот, притянула вплотную и крепко поцеловала в губы. Вздохнула и уже шепотом добавила: — Не обольщайтесь, мистер, прощения вы еще не заслужили.

— Войти можно?

Вообще-то Тина и не злилась вовсе. В ее семье чувства, в том числе и злость, никогда не держали в себе, потому что, давая им выход, вы оставляете их силу. Именно так поступали все Кроу в Остине, а что хорошо для Техаса, хорошо и для прочей Америки.

Стефани он нашел в гостиной на полу с кучкой кукол, перед телевизором, на экране которого мультяшным зверям угрожала очередная опасность.

— Привет, милая. Извини, что пропустил твое выступление.

Она не поднялась. Не спросила, где он так загорел. Только пожала плечами.

— Обычное дело, я к этому уже привыкла.

С каждым днем девчушка все больше и больше напоминала мать. Когда он наклонился, чтобы поцеловать ее, она поморщилась.

— Папочка, от тебя воняет.

— Знаю, милая. Извини.

Тина бросила ему тюбик увлажняющего крема.

— Пива хочешь?

— Давай сначала поедим.

Тина сварила лапшу-рамен — по ее собственному признанию, одно из пяти блюд, которые она умела готовить, — и принесла тарелку. Стефани к этому времени сменила гнев на милость и залезла на диван, чтобы рассказать Мило о конкурсе и конкурсантах, перечислить их достоинства и недостатки и отдельно отметить несправедливое решение жюри, присудившего победу Саре Лоутон с песней «Я решила».

— А как же ты? Мы ведь готовились целую неделю.

Стефани сердито посмотрела на него.

— Глупая была придумка.

— Почему?

— Потому. По-французски никто не понимает.

Мило потер лоб. Ему казалось, идея была отличная — ребенок исполняет хит Сержа Гензбура. Неожиданно. Свежо. Классно.

— Я думал, тебе песня понравилась.

— Да, понравилась.

Тина составила им компанию, усевшись на другом краю дивана.

— Это было потрясающе, Мило. Ты бы видел.

— Но я не победила.

— Не огорчайся. Когда-нибудь ты еще будешь дирижировать Нью-Йоркским филармоническим оркестром, а Сара Лоутон — продавать чипсы в «Фаддракерсе».

— Мило. — Тина покачала головой.

— Я же просто так говорю.

По губам Стефани скользнула недобрая улыбка.

— Ага.

Мило принялся за лапшу.

— Запись-то у нас есть?

— Папа не смог настроить фокус, и я получилась слишком маленькая. — Двух первых мужчин в своей жизни Стефани различала именно так: Патрик был папой, а Мило — папочкой.

— Он ведь уже извинился, — вступилась за отсутствующего Тина.

Обида была еще слишком свежа, а потому Стефани ничего не сказала и молча сползла на пол, к игрушкам.

— Ну? — спросила Тина. — Расскажешь?

— Все хорошо, — пробормотал Мило, не успевая проглотить лапшу.

— Куда?

— Куда что?

— Том снова отправляет тебя куда-то. Поэтому и позвонил — подготовить почву. Из всех цээрушников он самый неловкий.

— Подожди-ка…

— А еще, — перебила она, — у тебя на лице написано. И глаза виноватые.

Аппетит пропал. Мило уставился в телевизор. Роудраннер снова бросал вызов законам земного притяжения, тогда как Вайл И. Койот вместе со всеми бился в цепях законов физики.

— Нужно слетать в Париж, — тихо сказал он. — Я вернусь к субботе.

— Ты ведь больше не занимаешься этой работой.

Мило не ответил. Тина, конечно, права, но за последний год он так часто отлучался «по делам», что ее обеспокоенность рано или поздно все равно бы прорвалась. Она знала, чем он занимался до того, как они познакомились, но выходила замуж за человека, который расстался с прошлым.

— Почему так важно, чтобы в Париж летел именно ты? Разве Компании некого больше послать? По-моему, головорезов у нее хватает.

— Дело касается Энджелы Йейтс. — Мило еще больше понизил голос. — У нее серьезные неприятности.

— У Энджелы? Той, что была на нашей свадьбе?

— Наверху подозревают, что она продает информацию.

— Не может быть, — Тина покачала головой. — Энджела, она же девушка с постера «Мы против Них». Патриотка подстать Джону Уэйну.

— Поэтому и нужно, чтобы полетел я. — На экране Вайл И. Койот вылез из какой-то дыры, промчавшись по ней не меньше мили. — Парни из отдела внутренних расследований этого не знают.

— Ладно. Но к субботе ты должен быть дома. Иначе улетаем в «Дисней уорлд» без тебя. Так, солнышко?

— Так, — подтвердила Стефани, не отрываясь от экрана.

Мило поднял руки.

— Обещаю.

Тина потерлась о его колено, и он привлек ее к себе, вдыхая запах чистых волос. Тем временем Вайл И. Койот тоже сумел обойти обязательные для остальных физические законы и вопреки всему остался жив.

Тина повела носом, потом прошептала:

— Ты что, курил?
9 

Если вы хотите посетить здание на пересечении 31-й Западной улицы и авеню Америк, имейте в виду, что камеры наружного наблюдения покрывают весь тротуар и подъездную дорогу. Вы только подходите к двери, а вас уже ждут, и Глория Мартинес, строгая сорокалетняя вахтерша, заранее знает, кто пожаловал. За несколько лет у них сложился шуточный ритуал: Мило пытался флиртовать, Глория остужала его пыл напускной суровостью. Она знала, что его жена наполовину мексиканка, и считала своим долгом напоминать о необходимости держать ножи и прочие острые вещи подальше от кровати.

Поблагодарив за заботу, Мило улыбнулся в укрепленную на терминале камеру, повесил на грудь идентификационный бейджик и в очередной раз пообещал Глории сбежать с ней на недельку в Палм-Спрингс. В ответ она провела пальцем по горлу.

Возле кабинок лифта дежурили три швейцара, габаритами и сложением напоминавшие футболистов. У них были ключи от четырех секретных этажей, с девятнадцатого по двадцать второй, которые и составляли владения Тома Грейнджера. На этот раз Мило сопроводил наверх высокий, бритый наголо чернокожий по имени Лоуренс. Хотя они и знали друг друга не первый год, в кабине бдительный «швейцар» проверил Мило с помощью металлодетектора. Прибор, как обычно, запищал у бедра, и Мило достал из кармана связку ключей, мелочь и сотовый.

Кабина миновала девятнадцатый этаж с его узкими коридорами и пронумерованными дверьми, за которыми работали люди, умевшие при необходимости разговорить самых неразговорчивых. Женевская конвенция нередко становилась здесь предметом шутки. Двадцатый временно пустовал, а двадцать первый служил хранилищем бумажных файлов отдела, копировавших электронные оригиналы. Двери лифта открылись только на двадцать втором.

Посторонний, случайно попавший в департамент Туризма, не нашел бы здесь ничего необычного. Просторное помещение открытой планировки с разделенными низкими перегородками кабинками, где трудились за компьютерами бледные Туроператоры, перерывавшие горы информации, чтобы составить двухнедельный отчет — на здешнем языке Путеводитель — для Тома Грейнджера. У Мило двадцать первый этаж неизменно ассоциировался со счетоводческой конторой из романов Диккенса.

До 11 сентября и крушения предыдущего офиса, располагавшегося в Башне-7 Всемирного торгового центра, департамент Туризма делился по географическому признаку на шесть секций — по числу континентов. Затем, после переезда на новое место и тщательной проверки, которой подверглись все разведывательные службы, Туризм реорганизовали по тематическому принципу. Секций стало семь. Та, в которой работал Мило, занималась терроризмом и организованной преступностью.

Штат каждой секции состоял из девяти Туроператоров и руководителя, так что всего на авеню Америк (не считая разбросанных по миру Туристов, численность которых не раскрывается) трудился семьдесят один человек, включая директора департамента Тома Грейнджера.

Четверть, сказал старик. Сокращению подлежала четвертая часть персонала.

Сам Грейнджер принимал начальство — Теренса Фицхью, заместителя директора Лэнгли по тайным операциям, наносившего порой неожиданные визиты с единственной целью — указать старику на его некомпетентность. Мило ждал за дверью, когда мимо со стопкой свежеотпечатанных листов протопал Гарри Линч, молодой еще парень из той же, что и Мило, секции. Увидев коллегу, он остановился.

— Как прошло?

— Что прошло? — Мило непонимающе заморгал.

— В Теннесси. Я перехватил радиообмен вечером во вторник и сразу понял — это наш парень. Потом, конечно, еще долго проверяли, но я задницей чувствовал…

Похоже, у парня дар, подумал Мило.

— Твоя задница не ошиблась, Гарри. Поздравляю, отличная работа.

Линч расплылся в довольной улыбке и побежал дальше, к своему закутку.

Дверь открылась, и из кабинета вышел Фицхью. Увидев Мило, он ткнул в него плотным конвертом:

— Уивер? — Мило кивком подтвердил данный факт, мысленно отдав должное памяти чиновника — они разговаривали лишь однажды, около полугода назад, да и то коротко. — Жаль, что с Тигром так получилось. — Фицхью панибратски похлопал его по плечу. — Но в таких делах всего не предугадаешь.

Стоявший за его спиной Грейнджер не проронил пока ни слова.

— Что ж, по крайней мере одним террористом меньше, — продолжал Фицхью, приглаживая густые седые волосы. — Хорошие парни снова забили гол.

Мило послушно согласился с предложенной спортивной метафорой.

— Куда теперь?

— Всего лишь в Париж.

— В Париж? — эхом отозвался Фицхью и повернулся к Грейнджеру. — И твой бюджет, Том, позволяет отправлять ребят в Париж?

— По делу Йейтс, — сообщил ему Грейнджер.

— Йейтс? — снова повторил Фицхью. Возможно, он просто был немного глуховат.

— Они давно знают друг друга. Другого надежного варианта у нас нет.

— Ясно.

Гость из Лэнгли еще раз похлопал Мило, теперь уже по спине и, напевая «о-ля-ля», направился к выходу.

— Заходи, — Грейнджер открыл дверь.

Опустившись в кресло, старик положил ногу на край дубового стола. Делал он это частенько, как бы напоминая посетителям, кто тут хозяин.

— Чего хотел? — поинтересовался Мило, усаживаясь на стул.

— Как я и говорил, меня шпыняют из-за бюджета, и тут появляешься ты и сообщаешь, что отправляешься в Париж.

— Извини.

Грейнджер махнул рукой.

— Ладно. Прежде чем перейдем к делу, еще одно. Твоя новая подруга, Симмонс, провела вскрытие Тигра. Видно, сильно не терпелось. Хочет доказать, что это ты его убил. А теперь скажи, у нее есть основания так считать?

— Не знаю. Думаю, обвинить меня в нежелании сотрудничать она не может. А как ты узнал о вскрытии?

— От Сэла. Нашего друга в Нацбезе.

Друзья в Министерстве безопасности были не только у Грейнджера. Мило помнил, какой переполох вызвало последовавшее за 11 сентября заявление президента о намерении учредить новое разведывательное агентство. ЦРУ, ФБР и АНБ изо всех сил старались укомплектовать его своими людьми. «Сэл» был человеком Грейнджера, который время от времени общался с ним через почтовый сервер Нексел. Мило и сам несколько раз пользовался ее услугами.

— Как ты и предполагал, — продолжал Грейнджер, — отравление цианидом. Капсула в зубе. По словам делавшего вскрытие врача, ему в любом случае оставалось не больше недели. Однако на лице обнаружены твои отпечатки. Объяснишь?

— Да. В самом начале разговора я схватил его…

— Почему?

— Я же говорил. Он упомянул Тину и Стеф.

— И ты потерял самообладание.

— Устал, недоспал.

— О'кей. — Грейнджер подался вперед и, постучав по столу, указал на серую, никак не обозначенную папку. — Здесь материалы на Энджелу. Ознакомься.

Мило пришлось подняться, чтобы взять со стола тонкий файл, соответствовавший самым последним требованиям режима секретности. Согласно новейшим инструкциям, файлы, содержавшие сведения особой важности, следовало оставлять непомеченными, дабы не привлекать к ним интереса. Мило положил папку на колени, но открывать не стал.

— Как насчет швейцарской клиники?

Грейнджер поджал губы.

— Подтвердилось. Зарегистрирован под именем Хамада аль-Абари.

— Так ты все же поставишь на это дело Трипплхорна?

— В настоящий момент у нас в Европе всего одиннадцать Туристов. Эллиот погиб на прошлой неделе возле Берна. Остальные, включая Трипплхорна, заняты.

— Эллиот погиб? Как?

— Несчастный случай. Авария на автобане. Мы с ним целую неделю не могли связаться, пока тело не опознали.

Мило не знал ни настоящего имени, ни возраста, ни даже того, как выглядит тот или иной Турист, — такой уровень доступа имели только Грейнджер и еще пара человек, включая Фицхью. Тем не менее новость о смерти Эллиота не давала покоя. Каким он был? Остались ли у него дети?

— Несчастный случай? Ты уверен?

— А если не уверен? Денег на тщательное расследование все равно нет. Вот до чего нас довели. — Заметив на лице Мило сомнение, старик смягчился. — Нет-нет, не беспокойся. Несчастный случай. Столкновение лоб в лоб. Второй водитель тоже погиб.

Мило открыл папку. Две-три страницы текста, скупое перечисление фактов и смазанная фотография — толстяк китаец в форме полковника Народно-освободительной армии Китая.

— Раскрыли британцы, — пояснил Грейнджер. — Хотя нет, «раскрыли» — слишком сильное слово. Им просто повезло. Рутинная слежка и вот…

Вообще-то, насколько знал Мило, МИ-6 не располагала достаточными людскими ресурсами, чтобы следить за каждым прибывающим в страну дипломатом, даже за этим полковником И Леном, но от комментариев он пока воздержался.

— В самой поездке ничего странного — полковник ездил во Францию каждый уик-энд.

— И всегда на пароме? Туннелем не пользовался?

— У него боязнь замкнутых пространств — это есть в досье. Итак, каждый уик-энд И Лен переправляется на пароме во Францию и едет в Бретань, где у него маленький коттедж.

— Куплен на его имя?

Грейнджер потянулся за компьютерной мышкой, но поскольку сидел слишком далеко от стола, ногу пришлось снять.

— Разумеется, нет. Куплен на имя… — Он щелкнул пару раз и, прищурившись, посмотрел на экран. — Да, вот. Рене Бернье. Двадцать шесть лет, парижанка.

— Любовница.

— Здесь сказано, перспективная писательница. — Еще щелчок. — Наверное, коттедж ей нужен для работы.

— И встреч с полковником.

— По счетам платят все.

— И что же получается? Полковник И Лен прибывает на пароме во Францию. Едет в шале. Проводит уик-энд со своей девушкой. Потом опять садится на паром. И что? Умирает?

— Не умирает. Сердечный приступ.

— А МИ-шесть тут как тут и приходит на помощь.

— Конечно.

— И заодно проверяет его портфель.

— А что тебе в этом не нравится, Мило?

— Извини, Том. Продолжай.

— Ну вот. Полковник — немного параноик. Не верит ни одной живой душе, даже в собственном посольстве. И, надо сказать, имеет на то веские причины. Ему шестьдесят четыре года, не женат, карьера на закате. Прекрасно понимает, что очень скоро предложат собрать вещички и вернуться в Пекин, а возвращаться не хочется. Ему нравится Лондон. И Франция тоже нравится.

— А почему бы и нет?

— Действительно. Поскольку полковник никому не верит, свой лэптоп он постоянно держит при себе. И конечно, не только нарушает режим секретности, но и сильно рискует. Так что наши друзья из МИ-шесть случаем воспользовались и там же, на пароме, скопировали жесткий диск.

— Какие находчивые.

— Молодцы.

Грейнджер снова пощелкал мышкой, и спрятанный на книжной полке среди нетронутых старинных фолиантов принтер заурчал, загудел и выдал отпечатанную страницу.

— А полковник И Лен? Что с ним?

— По иронии судьбы вскоре после инцидента на пароме полковника отозвали в Пекин.

Поскольку Грейнджер остался на месте и даже не сделал попытки подняться, за распечаткой пришлось идти Мило. Это была служебная записка из американского посольства в Париже, имевшая гриф «совершенно секретно» и адресованная Фрэнку Барнсу, начальнику дипломатической службы безопасности во Франции. В записке определялись новые линии поведения в отношении китайского посла в Париже, передвижения которого отслеживала отныне группа из трех человек.

— И МИ-шесть просто взяли и поделились с нами этим за спасибо?

— Они же наши особенные друзья, — улыбнулся старик. — Вообще-то информацию мне передал один знакомый.

— И твой знакомый думает, что информацию Лену продала Энджела? В МИ-шесть тоже так считают?

— Успокойся, Мило. Они всего лишь передали нам докладную записку. Остальное мы вычислили сами.

Как и Тина, Мило не мог поверить, что Энджела Йейтс, девушка с афиши «Мы против Них», продавала кому-то государственные секреты.

— Вы все проверили? Паром? Сердечный приступ?

— Как я уже говорил тебе вчера, — Грейнджер картинно вздохнул, словно его терпение подвергалось нечеловеческим испытаниям, — о сердечном приступе И Лена сообщали лондонские газеты.

Мило положил листок на стол.

— Что есть против Энджелы?

— Документ прошел через трое рук. Посла, Фрэнка Барнса и начальника службы безопасности посольства. То есть Энджелы Йейтс. Барнса мы проверили, надеюсь, ты не потребуешь того же для посла.

Все это Мило уже слышал накануне в машине старика, но сейчас, после знакомства с докладной запиской, ему стало по-настоящему не по себе.

— Когда ты в последний раз видел Йейтс?

— Примерно год назад. Но мы поддерживаем связь.

— То есть вы по-прежнему в хороших отношениях?

Мило пожал плечами, кивнул.

— Отлично. — Грейнджер посмотрел на мышку — она была у него продолговатая, с горбинкой и голубым колесиком прокрутки. — У тебя с ней…

— Нет.

— Мм, — протянул старик разочарованно. — Ну да ладно, не важно. Я хочу, чтобы ты передал ей вот это.

Он выдвинул ящик, достал черную, размером с большой палец флэшку и подтолкнул ее к Мило по столу.

— Что здесь?

— Доклад по китайским нефтяным интересам в Казахстане. То, что должно их заинтересовать.

— Не знаю, Том. Барнса ты, может, и проверил, но в том, что виновата Энджела, меня не убедил.

— Твоя работа не в том, чтобы в чем-то убеждаться. В ходе контакта узнаешь больше. Поверь мне, доказательства есть.

— Да, но если И Лен вернулся в Китай, то…

— Никакой отзыв не повредит хорошо налаженной сети, это ты и без меня знаешь. Нам лишь нужно выяснить, кто сейчас в конце пищевой цепочки.

Мило задумался. Дело представлялось достаточно простым, и он был рад, что получил это задание — по крайней мере, будет возможность убедиться, что с Энджелой обойдутся по справедливости. Только вот Компания работала на других принципах — никто бы не стал покупать билет в Париж, если бы речь шла лишь о справедливости. Его привлекали исключительно потому, что Энджела ему доверяла.

— Это надолго?

— Нет, ненадолго. — Перемена темы явно обрадовала Грейнджера. — Летишь туда, встречаешься с ней, передаешь флэшку. Версия такая: Йейтс нужно подержать флэшку у себя для одного контакта, Джима Хэррингтона, который прибудет в Париж в понедельник и заберет ее. Таким образом у Энджелы, — старик поднял руки, — если это, конечно, она, будет два дня, чтобы скопировать информацию.

— Кто такой Хэррингтон? Он существует?

— Да. Прилетит в Париж из Пекина. Знает, что делать, но не знает для чего.

— Понятно.

— Времени много не займет. Сядешь на вечерний рейс и к утру субботы уже вернешься.

— Это вдохновляет.

— А вот сарказма не надо.

Мило не знал, что его раздражает. Не оставшаяся невыпитой утренняя чашка кофе. Не острое желание закурить. И даже не тот факт, что он готовился подставить друга, — от этого было просто тошно.

— И когда ты рассчитывал рассказать мне о Тигре?

— А что рассказать? — с простодушным видом спросил Грейнджер.

— Что он один из нас. Турист.

Старик смотрел на него невинными, как у младенца, глазами.

— И ты этому веришь?

— Я выслеживал его шесть последних лет. По-твоему, эта информация не могла бы мне помочь?

Секунд десять Грейнджер молчал, потом побарабанил пальцами.

— Давай поговорим, когда вернешься, ладно? Сейчас нет времени.

— Долгая история?

— Долгая. Твой самолет вылетает в пять, а тебе еще нужно сочинить какое-то объяснение по Блэкдейлу, чтобы мы не выглядели полными идиотами. И не забудь представить квитанции — не подтвержденные документами расходы я больше оплачивать не могу.

Мило кивнул.

— Предупрежу Эйннера, чтобы ждал тебя. Будет твоим связником в Париже.

— Эйннер? — встревожился вдруг Мило. — Думаешь, нам в этом деле понадобится Турист?

— Предусмотрительность лишней не бывает, — наставительно произнес Грейнджер. — А теперь ступай. Все, что нужно, уже отправлено на твой терминал.

— А Тигр?

— Я же сказал. После возвращения.
10 

В аэропортах Мило всегда чувствовал себя комфортно. Не то чтобы он любил летать — введенные после 11 сентября меры безопасности с несколькими уровнями раздевания превращали процедуру прохождения паспортного контроля в невыносимое испытание. Удовольствий в полете осталось два: развернуть на высоте 40 000 футов искусно упакованный обед да послушать на айподе любимую музыку.

Снова оказавшись на земле, в аэропорту, построенном в соответствии с определенными, понятными принципами, Мило как будто попадал в крохотный городок. Таким городком был и аэропорт имени Шарля де Голля. Его впечатляющая архитектура — так дизайнеры шестидесятых представляли себе будущее — навевала ностальгические мысли о некоей утопии потребительского изобилия и тотального контроля толпы над искусством. Впечатление усиливало мягкое «динь» из громкоговорителей, предшествовавшее вступлению милого женского голоса, перечислявшего далекие и близкие города.

Ностальгия. Подходящее слово. Ложная ностальгия по временам, которых он толком и не знал по причине возраста. Потому-то ему и нравился тот конкурс Евровидения 1965-го, фильмы Бинга Кросби и идеальная парочка — пачка сигарет «Давидофф» и стаканчик водки в баре аэровокзала.

В аэропорту Шарля де Голля Мило не бывал давно и теперь быстро понял, что здесь многое изменилось. На месте знакомого бара размещалось что-то вроде открытого кафе, оглядев которое он так и не обнаружил водки — только вино, красное и белое. Расстроившись, взял охлажденного каберне за девять евро. Пластиковый стаканчик от кассира прилагался бесплатно.

Заметив свободный столик у задней стены, он пробился к нему, натыкаясь на спины и багаж, и устало опустился на стул. Шесть утра, а в зале уже яблоку негде упасть. Мобильный напомнил о себе раздражающей мелодией, и Мило не сразу вспомнил, что положил его во внутренний карман. Номер не определился.

— Да?

— Мило Уивер? — спросил тонкий, жесткий голос.

— Угу.

— Эйннер. Прилетел? Все в порядке?

— Ну, да…

— Нью-Йорк говорит, у тебя пакет. Так?

— Полагаю, что да.

— Пожалуйста, отвечай да или нет.

— Конечно.

— Объект ходит на ланч ежедневно ровно в половине первого. Предлагаю подождать ее возле офиса.

Настроение после этого ностальгического вступления стало еще паршивее. Мило поискал взглядом пепельницу — не нашел. Достал сигарету из купленной еще в Теннесси пачки. Пепел можно стряхнуть в стаканчик, а вино выпить из горлышка.

— Тогда я еще успею вздремнуть. Полет был долгий.

— Ах да, я и забыл, что ты уже не молод.

Ошеломленный, Мило даже не ответил, хотя ответ вертелся на языке: «Мне всего лишь тридцать семь».

— Не беспокойся, Уивер. Мы тебя здесь не задержим, так что в отпуск успеешь. Не знаю, зачем им вообще понадобилось тащить тебя сюда.

— Это все?

— Я так понимаю, объект — твой старый друг.

— Да.

Он затянулся — без удовольствия, настроение уже упало, — и в этот момент кто-то громко откашлялся у него над ухом.

— Дружба дружбой…

Мило подавил желание крикнуть что-нибудь в ответ. В нескольких шагах от него какой-то парень забился в кашле, прикрывая ладонью рот и бросая в его сторону гневные взгляды.

И тут Мило вдруг понял, в чем дело. Со всех сторон на него взирали с изумлением и отвращением, как на некую диковину. Глаза зрителей округлились, когда он стряхнул пепел в пластиковый стаканчик, оставалось только подождать, когда же на его шею упадет карающий топор. Долго ждать не пришлось. Кассирша, узрев творящееся преступление, подозвала возившегося с ящиками крепкого парня и вытянула указующий перст в направлении уголка, где нашел приют Мило. Парень — на вид лет восемнадцати — выпрямился, вытер руки об оранжевый фартук и, ловко лавируя между столиками, пробрался к нарушителю.

— Monsieur, ici vous ne pouvez pas fumer.[13]

Наверное, Мило еще поборолся бы за свои права, но в последний момент заметил на стене большую табличку с перечеркнутой сигаретой. Он поднял руки, улыбнулся, затянулся еще раз, бросил окурок в стаканчик и погасил несколькими каплями вина. Парень застенчиво усмехнулся, явно испытывая облегчение оттого, что ситуация разрешилась мирно и ему не понадобилось никого вышвыривать.

Грейнджер заказал номер в отеле «Брэдфорд Элизе», одном из тех дорогущих заведений в классическом стиле на улице Сен-Филипп дю Руль, которые, если бы кто-то удосужился проверить учетные книги департамента Туризма, незамедлительно попали бы в черный список. Мило попросил портье разбудить его в половине двенадцатого — примерно через четыре часа — и прихватил с собой со стойки «Геральд трибюн». Поднимаясь в роскошной кабине лифта, он успел пробежать глазами заголовки. Ничего хорошего.

Взрывы заминированных машин в Ираке, восемь погибших американских и канадских солдат. Волнения в столице Судана Хартуме. На фото — злая, бушующая толпа, тысячи людей размахивают плакатами с фотографией мертвого муллы Салиха Ахмада, седобородого старца с белой тюбетейкой на лысой голове. На других плакатах проклятия в адрес президента Омара аль-Башира. На восьмой странице небольшая заметка о том, что Министерство нацбезопасности задержало человека, подозреваемого в совершении нескольких заказных политических убийств. Имя задержанного не сообщалось.

Впрочем, самая важная новость в газету не попала: Мило Уивер прибыл в Париж, чтобы подставить друга.

Он вспомнил то, уже далекое, время, когда они были начинающими оперативниками в Лондоне. Коды, пароли, встречи в сомнительных пабах, споры с британскими разведчиками о том, что ждет их страны в посткоммунистическом мире. Энджела отличалась сообразительностью и выдержанностью, а еще чувством юмора. Встретив в коллеге сочетание таких качеств, отпускать его уже не захочешь. Они столько времени проводили вместе, что все считали их любовниками. Обоих это устраивало. Ей удавалось скрывать свою гомосексуальность, его избавляло от чересчур пристального внимания жен дипломатов, вечно устраивавших неприкаянных племянниц.

После фиаско в Венеции Энджела не разговаривала с Мило более двух месяцев — так сильно на нее подействовало убийство босса, Фрэнка Додла. Но на следующий год, когда Мило стал вдруг одновременно супругом и отцом только что родившейся девочки, она прилетела на свадьбу в Техас и нашла для Тины самые теплые слова. Они и потом поддерживали связь, и каждый раз, когда Энджела приезжала в город, Тина неизменно приглашала ее на обед.

Мило лежал на кровати в одежде и смотрел в потолок. Позвонить Тому? Но что сказать? Он уже выразил сомнение в виновности Энджелы. Сообщить, что Эйннер болван, не готовый провести операцию? Тому наплевать, какого он мнения об Эйннере.

Правда — и это встревожило его — заключалась в том, что шесть лет назад, будучи Туристом, он не мучился бы такими вопросами. Работа представлялась бы простой и ясной. Но теперь Мило не был больше Туристом, о чем совершенно не жалел.
11 

От Елисейских Полей американское посольство отделяла длинная и строгая Жарден де Шанзэлизе. Мило припарковался на авеню Франклина Д. Рузвельта и прошел дальше пешком — вдоль парка, мимо старичков и старушек с пакетиками хлебных крошек между коленей. На крошки слетались голуби. Припекало полуденное солнце.

Париж в июле уныл и безрадостен. Горожане спешат в заслуженные отпуска, а их место занимают японцы, голландцы, американцы, немцы и англичане — выстраиваются в очереди к билетным кассам, вытягивают шеи, обмахивают брошюрками потные лица, покрикивают на непослушных детей. Туристы постарше перемещаются группками, держась за сопровождающих или путаясь в кнопках управления каталками, тогда как те, что помоложе, периодически останавливаются — пожаловаться на высокие бордюры и подивиться шепотом тому, как много в Париже чернокожих.

Большинство из них перед тем, как отправиться в путешествие, видели танцующих на чистеньких улицах Грейс Келли и Лесли Кэрон и теперь шокированы видом рю и авеню. Вместо толстеньких усатых старичков, предлагающих сыр и аперитивы, они сталкиваются с белыми подростками в грязных дредах, наигрывающих киношные саундтреки на ободранных гитарах, нахальными африканцами, так и норовящими всучить миниатюрные Эйфелевы башни и модельки луврской пирамиды, и ордами таких же, как они сами, приезжих, покорно внимающих строгим гидам-француженкам, вооруженным цветными флажками.

Разумеется, красота города осталась при нем, но, учитывая причины, приведшие его сюда, Мило ее не замечал.

Он нашел скамейку на краю парка, ближе к площади Согласия и напротив широкой авеню Габриель со зданием посольства под номером 2. Устраиваясь, Мило улыбнулся вежливо кормившей голубей старушке. Она ответила тем же и бросила птицам пригоршню крошек. Часы показывали 12.10, и он сунул было руку за сигаретами, но чувство вины пересилило желание, и сигареты остались в кармане.

— Bonjour, monsieur,[14] — сказала старушка.

Мило вежливо кивнул.

— Bonjour.

— Etes-vous un touriste?[15] — Она подмигнула. Улыбке недоставало переднего верхнего зуба.

— Oui.[16]

— Monsieur Einner voudrait savoir si vous avez le paquet.[17]

Мило огляделся — так и есть. Белый минивэн с надписью «Pleurs». Из выхлопной трубы вылетал дымок. На всей улице только одна машина с работающим двигателем. Там ждет Эйннер.

Доставка цветов. Похоже, Эйннер в детстве смотрел слишком много шпионских фильмов. Мило повернулся к соседке и перешел на английский.

— Скажите, пусть спросит сам.

Улыбка, или по крайней мере ее тень, осталась на лице, но говорить старушка ничего не стала — микрофон сделал это за нее. Задняя дверь минивэна открылась, из фургончика выпрыгнул и решительно направился к их скамейке высокий молодой блондин. Лицо у Джеймса Эйннера раскраснелось, красные, как вишни, губы будто склеились. Когда он подошел ближе, Мило заметил, что они еще и шелушатся. Герпес? В любом случае факт этот заслуживал того, чтобы найти отражение в личном деле агента.

— Здравствуй, Джеймс.

— Твое дело отвечать на вопросы, Уивер. Из-за тебя все прикрытие к черту.

Мило улыбнулся — не смог сдержаться.

— Да, Джеймс. Пакет у меня.

Эйннер ничего смешного в ситуации не увидел.

— Ты здесь не в офисе, Уивер. Мы в реальном мире.

Провожаемый взглядом Мило, Эйннер промаршировал к минивэну. Старушка на скамейке кусала губы, чтобы не выдать себя неуместным смешком.

Половина первого пришла и ушла, и Мило забеспокоился. Установленные вдоль фасада посольства и на уличных фонарях камеры, напоминающие издалека черные полумесяцы, наверняка засекли его машину, а какие-нибудь чахнущие перед мониторами в подвале техники наверняка обратили внимание на него самого и уже прогнали его лицо через программу распознавания лиц. В посольстве определенно знают, кто он. Но передали ли эту информацию Энджеле Йейтс? А если передали, не осталась ли она в здании умышленно, чтобы избежать встречи с ним? Может быть, Энджела заподозрила, что посольство установило за ней наблюдение, и — независимо от того, виновата или нет, — решила ускользнуть от него? Последний вариант представлялся предпочтительным.

Тем не менее в 12.57 Энджела Йейтс вышла из здания, кивнув открывшему дверь щеголеватому морскому пехотинцу. Судя по легкому, яркому шарфику на шее, французская мода захватила и ее. Тонкий, розовато-лиловый свитер туго обтягивал груди, бежевая юбка заканчивалась там, где начинались лакированные кожаные сапоги, чуть ниже колен. Пять лет в Париже не прошли бесследно для Энджелы Йейтс, уроженки Мэдисона, штат Висконсин.

Миновав электрические ворота, она повернула на запад, прошла по улице Фобур Сент-Оноре и задержалась у банкомата «Ротшильд-банка». Мило следовал за ней по своей стороне улицы.

Шла Энджела быстро, вероятно, догадываясь, что ее ведут, но не оборачивалась. Впрочем, нервозности за ней не замечалось и раньше. В Лондоне она была лучшей.

В последний раз они виделись год назад, когда вместе с Тиной и Стефани ходили в «Питер Люгер стейкхаус». Было весело. Энджела прилетела на какой-то семинар и за двухдюймовыми стейками и печеной картошкой смешила всех, подражая монотонным голосам телеведущих. Юмор оценила даже Стефани.

На улице Маргерит Дюрас она вошла в небольшое бистро с позолоченными окнами. Мило торопливо пересек улицу, избежав встречи с промчавшимся «рено», и остановился у стенда с меню, пытаясь разглядеть Энджелу.

У стойки ее приветствовал широкой улыбкой толстяк в фартуке. Бывает здесь регулярно, подумал Мило. Обняв гостью за плечи, толстяк провел Энджелу вдоль стены, в обход суетящихся официантов, к свободному столику на двоих. Возможно, подумал, направляясь к двери, Мило, кого-то ждет.

Управляющий, устроив Энджелу, поспешил к нему с сочувственно-извиняющимся выражением.

— Je suis desole, monsieur. Comme vous pouvez voir, pas d'place.[18]

— Все в порядке, не беспокойтесь, — ответил он по-английски. — Я составлю компанию леди.

Толстяк кивнул и отправился выпроваживать вошедшую в бистро следом за ним молодую пару — высокого, приятной наружности мужчину и стервозного типа женщину с опухшими глазами.

Энджела изучала меню, матовый лист с выведенными каллиграфическим почерком названиями блюд. Черные волосы падали на лицо. Когда Мило взялся за спинку свободного стула, она подняла голову, и в бледно-голубых глазах отразилось искреннее изумление.

— Мило! Черт бы тебя побрал! Что ты здесь делаешь?

Да, она видела его на камерах посольства. И ждала она не кого-то — его. Он наклонился, коснулся губами горячих щек.

— Шел по улице, оглянулся, увидел прекрасную лесбиянку. И вот я здесь.

— Ладно-ладно, старый хрыч. Садись и рассказывай все-все-все.

Они заказали графин красного и уже через пару минут трепались обо всем и ни о чем, как их и учили когда-то в шпионской школе. Вот только притворяться никому не приходилось, и это было прекрасно. Мило поинтересовался, как дела.

Не слишком хорошо, призналась Энджела. Примерно год назад, вскоре после того похода в «Питер Люгер», она рассталась с подругой, какой-то француженкой-аристократкой, и с тех пор полностью сосредоточилась на работе. Не будучи светской львицей, Энджела компенсировала любовную неудачу продвижением вверх по карьерной лестнице. Теперь она не только руководила резидентурой ЦРУ при посольстве, но и надзирала за всей дипломатической сетью во Франции, в которую входили консульства и постоянные представительства в Париже, Ренне, Бордо, Лилле, Лионе, Страсбурге, Марселе, Ницце и Тулузе.

Мило видел — Энджела гордится своими достижениями. За последние три месяца она лично обнаружила три утечки. Ее энтузиазм, когда она рассказывала о последнем задержании — без деталей, разумеется, — был абсолютно искренним. Перед ним была классическая Энджела, такая же возбужденная, как и тогда, когда Мило шесть лет назад объявил ей, что собирается жениться. Она осталась прежней и, что примечательно, стала даже еще большим патриотом.

— Невероятно. Возмутительно. Ты бы послушал, что кричат французы. Америка, мол, злобное, неуклюжее чудовище. Мол, это из-за нас в мире никак не становится безопаснее. Никто не желает признавать, что мы совершаем ошибки лишь потому, что стремимся к лучшему. Понимаешь, что я имею в виду? Каждый раз, когда мы делаем что-то, что им не по вкусу, нас обвиняют в желании установить контроль над мировой нефтедобычей или попытке отодвинуть Европу со сцены, — Энджела покачала головой. — Неужели не понимают, что ситуация сейчас беспрецедентная? Ни одна страна в мировой истории не обладала таким могуществом и не брала на себя такую ответственность. Мы первая по-настоящему глобальная империя. Разумеется, без ошибок не обойтись!

Перспектива вырисовывалась интересная, пусть даже он не соглашался с ней. Как бы ни нравилось Грейнджеру это слово, Мило не хотел бы, чтобы на его страну наклеивали ярлык «империя». Причину он видел в тщеславии американцев, мечтавших видеть в США зеркальное отражение Рима, а себя творцами нового мифа. Но он только сказал:

— С французами проблемы есть?

— За кулисами, когда никто не видит, они охотно идут на сотрудничество. И даже сейчас помогают мне с одним проектом.

— Да?

Она сдержанно улыбнулась и зарделась румянцем.

— Такого дела в моей карьере еще не было. Речь идет о большой шишке.

— Ты меня заинтриговала.

Энджела лукаво подмигнула.

— Имя зверя.

— Зверя?

— Ррррр, — прорычала она.

И Мило почувствовал, как кровь прилила к лицу.

— Тигр.
12 

Мило почувствовал себя совсем паршиво, когда Энджела, светясь от гордости, подалась вперед и, понизив голос, заговорила о расследовании, которое вела последние восемь месяцев.

— С ноября. После того, как он убрал Мишеля Бушара, министра иностранных дел. Помнишь?

Мило помнил. Грейнджер отправил тогда в Марсель Трипплхорна — в помощь расследованию, но французы быстро устали от его расспросов.

Она развела руками — c'est la vie.[19]

— По этому делу работал один мой друг, Поль. Я знаю его через марсельское консульство. В отличие от большинства своих коллег он от моей помощи не отказался. Я знала, что там сработал Тигр. Просто знала.

— Насколько мне известно, спустя несколько месяцев французы установили, что это был он.

— Французы, как же, черта с два. Это я установила. С помощью Поля, конечно, — Энджела подмигнула и отпила еще вина. — Бушар со своей любовницей отдыхал в «Софителе». Небольшой отпуск подальше от жены. — Она откашлялась. — Здесь, на континенте, такое в порядке вещей.

Мило улыбнулся.

— Они гуляли на какой-то вечеринке — что удивительно, эти люди даже не скрывают свою неверность — и вернулись вдрызг пьяные. Приехали в отель. Охрана проводила их в номер и оставила одних. Номер, разумеется, предварительно проверили. Ну, потом все как всегда, а рано утром девушка проснулась и… — Энджела потянулась за бокалом, посмотрела на него, но пить не стала. — По ее словам, ничего не слышала. Коронер сказал, что министру перерезали горло примерно в три часа ночи. Киллер проник в комнату с балкона, сделал свое дело и ушел тем же путем. На крыше, откуда он спускался, нашли следы веревки.

— А девушка?

— Никакого толку. Вся в крови, как и кровать. Поль рассказывал, что ей приснилось, будто она описалась. Ничего больше не помнила.

Мило разлил по бокалам остаток вина.

— Никаких оснований считать убийство делом рук Тигра не было. Врагов у такого человека, как Мишель Бушар, хватало. Да что там, даже мы не расстроились, если бы он ушел. Слышал его речь в День перемирия?

Мило покачал головой.

— Обвинил нас в попытке захватить Африку. Себя французы считают охранителями этого континента, а мы, по его словам, отказываемся отпускать всем лекарство от СПИДа.

— А что в этом плохого?

Энджела бросила на него взгляд, значения которого Мило не понял.

— Может быть, и ничего, но Бушар, как и остальная Европа, склонен усматривать в нашем отказе заговор с целью — ну, я не знаю — свести к минимуму население континента, чтобы преспокойно потом качать там нефть. Или что-то в этом роде. — Она выпила. — Так или иначе, его убили через десять дней после этой речи.

— Думаешь, мы постарались?

Энджела коротко рассмеялась.

— Ох, перестань! Французского министра иностранных дел? Есть фигуры поважнее. Похоже, причина была другая — деньги. Бушар занимался спекуляциями недвижимостью, вкладывал деньги в сомнительные предприятия, а ведя переговоры о предоставлении кредитов на развитие, инвестировал миллионы в Уганду и Конго. Ему грозили серьезные обвинения. К счастью для него, один из кредиторов решил проблему сам. — Она пожала плечами. — Так что Бушар умер героем.

— И как во все это вписывается Тигр?

Энджела сделала паузу, чтобы перевести дыхание, и глаза ее заблестели. Начиналось самое интересное.

— Нам, в общем-то, повезло. Повторюсь, я с самого начала подозревала, что без Тигра там не обошлось. Да, стиль работы вроде бы не его, но кому еще из более или менее известных киллеров достало бы дерзости и решительности провернуть такой трюк? Ответ: никому. Я порасспрашивала знающих людей и выяснила, что у Тома Грейнджера… Он ведь твой босс?

Мило кивнул.

— Так вот, выяснилось, что у Тома Грейнджера есть три его фотографии. Из Милана, Франкфурта и Арабских Эмиратов. Мы с Полем просмотрели все записи с камер наблюдения в отеле. Должна признаться, времени на это ушло уйма, а результата никакого. Но я уперлась, а ты знаешь, какая я бываю упрямая… Эй, что такое? Ты что на меня так смотришь?

Мило не знал, как он на нее смотрит, а потому только пожал плечами. Странно только, что Грейнджер не упомянул об этом запросе.

— Мы решили сыграть в открытую, — продолжила Энджела, так и не получив ответа. — Уже шел январь, и нам ничего больше не оставалось. Я распечатала итальянскую фотографию и разослала ее по всему Марселю. По банкам, магазинам, отелям. Ничего. Ни одного отклика. А время шло. Я вернулась в Париж. А в феврале позвонил Поль. Кассирша из швейцарского «Юнион-банка» сообщила, что вроде бы видела это лицо.

— И с чего это у нее так вот вдруг память заработала?

— Ты кое-что забываешь. У французов очень долгие отпуска. Она всего лишь каталась где-то на лыжах.

— А-а-а…

— Я сразу же вернулась в Марсель и взялась за просмотр записей в «Юнион-банке». Долго искать не пришлось. Он появился в банке восемнадцатого ноября, за три дня до убийства, снял деньги — триста тысяч долларов — и закрыл счет. Одним из совладельцев счета значился Сэмюель Рот, а мы знаем, что под этим именем скрывается Тигр. Разумеется, он предъявил паспорт, и мы получили его копию. Но что еще важнее, мы получили информацию по счету.

— И?.. — Он невольно наклонился вперед.

Энджела неспешно отпила из бокала — ей нравились драматические жесты.

— Счет открыли шестнадцатого ноября в Цюрихе. И сделал это некий Рольф Винтерберг.

Мило откинулся на спинку стула. За несколько месяцев Энджела прошла по следу дальше, чем он за шесть лет.

— И что? Кто такой Рольф Винтерберг?

— Трудно сказать. Адрес — всего лишь номер какого-то дома на одной из далеких от центра улочек Цюриха. Деньги на счет поступили наличными. На записи в цюрихском отделении виден всего лишь мужчина в шляпе. Высокий. Имя ничего не дало.

— Интересно, почему я об этом не знал? Ты ведь докладывала в Лэнгли?

Она отвела глаза и покачала головой.

К восхищению добавилась изрядная порция досады. Не будь она таким параноиком, они могли бы добиться гораздо большего, объединив ресурсы. С другой стороны, Мило понимал — Энджела не хотела делиться славой, потому что успех такого масштаба означал для нее серьезное продвижение по служебной лестнице.

— Я гонялся за ним несколько лет. Ты знала?

Она потупилась. Пожала плечами — мол, откуда ей было знать?

— Извини. Мне жаль.

Разумеется, ни о чем она не жалела.

— Мы с ним встречались в среду. В Штатах.

— С Тигром?

Мило кивнул.

От лица мгновенно отхлынула кровь. Розовые щечки моментально побледнели.

— Шутишь.

— Он мертв. Принял цианид. Кто-то из заказчиков наградил его СПИДом. В отличие от нас этот самый заказчик знал, что Тигр принадлежал к последователям Христианской науки.

— К чему? К какой еще науке? — Она, похоже, не поняла. — Кем он был?

— Не стал лечиться, и болезнь его убивала.

У нее не нашлось слов. Подняв к губам бокал, Энджела молча и ошарашенно смотрела на Мило. На протяжении восьми месяцев она вела расследование — причем, надо признать, весьма умело и небезуспешно, — которое должно было перенести ее на следующий уровень карьеры, и вот теперь он несколькими словами выбил лестницу у нее из-под ног.

Но мечты мечтами, а практичности Энджела не утратила. Пережив немало разочарований, она научилась достойно их переносить и держать удар.

— Поздравляю. — Она подняла бокал.

— Можешь не поздравлять. Я только выполнял его указания. Тигр сам проложил след, чтобы я мог выслушать его последнее желание.

— И в чем оно заключалось?

— Найти того, кто его убил. — Энджела промолчала, и он добавил: — Так что ты по-прежнему в игре. Я хотел бы знать, кто решил избавиться от него.

Она сделала еще глоток. Помолчала.

— Ладно, рассказывай.

За четверть часа Мило изложил ей историю Тигра со всеми деталями, наблюдая за тем, как оживают глаза, как возвращаются краски на побледневшие щеки.

— Салих Ахмад? — перебила его Энджела. — В Судане? Так это его работа?

Глаза ее блеснули, но Мило так и не понял почему.

— По крайней мере, так он сам сказал. Ты что-то знаешь об этом?

— Нет, — чересчур поспешно ответила она. — Просто интересно. Продолжай.

Рассказывая о Яне Клаузнере, Мило вспомнил кое-что.

— У тебя есть его фотография. Та, на которой Тигр в Милане. С ним Ян Клаузнер, он же Герберт Уильямс.

Энджела нахмурилась.

— На моем снимке с Тигром никого нет. Должно быть, этого Клаузнера вырезали в твоем офисе.

— Я пришлю тебе еще один. С Клаузнером.

— Спасибо.

К концу его рассказа она сидела выпрямившись, кусая от нетерпения губы. Мило было приятно, что он сумел так быстро рассеять ее разочарование, но он не мог избавиться от впечатления, что Энджела скрывает что-то, не доверяет ему какую-то информацию. Он вернулся к тому, с чего начал.

— Заниматься всем этим из Штатов я не могу, так что играть придется тебе. А я буду работать по твоей наводке. Звучит неплохо. Ты согласна?

— Приказывайте, кэп, — Энджела улыбнулась, но продолжения не последовало — делиться тем, что скрывала, она не спешила. — Ладно, хватит о делах. Расскажи о своих. Как Стефани? Сколько ей уже? Семь?

— Шесть, — Мило потянулся за графином и обнаружил, что тот пуст. — Та еще заноза в заднице, но менять ее на что-то получше я пока не собираюсь.

— Тина все такая же горячая и ревнивая?

— Чем дальше, тем больше. Хорошо еще, что я не взял ее с собой.

— Осторожнее, вдруг услышит? — Она подмигнула лукаво и тут же посмотрела на него с легкой усмешкой, словно напоминая, мол, меня не проведешь. — А теперь признавайся, что тебе от меня нужно.

— Думаешь, мне от тебя что-то нужно?

— Иначе ты бы не ждал меня возле посольства битый час. И ты не позвонил заранее — не хотел, чтобы о нашей встрече узнали. К тому же у тебя семья. Сомневаюсь, что Тина вот так запросто отпустила бы мужа прогуляться в Париж. — Она помолчала и продолжила уже без улыбки и другим, серьезным, тоном: — Ну как, убедительно?

Мило огляделся по сторонам. Посетителей прибыло, но американцев среди них было мало. Выглянув в окно, он увидел высокого симпатичного парня, того самого, что пытался войти в кафе следом за ними. А вот его спутница, девица с припухшими глазами, исчезла.

Он подпер кулаком подбородок.

— Ты права, мне действительно кое-что нужно. Скажем так, небольшая услуга.

— Что, проблемы?

— Нет, нет. Никаких проблем. Так, мелочь. Надо, чтобы ты подержала у себя кое-что до следующей недели. Точнее, до понедельника. В понедельник к тебе подойдет человек, и ты отдашь эту вещицу.

— Что за вещица? Большая? Маленькая?

— Очень маленькая. Флэшка.

Энджела тоже огляделась. Точно так же, как и Мило минутой раньше.

— А поподробнее?

— Спрашивай.

— Что на ней?

— Всего-навсего отчет. Отослать его я не могу — все мои контакты расшифрованы.

— Тот человек, он в городе?

— В Бейруте. Прилетит в Париж утром в понедельник и сразу придет в посольство. Получит флэшку — и все, секретов больше нет.

— Так зачем сейчас таиться?

Игра строилась в расчете на то, что Энджела по-прежнему верит ему. Во всяком случае, она доверяла ему в те времена, когда они вместе работали в Лондоне. Но за прошедшие годы, хотя они и перезванивались, отношения заметно охладели, связь ослабла, и Мило не знал, сумеет ли убедить ее теперь, поверит ли Энджела в предложенную легенду. Он вздохнул.

— Понимаешь, я должен передать флэшку сам, но, к сожалению, задержаться во Франции до понедельника не могу.

— Почему?

Мило почесал нос, смущенно улыбнулся.

— Вообще-то… Дело в том, что у меня отпуск. Тина уже заказала номер в отеле. Во Флориде. Собрались сходить в «Дисней уорлд». Дать задний ход невозможно — Тина организовала все через Интернет, мы получили большую скидку, и отказ грозит крупными потерями. — В этой части, слава богу, врать не пришлось.

Энджела рассмеялась.

— Только не говори, что боишься жены!

— В отпуске я хочу отдыхать, а не ругаться.

— Слушаю я тебя и не узнаю. Где прежний Мило? Ау? — Она подмигнула. — А почему не послал кого-то вместо себя? Думаю, желающие нашлись бы.

— Послал бы, да некого. Я просидел над этим отчетом целый месяц и не хочу доверять его постороннему.

— И ты вспомнил обо мне.

— Я подумал об Энджеле Йейтс, старом, верном друге.

— Том, надо полагать, не в курсе?

— Ты такая сообразительная.

Она оглянулась, прошлась взглядом по залу.

— Скажешь, что там?

Мило уже собрался изложить предложенную Грейнджером версию: мол, в отчете речь идет о китайских инвестициях в нефтяную отрасль Казахстана, но в последний момент передумал. В данном случае любопытство могло сыграть с Энджелой плохую шутку.

— Так, всякое разное. Азиатская нефть. Тебя ведь не интересует?

— Наверное, нет. — Она помолчала. Кивнула. — Ладно, Мило, договорились. Для тебя я готова на все.

— Ты моя спасительница. — Он поймал за локоть пробегавшего мимо официанта и попросил бутылку «моэта». Потом наклонился к Энджеле. — Дай-ка руку.

Она замялась на мгновение, но сделала, как он просил. Пальцы были длинные, с ухоженными, хоть и не накрашенными ногтями. Нежно, словно любовник, он сжал узкую, сухую ладонь. Глаза у Энджелы чуть-чуть расширились, когда флэшка скользнула в ее руку. Его губы легко, как крылья бабочки, коснулись ее пальцев.
13 

В отеле Мило ожидали два сообщения. Джеймс Эйннер интересовался, все ли прошло по плану. По крайней мере именно так, вероятно, следовало понимать фразу «Деньги уже переведены?». Мило сунул листок в карман. Второе сообщение, от Грейнджера, представляло собой чистый бланк с подписью «Отец». В голове после ланча еще шумело, тем не менее, поднявшись в номер, он плеснул в стакан водки из холодильника. Потом открыл окно и, высунувшись, посмотрел вниз, на забитую машинами улицу Сен-Филипп дю Руль. Прежде чем набрать номер, Мило закурил.

— Да? — ответил сонный голос Тины.

— Дорогая, это я.

— Кто «я»?

— Твой глупыш.

— А, Мило. Ты еще в Париже?

— Да. Что там у вас?

— Не знаю. Мы еще только встаем. А ты… эй, да ты пьян?

— Вообще-то да, немного.

— А сколько сейчас в Париже?

Он посмотрел на часы.

— Около трех.

— Ну, тогда, наверное, можно.

— Послушай, я, пожалуй, не вернусь до воскресенья.

Пауза. Шорох простыней — Тина села.

— Почему?

— Ситуация осложнилась.

— Как осложнилась?

— Не опасно.

— О'кей. Ты ведь знаешь, когда отправляется наш рейс?

— В понедельник. В десять утра.

— И если ты не вернешься к тому времени…

— То у меня будет свой отпуск.

— Рада, что ты такой понятливый. — Мило затянулся. — А вот это, мистер, прекратите.

— Что?

— Ты куришь.

Он попытался изобразить оскорбленную невинность.

— Я не курю.

— Похоже, у тебя большие проблемы, — подвела итог Тина. — Эй, малыш.

— Что?

— Я не тебе. Стефани проснулась. — Голос прозвучал глуше — наверное, Тина отвернулась. — Хочешь поговорить с папочкой?

— Зачем еще? — проворчала Стефани.

— Ну же, будь хорошей девочкой.

Снова пауза… затем:

— Это Стефани Уивер. С кем я разговариваю?

— Вы разговариваете с Мило Уивером, — в тон ответил он.

— Очень приятно.

— Перестань! — крикнул Мило, и она засмеялась, а отсмеявшись, затрещала о своем, перечисляя все, чем запомнился минувший четверг. Он подумал, что мог бы слушать это всю жизнь.

— Как ты его назвала?

— Папочка, Сэм Эстор — дурак. Обозвал меня задавакой. А я его — крысой. А как еще?

Потом, когда ее фонтан иссяк, трубку снова взяла Тина. Мило узнал, что, если опоздает, его ждут большие неприятности. Какие именно, она не пояснила, ограничившись туманными угрозами. Он в ответ посетовал на горькую долю. Потом положил трубку. Мир, в котором остался только уличный шум, посерел и притих, словно в нем что-то умерло. Второй звонок — Грейнджеру.

— Что еще?! — сердито крикнул старик.

— Том, это я.

— А, Мило. Извини.

— Что случилось?

— Ничего. Как у тебя? Сработало?

Пробка внизу рассосалась, движение ожило, и он отступил от окна.

— Да.

— Вот видишь, я говорил. Сегодня же вылетай домой и ничего не пропустишь.

— Наблюдение ведет Эйннер?

— Какое наблюдение?

— Ты ведь не собираешься просто ждать, когда отчет окажется в Пекине?

— Вот ты о чем. Конечно нет. И — да, наблюдение ведет он.

— Тогда я немного задержусь.

Грейнджер прокашлялся.

— Не понимаю, почему ты так беспокоишься.

— Потому что она ни в чем не виновата.

— Эйннер уже показал тебе улики?

— Не надо мне ничего показывать. Мы проговорили с ней два часа. Том, она не виновата.

— Уверен? На все сто?

— Скажем так, на девяносто семь.

— Три процента не так уж мало. Сам знаешь.

— У нее здесь важная работа, — не сдавался Мило. — И я не хочу, чтобы все пошло насмарку.

— Не забывай, Энджела Йейтс — шеф нашего бюро.

— Она идет по следу Тигра. — Молчание. — Том, не придуривайся. Ты сам посылал ей его фотографии. Почему мне-то ничего не сказал?

— Мило. — В голосе шефа зазвучали — пусть и не очень отчетливо — начальственные нотки. — Мило, не делай вид, будто знаешь все, что здесь делается. Ты меня понял? Я принял решение, которое в то время представлялось единственно верным. К тому же Энджела сама хотела провернуть дело без лишнего шума. Я пошел ей навстречу.

— Разумеется.

— Ну и что у нее есть?

— Она накопала гораздо больше, чем я. У нее есть видеозапись из марсельского отделения швейцарского «Юнион-банка». Тигр получал там гонорар за убийство Мишеля Бушара. Триста тысяч. Энджела проследила счет — его открыл в Цюрихе некий Рольф Винтерберг.

— Винтерберг, — медленно, вероятно записывая, повторил Грейнджер.

— Нам следовало с самого начала пустить ее по следу Тигра. Тогда и взяли бы его гораздо раньше. По сравнению с Энджелой я — тупица.

— Буду иметь в виду. Но если она торгует нашими секретами, я должен это знать.

— Хорошо.

— Ты ведь не станешь ему мешать?

— Кому?

— Эйннеру.

— Ты меня знаешь, Том. Всегда рад помочь.
14 

В начале пятого Мило, переодевшись в футболку и джинсы, вернулся в парк. Наушники айпода скрывала мягкая фетровая шляпа-трилби, купленная в магазинчике возле отеля. Маскировочный комплект довершали солнцезащитные очки. Узнать его в таком виде на мониторах системы внешнего наблюдения посольства можно было лишь при внимательном, целенаправленном поиске, и Мило рассчитывал, что до этого не дойдет.

Старушку на скамейке в парке сменил старик в потрепанном клубном пиджаке. Рядом с ним валялся замызганный пластиковый пакет. Цветочный фургон по-прежнему стоял на авеню Габриель.

Ждать предстояло по крайней мере до пяти, и Мило, надеясь поднять настроение, переключился на станцию, продолжавшую передавать французские песенки шестидесятых. Снова Франс Галль, потом Шанталь Гойя, Джейн Биркин, Франсуаза Арди, Анна Карина и наконец Брижит Бардо с еще одной вещью Сержа Гензбура, песенкой «Comic Strip».

В 17.10 в парк хлынули люди, спешившие после работы домой. Даже старик на скамейке заволновался и повернулся к посольству.

Поскольку ворот посольства с того места, где он находился, видно не было, Мило направился к авеню Габриель, прикрываясь плеером и делая вид, что с ним возникли какие-то проблемы. Краем глаза он увидел, как старик медленно, потирая поясницу, поднялся со скамейки и тут же наклонился, якобы завязывая шнурки.

Мило тоже пришлось отвернуться, потому что Энджела как раз миновала цветочный фургон и входила в парк, направляясь к станции метро на площади Согласия. Он поспешил смешаться с толпой. Старик последовал за Энджелой.

Торопливо перейдя улицу, Мило поспешил к сдававшему назад минивэну и постучал в затемненное заднее окно.

Эйннер отозвался не сразу — наверное, рассчитывал, что Мило, не дождавшись ответа, просто уйдет. Впрочем, надолго терпения не хватило. Дверь открылась, он выглянул. Губы выглядели ужасно, все изжеваны.

— Какого черта, Уивер? Что ты здесь делаешь?

— Подбросишь?

— Убирайся. Отправляйся домой.

Он попытался закрыть дверцу — Мило помешал.

— Пожалуйста, Джеймс. Мне нужно быть с вами.

— Что тебе нужно, так это вернуться домой.

— Перестань. Если ее придется брать, я вам пригожусь. Обещаю, не убежит.

Эйннер заколебался.

— Поверь, я лишь хочу помочь, — пообещал Мило.

— А с Томом ты это утряс?

— Можешь сам ему позвонить.

Эйннер открыл дверцу пошире и ухмыльнулся, показывая, что и с ним договориться можно.

— Ну и видок у тебя, как у озабоченного подростка.

От ответного комментария Мило воздержался.

Передвижной контрольный центр был оснащен всем необходимым: двумя лэптопами, двумя плоскими мониторами, подключенными к мэйнфрейму, генератором, микрофонами и динамиками. Вдоль правой стены — откидные сиденья. Свободного места почти не оставалось, так что пришлось потесниться. Сидевший за рулем посольский водитель то поддавал газу, то давил на тормоз. Энджела снимала квартиру в одиннадцатом округе, и Эйннер всю дорогу оставался на связи со своими людьми. Из их докладов следовало, что Энджела села в метро, вышла на площади Нации и далее направилась пешком по авеню Филиппа Огюста к улице Александра Дюма.

— Хорошо, что ты тут за главного, — заметил Мило.

На экране появился жилой дом. Сигнал поступал с установленной на нем камеры с широкоугольным объективом. Энджела прошла через стеклянную дверь.

— Если ты здесь только для того, чтобы упражняться в сарказме, — ответил Эйннер, не отрываясь от экрана, — мы тебя живо отвезем в аэропорт.

— Извини, Джеймс.

Дальше ехали молча.

В одиннадцатом округе обосновалось немало сотрудников американского дипломатического корпуса; тут и там у тротуаров стояли «БМВ» и «мерседесы».

В динамике щелкнуло, и Мило услышал короткую мелодию тонального вызова.

— Прослушиваете ее телефон? — спросил он.

На экране возник набранный номер: 825 030 030.

— А ты как думал, Уивер? Мы не какие-нибудь любители.

— Энджела тоже. Спорю на отпуск, что она знает о прослушке.

— Тсс.

— «Пицца Хат», — произнес приятный женский голос.

Компьютерный телефонный справочник подтвердил, что номер действительно принадлежит пиццерии.

Энджела заказала гавайскую пиццу, греческий салат и упаковку пива «Стелла Артуа».

— Любит поесть, — прокомментировал Эйннер и, пробежав пальцами по клавиатуре, ввел новую команду.

Под крышей минивэна ожил второй монитор, на который поступала картинка с видом гостиной. Появившаяся секундой позже Энджела прошла к дивану и зевнула. Похоже, после выпитого за ланчем шампанского остаток трудового дня превратился для нее в утомительную повинность. Отыскав среди подушек пульт, она устало опустилась на диван и включила телевизор. Они не видели экран, но слышали периодически повторяющийся смех. Энджела стащила сапожки и поставила их возле кофейного столика.

Фургон остановился.

— Приехали, — бросил через плечо водитель.

— Спасибо, Билл, — Эйннер повернулся к Мило. — Знаешь, мы здесь можем надолго застрять. Если что, я позвоню.

— Если…

— Ну, в любом случае.

— Я все-таки составлю вам компанию.

Через полчаса солнце уже начало садиться в конце улицы. Люди возвращались домой, спеша избавиться от опостылевших костюмов. Улица немного напоминала Мило дом в Бруклине, по которому он уже начал скучать. Почему он здесь? Почему не летит домой? Так или иначе, помочь Энджеле не в его силах. Эйннер, хотя и чересчур самоуверен, специально подставлять ее не станет. А если она действительно продает какие-то секреты, что он, Мило, может для нее сделать?

— С чего все началось? — спросил он.

Эйннер, продолжая смотреть на монитор, откинулся на спинку стула. Сидя на диване перед телевизором, Энджела чему-то улыбалась.

— Ты же сам знаешь. С ноутбука полковника И Лена.

— С чего это МИ-шесть вообще занялась полковником?

Эйннер, помедлив, пожал плечами.

— Они за ним постоянно наблюдали. Работали сменами, по двое. Обычная практика, присматривать за противником.

— Это они тебе так сказали?

Эйннер снисходительно, как на ребенка, взглянул на Мило.

— Думаешь, станут они разговаривать с Туристом? Перестань, Уивер. В их секреты только Том посвящен.

— Продолжай.

— В общем, так. Каждый уик-энд полковник садится на паром в Портсмуте и сходит в Кайенне. Севернее Лаваля у него небольшой коттедж. Перестроенный из фермерского дома.

— А его подружка?

— Рене Бернье. Француженка.

— Говорят, подающая надежды писательница.

Эйннер почесал щеку.

— Читал я один ее опус. Неплохо.

Энджела поднялась, и он сразу ввел новую команду. Монитор переключился на ванную. Энджела неторопливо расстегнула юбку.

— Ты что же, не отключишь?

Эйннер нахмурился.

— Нет, Уивер, не отключу.

— Эта Рене Бернье могла залезть в его лэптоп?

Эйннер покачал головой, вероятно удивляясь наивности Мило.

— Ты нас, похоже, за полных оболтусов держишь. Конечно, она у нас под наблюдением. Упертая коммунистка, эта Бернье. И роман ее о том же. Обличает капитализм.

— Тебе ведь вроде бы понравилось.

— Ну, мы ведь не какие-нибудь немытые пролетарии. Хорошего писателя сразу видно. Даже если в политике он младенец.

— А ты человек широких взглядов.

— Неужели? — проворчал Эйннер и снова переключил монитор — Энджела, спустив воду, вернулась на диван. Теперь на ней был пушистый белый халат. — Дальше ты знаешь. После очередного уик-энда полковник Лен садится в Кайенне на паром, и на полпути у него прихватывает сердце. Парни из МИ-шесть приводят его в чувство, а заодно, воспользовавшись моментом, копируют жесткий диск.

— При чем тут Энджела?

Эйннер растерянно заморгал.

— Что?

— Почему все так уверены, что источник утечки — она? Пока как-то неубедительно.

— А ты не знаешь?

Мило покачал головой, что вызвало у Эйннера снисходительную улыбку.

— Теперь понятно, почему ты так уперся.

Он постучал по клавиатуре второго лэптопа, и на мониторе выскочил файл с пометкой «Ласточка». Птички, птички. Прямо из «Досье „Икпресс“» с Майклом Кейном, фильм 1965 года.

Последовавшее далее плохо укладывалось в целостную картину.

На экране появлялись фотографии, копии документов, аудио- и видеофайлы — материал, собранный за последние два месяца. Результат непрерывного наблюдения и предмет гордости Туриста, с удовольствием вводившего Мило в курс дела. В нескольких отчетах говорилось о посещении Энджелой приемов в китайском посольстве, но Эйннер и сам признал, что данный факт трактовать однозначно нельзя. Он даже отметил, что она почти регулярно принимает снотворное, усмотрев в этом признак неспокойной совести. Но самое важное было впереди.

— Видишь этого парня? — Эйннер указал на рыжебородого, лет тридцати с небольшим мужчину в ладно сидящем костюме. Мужчина стоял на уличном переходе неподалеку от Триумфальной арки, прямо за спиной Энджелы, и оба ждали, когда загорится зеленый. Мило почувствовал, как потеплели щеки — он узнал рыжебородого. — Девятого мая. И вот, — Эйннер постучал по тачпаду. Мужчина, уже не в костюме, сидел за рулем такси, а Энджела сзади, на месте пассажира. — Это четырнадцатого мая. И еще. Уже шестнадцатого. — На следующей фотографии оба снова были вместе, в знакомом Мило бистро, за разными, но соседними столиками. Только вот Энджела была не одна — напротив нее сидел молодой, серьезного вида чернокожий, судя по позе горячо убеждавший ее в чем-то. — А это двадцатого июня. — Опять перекресток, и опять Энджела и рыжебородый — Все, что у нас на него есть…

— Кто тот парень? — спросил Мило.

— Какой парень?

Эйннер нахмурился, недовольный тем, что его перебили.

— Отмотай, — Эйннер вернулся к сцене в бистро, и Мило ткнул пальцем в экран. — Вот этот.

— Рахман… — Эйннер на секунду зажмурился. — Гаранг. Точно. Рахман Гаранг. Подозревался в терроризме.

— Вот как?

— Она представила отчет о встрече. Пыталась выведать у него кое-какую информацию.

— В бистро?

— Наверное, он сам предложил. Не очень-то профессионально, но она не возражала.

— И как? Узнала что-нибудь?

Эйннер покачал головой.

— Парень, похоже, умотал в Судан.

— В Судан, — вырвалось у Мило.

— Знаю, знаю. И, предупреждая твой вопрос, скажу: нет, в помощи террористам мы ее не подозреваем. Так низко она не пала.

— Рад слышать.

Эйннер вернулся к последней фотографии, той, на которой Энджела и рыжебородый стояли у перекрестка.

— Так вот, этого зовут…

— Герберт Уильямс.

— Черт, Уивер! Перестань перебивать!

— Так это он?

— Ну да, — проворчал Эйннер. — По крайней мере, под этим именем он зарегистрирован в Национальной полиции. Ты-то откуда его знаешь?

— Что еще на него есть?

Эйннер предпочел бы сначала получить ответ на свой вопрос, но, видимо, понял по лицу Мило, что на это рассчитывать не стоит.

— Почти ничего. Тот адрес, что он назвал полиции, оказался ночлежкой для бездомных в Третьем округе. Его там и не видели. Прибыл якобы из Канзас-Сити. Мы отправили запрос федералам; выяснилось, что в тысяча девятьсот девяносто первом некий Герберт Уильямс обратился за паспортом.

— Но тогда ему понадобился бы номер карточки социального страхования.

— Классическая схема. Номер был присвоен Герберту Уильямсу, чернокожему, который умер в тысяча девятьсот семьдесят первом в возрасте трех лет.

— И больше ничего?

— Скользкий тип. В июне, после тех его двух встреч с Йейтс, мы попытались сесть ему на хвост, но он каждый раз уходил. Настоящий профи. Взгляни-ка вот на это, — Эйннер тронул пальцем тачпад, и экран заполнила фотография с сельским пейзажем. Первая реакция Мило была чисто эстетической — великолепный снимок. Широкое, открытое пространство, огромное небо и небольшой коттедж в левом углу. Потом он заметил автомобиль. Курсор превратился в лупу. Зернистость почти не повлияла на качество — Мило легко узнал обоих стоящих у машины мужчин. Один — Герберт Уильямс, он же Ян Клаузнер. Второй — полный китаец, полковник И Лен.

— Откуда взял?

— Из архива Компании. Материал старый, еще прошлогодний. Том раскопал, когда узнал про полковника.

Мило потер губы — они были почти такие же сухие, как у Эйннера. Представление о безопасности в понимании Тома Грейнджера нравилось ему все меньше и меньше.

— Ты следил за ней два месяца. А с чего началось?

— Наша французская резидентура уже несколько лет протекала, как дырявая кастрюля, вот в Лэнгли и решили присмотреться. Обычные каналы мы исключили, а начать решили с Энджелы Йейтс.

— Мы?

— Мы с Томом.

Разумеется, Мило не знал и не должен был знать обо всех операциях, проводимых его отделом, но мог ли он догадаться по каким-то деталям, что за Энджелой ведется слежка? Память сохранила только один эпизод. Примерно месяц назад он обратился к Грейнджеру за разрешением привлечь Эйннера, эксперта по скрытому наблюдению, к установке «жучков» в помещении, где намечалась встреча представителей сицилийской мафии и людьми, подозреваемыми в принадлежности к исламистским боевикам в Риме. Грейнджер ответил тогда, что Эйннер занят, и предложил взамен Лейси.

— Значит, по-твоему, этого вполне достаточно, чтобы ее повесить?

— Конечно, я так не думаю. Поэтому и сижу здесь с тобой, Уивер. А если б думал, то арестовал бы прямо сейчас да и отправился к домой к подруге, — Эйннер откашлялся. — Теперь твоя очередь. Расскажи, откуда знаешь Уильямса.

— Мотоцикл, — подал голос Билл.

Они приникли к окну. Солнце почти закатилось, и Мило смог рассмотреть лишь силуэт затянутого в кожу мотоциклиста. Эйннер достал из плечевой кобуры «беретту».

— Только не устраивай здесь «Дымящееся ружье», — сказал Мило.

Мотоциклист протиснулся между двумя автомобилями и выскочил на тротуар. Надпись на красном ящике сзади гласила: «Пицца Хат». Увидев, что доставщик идет к дверям, Эйннер убрал «беретту» в кобуру и повернулся к Мило.

— Давай. Выкладывай.

Мило рассказал о Клаузнере/Уильямсе и Тигре. Новость поразила Эйннера настолько, что он даже позабыл про мониторы. В динамиках прозвучала мелодичная трель звонка.

— Я… да… Тигр… — Эйннер покачал головой. — Это ведь все меняет.

— Не думаю.

Эйннер справился с потрясением и попытался взглянуть на ситуацию по-новому.

— Если Энджела связана с кем-то, кто контролирует, точнее, контролировал перемещения Тигра, то речь идет не просто о продаже секретов китайцам. Получается, что ею руководит кто-то, имеющий очень серьезные контакты. А она может быть фрилансером. Выходит с предложением на открытый рынок…

— Тем не менее план остается прежним, — предупредил Мило. — Установить ее контакт, а потом взять его. Пока не возьмем, Энджелу не трогаем.

— Да, — с плохо скрываемой грустью согласился Эйннер, — ты прав.

Мило открыл заднюю дверь и спрыгнул на землю.

— Я пойду пообедаю. Переедешь, позвони, ладно?

— Конечно.

Эйннер закрыл дверцу. В парижском воздухе витали ароматы ветчины и теплых ананасов.
15 

На боковой улочке неподалеку от площади Леона Блюма Мило нашел уютное турецкое заведение под неоновой вывеской и, заказав шаурму, отошел к столику. Что-то во всем этом было не так. Энджела либо ни в чем не виновата — и именно в это ему хотелось верить, — либо виновна в продаже государственных секретов. Но почему китайцам? Зная ее, он скорее поверил бы в то, что Энджела, решив что-то продать, предложит товар одной из тех стран, которые ей более симпатичны. Например, полякам. Сама Энджела была польской американкой в третьем поколении и выросла в семье, где все говорили по-польски. Именно знание польского и привлекло к ней внимание Компании.

Второй причиной был ее идеализм. Деньги, если речь шла только о них, склонить Энджелу к предательству не могли. Эйннер, даже учитывая его непредвзятое к ней отношение, потратил на слежку уйму времени, то есть бюджетных денег, и признание в неэффективном использовании правительственных ресурсов отразилось бы на его карьере не лучшим образом. Тем более в условиях повсеместного сокращения расходов.

И все же подозрения имели под собой основания. Энджела каким-то образом связана с клиентом Тигра, Гербертом Уильямсом, который, в свою очередь, связан с китайским полковником. Знает ли Энджела, что этот человек связан еще и с Тигром, за которым она так отчаянно охотилась в последние месяцы?

Второй вопрос: почему и здесь, и там проскакивает Судан? Известие о том, что Тигр оставил след и в Судане, явно потрясло Энджелу. И вместе с тем она определенно что-то утаивала, о чем-то или о ком-то недоговаривала. О ком? Может быть, о Рахмане Гаранге, юном суданском террористе?

Но почему?

Отправляя в рот очередную порцию жареного мяса, Мило почувствовал на себе чей-то взгляд. Ощущение не проходило. То же самое, что и в аэропорту, когда он закурил. За ним наблюдали. В оконном стекле отражалось едва ли не все узкое пространство заведения: низкая стойка с кассой, скучающая кассирша в желтой пилоточке, молодая пара за его спиной, занятая исключительно собой, два араба у стены, молча пьющие «фанту». Он присмотрелся к последним, но они, похоже, не проявляли к нему никакого интереса. Мило вернулся к парочке.

Точно, они. Высокий, симпатичный парень и несколько мужеподобного вида женщина с подпухшими, словно ее избивали, глазами. Они же вертелись у кафе, где он встретил Энджелу.

Часы показывали половину десятого. Улица опустела. Он проглотил еще пару кусочков шаурмы и быстро, не убирая за собой, вышел из закусочной.

Вышел и повернул к ближайшему перекрестку, за которым начиналась улица, ведущая к дому Энджелы. На углу Мило оглянулся — парочка тоже вышла из кафе и неспешно двигалась в его направлении.

Он свернул за угол и побежал — мимо припаркованных у тротуара машин и прогуливающихся горожан самого разного возраста. Совпадения, конечно, случаются, но развившаяся с годами и заботливо опекаемая паранойя не позволяла верить в них. Возможно, у него на хвосте французская разведка — Генеральный секретариат национальной обороны. Досье на Мило у них, разумеется, есть, его прибытие в страну — без семьи — не прошло незамеченным, а встреча с Энджелой подогрела интерес. Разумеется, им хочется узнать, что такой гость делает в их стране. Он же, с другой стороны, вовсе не горел желанием впутывать чужаков в неясную ситуацию с Энджелой.

Не добежав до следующего перекрестка, Мило свернул вправо и притаился за углом. Выглянув, он снова увидел парочку. Они остановились, поцеловались и разошлись. Мужчина повернул влево, женщина пошла прямо. Мило подождал немного, а когда они исчезли из виду, позвонил Эйннеру.

— За мной следят.

— Да, — хмыкнул Эйннер, — французы малость повернуты на своем суверенитете.

— Нельзя допустить, чтобы они узнали о расследовании. Ей перестанут доверять.

— Так может, старичок, тебе лучше домой отправиться?

— Что там?

— Ничего. Готовится в постельку.

— Она знает, что за ней следят.

— Ясное дело. И знает, что лучше подождать, пока ребята устанут. Наша работа в том и заключается, чтобы не уставать.

Мило мог бы с этим поспорить, но что толку?

— Ладно. Я буду в отеле. Если что, звони.

— А должен?

— Должен.

Он шел к метро, когда зазвонил телефон. Номер был незнакомый, французский. Он свернул в переулок.

— Да?

— Ты еще в городе? — спросила Энджела.

— Самолет утром, — ответил Мило после паузы. — В девять.

— Как насчет выпить? Могу приехать в отель. У меня бессонница. Есть о чем поболтать.

— О чем?

— Гррр…

Он рассмеялся, постаравшись, чтобы получилось естественно.

— Только не говори, что ты от меня что-то скрыла.

— Не хотела говорить.

— Так может, лучше я к тебе? Захвачу бутылочку. К тому же у меня, кажется, французы на хвосте. Будет лучше, чтобы нас не видели вместе.

— Ну, человек с твоими способностями придумает, как избавиться от хвоста.

— Ха. Адрес скажешь?
16 

В ночном магазине он купил пачку сигарет «Давидофф» и бутылку водки «Смирнофф». Потом позвонил Эйннеру. Тот, конечно, все слышал.

— Да, пыталась уснуть. Не удалось. Собиралась принять снотворное, передумала. Наверное, даже разговор с тобой приятнее этой гадости.

— Сделай одолжение, отключись на время, ладно? Мы с ней старые друзья, и разговор будет приватный.

— Если хочешь трахнуть ее, валяй. И не спрашивай моего разрешения.

— Не нарывайся, Джеймс. Я ведь и врезать могу.

— Жду не дождусь, старичок.

— Я серьезно. То, о чем пойдет речь, никого не касается. Если о чем-то важном, я тебе позвоню.

— Какой код?

Шифры и пароли были его любимой темой.

— Черт, даже не знаю. Ну, ты услышишь мой голос и…

— Позвони Тине. Объясни, что должен был ей позвонить, да забыл.

— Они подруги. Энджела захочет с ней поболтать.

— Тина спешит, ей некогда.

Лучшего Мило предложить не мог и согласился.

— Итак, ты отключаешься, как только я поднимусь к ней?

— Обещаю.

Сомнения оставались, но Мило уже знал, где установлены камеры, и рассчитывал, что сможет найти укромное местечко. Другое дело микрофоны. Может быть, их нет на террасе?

Он позвонил. Дверь открылась. Она жила на четвертом этаже, и Мило воспользовался лифтом. Энджела ждала на пороге — в джинсах, футболке и со стаканом вина.

— Быстро. Не разбудила?

— О чем ты, — Мило помахал бутылкой и поцеловал ее в щеку. — У нас еще только пять. — Она посторонилась, и он вошел.

Достаточно скоро появилось ощущение, что Энджела передумала. Позвонила, но пока ждала, поняла, что допустила ошибку. Они поставили водку в холодильник — на потом — и, устроившись на диване, том самом, что он видел на мониторе, начали с вина.

Чтобы снять напряжение, Мило спросил ее о личном.

— Как дела на любовном фронте?

Да, была одна принцесса, но год назад все закончилось. И что потом?

— Насколько я помню, ты никогда не скучала в одиночестве подолгу?

Энджела рассмеялась, однако призналась, что после разрыва так ни с кем и не спала.

— Тяжело пришлось. Помнишь, какая я была после того случая с Фрэнком Додлом? Примерно та же ситуация.

— Проблема доверия.

— В общем-то, да. — Она отпила из бокала. — Если хочешь, можешь курить.

Мило достал пачку и предложил сигарету Энджеле.

— Я бы, наверное, закурила, но это было бы признанием поражения.

Он улыбнулся.

— Ты хотела о чем-то поговорить?

Она не ответила и, поднявшись, прошла в кухню. Мило знал, что нужно позвонить Эйннеру, подать сигнал включать камеры, если они еще не включены. Но не позвонил.

Не позвонил и допустил промах, который по прошествии времени стал неприятным эпизодом в истории Мило Уивера.

Энджела вернулась, разлила остатки вина и снова ушла уже с пустой бутылкой. Скорее всего, пауза понадобилась, чтобы определиться с тактикой.

— Ты в курсе того, что происходит в Судане?

— Имею общее представление. Знаю, что пару лет назад там закончилась затяжная гражданская война между Севером и Югом. Знаю, что мы выступали посредниками. Но теперь в Дарфуре идет другая война, между Армией освобождения Судана и пользующимся поддержкой правительства арабским ополчением «Джанджавид». По последним данным, погибли двести тысяч человек, два миллиона беженцев. На востоке, в столице, зреет еще одна гражданская война, сигналом к которой послужило убийство в январе муллы Салиха Ахмада. Вину за убийство возложили на президента, хотя мы-то знаем, что он ни при чем. — Мило улыбнулся — она не ответила. — Что еще? Экономика развалилась, все держится только на экспорте сырой нефти. — Он нахмурился, припоминая что-то. — Но нам они нефть не продают? Мы же ввели эмбарго. У них покупают китайцы.

— Верно, — кивнула Энджела, никак не отреагировав на упоминание о Китае. — Сейчас их поставки составляют семь процентов от всей закупаемой Китаем нефти. Китай поддерживает суданское правительство, продавая ему оружие, которое оно использует против собственного народа. Они готовы на все, только бы нефтяная река не пересыхала. — Она провела пальцем по нижней губе. — И вот что любопытно. ООН оказывает на Китай давление с целью склонить президента аль-Башира к миру в Дарфуре. В прошлом феврале председатель КНР Ху Цзинтао встретился наконец с аль-Баширом как раз для обсуждения этой проблемы. И одновременно объявил о списании суданских долгов Китаю и намерении построить новый президентский дворец. Погано.

— Погано.

— Вернемся к Салиху Ахмаду. Ты сказал сегодня, что Ахмада убил Тигр и что сделал он это не для суданского правительства.

— Он мог и ошибаться. Откуда ему знать, кто выступал истинным заказчиком? Тигр подозревал мусульманских экстремистов.

Энджела нахмурилась.

— В мае я несколько раз встречалась с одним пареньком. Рахманом Гарангом. Суданцем. Он из той же группировки Салиха Ахмада.

— Террорист?

Энджела пожала плечами, потом кивнула.

— Не уверена, что Рахман успел что-то сделать, но я бы, пожалуй, назвала его террористом. По крайней мере, потенциальным. Его семья живет во Франции уже пять лет, и когда он приехал в мае навестить родных, французская полиция его арестовала. Обнаружились связи с какой-то ячейкой в Лионе. Парень упрямый. Резкий. Потом выяснилось, что на самом деле никаких связей у него нет, тем не менее на допросах он постоянно обвинял следователей в смерти муллы. Мол, это все вы и американцы. Поэтому моя бывшая мне и позвонила. Она, конечно, никакая не принцесса, но ведет себя как особа голубых кровей. Работает во французской разведке. Наверное, хотела таким образом помириться. Я поговорила с Рахманом в тюрьме, и он сказал, что не боится меня. Мол, это я — то есть Соединенные Штаты и их союзники — убила муллу Салиха Ахмада, и он следующий. Французы отпустили его из-за отсутствия улик.

А мне стало интересно. Мы же все видели, что там происходит. В его интересах было обвинить президента аль-Башира. В конце концов, цель повстанцев в том и состоит, чтобы сбросить аль-Башира. Спустя неделю я побывала в семье Рахмана, потом убедила его поговорить. Мы встретились в одном ресторанчике в центре — кстати, том самом, где ты нашел меня сегодня. Брат Рахмана Али тоже рвался прийти — на всякий случай. Я согласилась, но он при нашем разговоре не присутствовал, ждал на улице.

Она подняла бокал.

16 мая, вспомнил Мило. Эйннер, показывая фотографию, называл дату.

— И что? — спросил он. — Обычные бредни или парень действительно что-то знал?

Энджела поставила на столик пустой бокал.

— Кое-что. В ту ночь, когда тело муллы подбросили во двор, Рахман был в доме Салиха Ахмада в Хартуме. По его словам, там собралось много друзей муллы. В какой-то момент Рахман вышел в ванную. Окно открывалось на задний двор. И он увидел незнакомого мужчину, белого. Увидел, как тот принес тело. Собственно, речь шла только об этом.

— Ты показала ему фотографию Тигра?

Она покачала головой — немного смущенно.

— Как-то в голову не пришло. Я пообещала разобраться. Мужчине Рахман, скорей всего, не поверил бы. Но я ему вроде как понравилась. Я отвезла братьев домой, а потом действительно попыталась разобраться. Только вот зацепиться было не за что. Подозревать Тигра… с какой стати? В мире не так уж мало белых киллеров, и аль-Башир мог обратиться к любому.

— Ты доложила? — спросил Мило. — Доложила о встрече с Рахманом? О том, что помогаешь ему?

Она снова покачала головой, теперь уже без всякого смущения.

— Сам знаешь, это бесполезно — кто стал бы слушать потенциального бомбиста-самоубийцу, излагающего очередную теорию заговора? Я просто написала, что работаю с ним как с потенциальным источником.

— Понятно.

— Дней через пять, так ничего и не раскопав, я снова отправилась к Рахману. Так вот, меня не впустили. Его отец, мать, сестра встретили меня как прокаженную. Потом пришел Али. Сказал, что они не знают, где он. На следующий день после нашей встречи ему позвонили. Рахман объяснил матери, что у него важная встреча. Больше его не видели.

— А он не вернулся в Хартум?

— Нет. Не смог бы. Он же был совершенно неопытный. Фальшивым паспортом или чем-то еще в этом роде не пользовался, — Энджела помолчала. Вздохнула. — А на прошлой неделе его тело нашли в Гонессе, неподалеку от летного поля аэропорта Шарля де Голля. Две пули в грудь. Вскрытие показало, что Рахмана убили месяца за полтора до этого. То есть сразу после нашей встречи.

Мило не мог больше сидеть. Он потер колени, поднялся и пошел в кухню за водкой. Надо позвонить Эйннеру. Сделать вид, что звонит Тине, и… Впрочем, решил он, Эйннер все равно слушает. Он плеснул водки в бокалы из-под вина. Энджела не возражала.

— Что еще показало вскрытие?

— Пули девятого калибра. Стреляли из ППК. Оружие распространенное, встречается практически везде.

— Похоже, его друзья засекли вашу встречу.

— Али тоже так думает.

— Ты с ним разговаривала?

— Он позвонил мне. Сразу же, как только нашли тело. Собственно, я от него и узнала.

Следующий час, разбавляя разговор водкой, они обсуждали возможные сценарии развития событий. Сценариев было много.

В конце концов сошлись на том, что некто X нанял Тигра, чтобы убрать радикала-муллу, а когда Тигр попытался установить личность заказчика, X убрал и самого Тигра.

— Убить Рахмана мог кто угодно. — Энджела слегка прищурилась, глядя на Мило. — Например, его друзья-террористы, узнав о встрече со мной, решили, что он подставной. Или тот, кто заказал муллу, подумал, что парнишка представляет для него угрозу, и дал команду его убрать.

Мило промолчал — не хотел выдавать то, что знает. Что агента X, Герберта Уильямса, видели с Энджелой. А если он не был ее контактом, а всего лишь шпионил за ней? Ведь Уильямс был в ресторанчике, когда Энджела встречалась там с Рахманом.

Если отодвинуть в сторону китайского дипломата с его украденными тайнами, картина получается другая, и Энджела в ней уже не слабое звено в системе безопасности, а жертва.

Тем не менее вопрос, поставленный на пороге смерти самим Тигром, оставался без ответа: кто такой X? Кто нанял Тигра для убийства муллы Салиха Ахмада и французского министра иностранных дел? Могла ли желать смерти обоих какая-то террористическая группа? Если гибель Ахмада в итоге сыграла на руку исламистам в Судане, то устранение министра не дало им ровным счетом ничего.

И как тогда объяснить убийства, совершенные Тигром с 2001 года, когда одним из его клиентов стал Герберт Уильямс?

Может быть, Герберт Уильямс и есть X? Или он всего лишь посредник, как принято говорить в определенных кругах, маклер смерти, готовый выполнить задание любого могущественного человека, когда тому требуется устранить неугодного? Если так, связать те убийства попросту нечем.

— Возьмем китайцев, — продолжала Энджела. — Клеймо на теле Салиха Ахмада представляется довольно ясным предупреждением экстремистам: оставьте нашего друга в покое, иначе вас ждет то же самое. Но не слишком ли очевидно и бесхитростно?

Мило кивнул.

— Согласен. Китайцев можно обвинить во многом, только не в близорукости. Их руководство вряд ли стало бы открыто противопоставлять себя одной из сторон конфликта. Посылать в Африку свои войска Китай не хочет. Скорее, клеймо послужило бы разжиганию антикитайских, антиимпериалистических настроений. — Он перевел дух. — Тут я согласен с Тигром — думаю, он работал на исламских экстремистов.

— Узнаем, если найдем Герберта Уильямса.

Так и не получив четких, однозначных ответов, Мило проводил вечер с удовольствием. Разговор с Энджелой, неспешный разбор деталей и решений напомнили о том времени, когда они оба были молоды, свободны от привязанностей и свято верили своему начальству и своей стране.

А потом атмосфера изменилась. Сначала Энджела потерла колени, как будто ей стало зябко от всех этих жутких историй, а в начале второго посмотрела на часы и поднялась.

— Вызову такси. Не хочу, чтобы ты опоздал в «Дисней уорлд».

Позвонив, она исчезла в ванной, откуда вышла с пузырьком.

— Это что?

— Снотворное.

Мило шевельнул бровью.

— А оно тебе нужно?

— Ты не мой психиатр.

— Помнишь, как я пытался подсадить тебя на амфетамины?

Не сразу, но она вспомнила и рассмеялась. Вполне естественно.

— Мило, на тебя было страшно смотреть.

У двери он чмокнул ее в щеку, а она протянула ему наполовину полную бутылку водки.

— Будем на связи, — сказал Мило. — Ты сделала намного больше, чем я.

Энджела похлопала его пониже спины.

— Это потому что я умнее.

Такси уже ждало. Перед тем как сесть, он взглянул на цветочный фургон. Эйннер, смотревший на него через стекло, поднял оба больших пальца. Мило так же жестом показал, что все в порядке, и Турист перебрался назад. Удивительно, но он и впрямь сдержал обещание и отключил наблюдение. Мило в свою бытность Туристом на такую щедрость способен не был.
17 

Он проснулся рано утром в субботу с больной головой и ощущением сухости в груди. По телевизору передавали прогноз погоды на французском. Мило попытался открыть глаза, но комната завертелась мутным пятном, и он зажмурился.

Так случалось, когда Мило отрывался от семьи и рядом не оказывалось никого, кто напомнил бы, что нельзя допоздна засиживаться перед телевизором с бутылкой водки и пачкой сигарет. Будучи Туристом, он никогда не позволял себе такого, а теперь, став семейным человеком, повел себя как вырвавшийся из дому подросток.

Что-то скрипнуло… шевельнулось… Он снова открыл глаза… размазанные цвета сместились. Со стула у кровати улыбался Эйннер.

— Очнулся?

Мило постарался сесть, прислониться к изголовью. Удалось с трудом. Вспомнил, что, почти допив водку, заглянул из любопытства в холодильник и достал сначала крошечную бутылочку бренди, а потом еще и узо. Он отхаркнул горькую желчь, поморщился, сглотнул.

Эйннер поднял с пола бутылку, посмотрел на свет — на донышке еще плескалось.

— По крайней мере, кое-что оставил.

Не в первый уже раз Мило подумал, что так и не научился нормальной жизни.

Эйннер поставил бутылку.

— Надо поговорить. Ты готов?

— Еще не протрезвел.

— Я закажу кофе.

— Который час?

— Шесть утра.

— Господи…

Поспать удалось не больше двух с половиной часов.

Пока Мило умывался, Эйннер заказал кофе и, усмехаясь, встал у открытой двери.

— Вспомнил молодость?

Мило потер щеткой язык, соскребая желудочную слизь и с трудом сдерживая поднимающуюся тошноту. Если бы не Эйннер, его бы точно вырвало.

Когда он вышел наконец из ванной, Турист сидел на кровати, щелкая пультом. Выглядел он, как ни странно, бодрым и свежим. Мило даже позавидовал. Может быть, если принять душ…

— Рассказывай, Джеймс. Ты ведь не так просто заглянул.

Добравшись до Си-эн-эн, Эйннер увеличил звук. Угрюмое выражение не предвещало ничего хорошего.

— Энджела.

— Что такое?

Эйннер открыл было рот, потом огляделся, достал из кармана засаленную квитанцию и ручку, положил листок на прикроватную тумбочку, написал одно слово и протянул бумажку Мило.

Мертва.

В ноги как будто воткнули сразу десятки иголочек, и они стали как ватные. Мило шагнул к кровати, опустился, потер лицо руками.

— Ты на что намекаешь?

Эйннер снова заколебался, повертел ручку, но все же решил, что сможет рассказать, не выдав деталей.

— Ты, когда уходил ночью, дал понять, что все в порядке. Я снова включил камеры.

— Так. И что?

— Она как раз укладывалась спать. Отрубилась в момент.

— Да. Приняла снотворное. Как раз перед моим уходом.

— Все верно. Уснула. Где-то через час я отлучился перекусить. Билл остался. Потом я его сменил. Посидел еще какое-то время и вдруг замечаю — что-то не так. Присмотрелся — она не шевелится. Как уснула, так в одной позе и лежит. И… — Эйннер снова замолчал, посмотрел на ручку, но опять передумал и, наклонившись, прошептал: — Я наблюдал за ней целый час — никакого движения. И полная тишина. Даже не сопела. Еще час — та же картина.

— Ты проверил? — шепотом спросил Мило.

— Сорок минут назад. Вошел, поднялся к ней. Пульса нет. Вообще никаких признаков. Флэшку забрал.

— Но… но как?

— Билл считает, что-то было в пицце, а я думаю, дело в тех таблетках, о которых ты говорил.

Внутри как будто затянули обруч. Он же был там. Сидел и смотрел, как Энджела убивает себя.

— В полицию сообщил?

— Ну, Уивер, ты, должно быть, и впрямь принимаешь меня за идиота.

Спорить не хотелось. Он даже не чувствовал ничего, кроме щемящей пустоты внутри. Так уже бывало — шок перед бурей. Он забрал у Эйннера пульт и отключил звук — на грязной улице прыгали, отмечая что-то, палестинские дети.

— Я приму душ.

Эйннер снова завладел пультом и, перебравшись на кровать, переключился на «MTV». В комнату ворвался рваный французский рэп.

Мило прошел к окну и опустил жалюзи. Все онемело, и только в голове громко и настойчиво стучал пульс.

— А это еще зачем?

Мило и сам не знал, зачем опустил жалюзи. Наверное, сработал какой-то инстинкт.

— Паранойя, — Эйннер покачал головой. — У тебя паранойя. Мне уже и раньше доводилось такое видеть, только я не понимал, в чем дело. А прошлой ночью понял. Ты… — он перешел на шепот, — ты был Туристом.

— Давно.

— А какая у тебя была легенда?

— Забыл.

— Да перестань!

— В последний раз меня звали Чарльзом Александером.

В комнате стало тихо — Эйннер выключил звук.

— Шутишь.

— С какой стати?

— С такой, что… — Эйннер задумался ненадолго, подтянулся, снова включил звук. — О Чарльзе Александере и сейчас еще говорят.

— Неужели?

— Точно, — закивал Эйннер. — Друзей у тебя почти не осталось, а вот врагов сколько угодно. По всей Европе. — В его голосе послышались уважительные нотки. — Бонн, Рим, Вена, даже Белград. Тебя везде помнят.

Смущенный внезапной вспышкой почтения, Мило неловко усмехнулся.

— Ты просто поставщик хороших новостей, Джеймс.

Зазвонил телефон — Тина. Музыка била по ушам, и он прошел в ванную.

— Здравствуй, милая.

— Мило? Ты где? В клубе?

— Нет, это телевизор. — Он притворил дверь ванной. — Что-то случилось?

— Ты когда возвращаешься?

Нет, испуганной она не казалась. Скорее…

— Ты пила?

Тина рассмеялась — конечно пила.

— Пэт принес бутылку шипучки.

— Какой принц, — Мило не ревновал жену к Патрику — досадное присутствие в ее жизни бывшего бойфренда было объективным фактом. — А в чем проблема?

Тина замялась.

— Ни в чем. Никаких проблем. Пэт ушел, Стеф уже легла. Просто захотелось услышать твой голос.

— Послушай, мне надо бежать. У нас тут плохие новости.

— Энджела?

— Да.

— Она не… То есть… — Тина запуталась, перевела дух. — У нее неприятности?

— Хуже.

Мило слушал ее молчание, пока она пыталась вычислить, что же может быть хуже ареста за государственную измену. В конце концов у нее все же получилось.

— Боже…

Тина начала икать, как бывало, когда она сильно нервничала или перебирала с алкоголем.

Знакомый Мило итальянец частенько говаривал: «В горе есть что-то банальное. Меня от этого китча просто тошнит». Итальянец был киллером, и такая философия помогала защититься от неизбежного в его профессии эмоционального стресса. Но, принимая душ, Мило поймал себя на том, что испытывает нечто похожее в отношении Энджелы. Его мутило от постоянно встающего перед глазами ее милого, всегда живого лица, от звучащего в ушах голоса, от ее обновленного, парижского, образа. Снова и снова он вспоминал ее такой соблазнительный и смешной «гррр». Шок прошел, и пустота внутри заполнялась тем, что итальянец назвал бы китчем смерти.

Когда Мило, перепоясавшись полотенцем, вышел из ванной, Эйннер попивал принесенный кофе и смотрел в телевизор, на экране которого шумно, вскидывая кулаки и напирая на стальное ограждение, протестовали сотни две арабов.

— Где это?

— В Багдаде. Похоже на Иран в тысяча девятьсот семьдесят девятом.

Мило снял с вешалки полосатую рубашку. Эйннер опять добавил звука, как делал теперь каждый раз, прежде чем спросить или сообщить что-то важное.

— А тебе попадалась Черная книга? Или это только миф?

В его глазах Мило увидел наивную надежду новичка. И решил соврать. Может быть, Эйннер перестанет донимать его своими приставаниями. Странно, Тигр желания обмануть не вызвал.

— Нет, она существует. Сам видел в конце девяностых.

Эйннер недоверчиво посмотрел на него, но все же придвинулся ближе.

— Ну теперь ты точно меня разыгрываешь.

— Нет, Джеймс, не разыгрываю.

— И где ты ее видел? Я тоже искал, но и на след не вышел.

— Возможно, тебе просто не суждено.

— Вот только этого не надо.

Выдумывать не пришлось. Мило и сам не раз слышал это объяснение, когда был молодым. Независимо от того, существовала Черная книга Туризма на самом деле или была плодом фантазии, частью легенды, ей неизменно сопутствовала — заслуженно или нет, сказать не взялся бы никто — аура таинственности.

— Книга сама найдет тебя, Джеймс. Если ты достоин, рано или поздно ваши дорожки пересекутся. Любители книгу не интересуют.

Эйннер слушал, затаив дыхание, и даже щеки его от волнения порозовели. Потом, видимо вспомнив, где находится, он усмехнулся и сбросил звук.

— Знаешь что?

— Что?

— Трепло ты первоклассное.

— Ну вот, ты меня расшифровал.

Эйннер рассмеялся было, но остановился — похоже, не знал, чему верить.
18 

По предложению Мило из отеля вышли незаметно: спустились по задней лестнице и выскользнули через служебную дверь. Эйннер сел за руль, и пока они мчались по автостраде A1, ведущей к аэропорту Шарля де Голля, Мило вкратце рассказал, что узнал прошлой ночью от Энджелы.

— Ты должен был позвонить, Уивер. Мы же договорились.

— Я думал, ты хотя бы микрофоны оставил.

Эйннер покачал головой.

— Мы договорились. Я всегда придерживаюсь договоренностей.

— Ты ведь согласовал с Томом?

Пауза.

— Да. Сначала он отказал, потом перезвонил сам и разрешил. Но все равно, Уивер, ты должен был позвонить.

— Извини, Джеймс, — произнес Мило, переходя к рассказу о юном суданском радикале, убежденном, что муллу убил наймит Запада.

— Парень видел европейца. И что это значит?

— Это значит, что Тигр не лгал. Он действительно убил Салиха Ахмада. И вероятно, не по заказу президента. Если поверить Энджеле — а я ей верю, — то можно предположить, что в контакт с Гербертом Уильямсом она не вступала. Думаю, Уильямс шпионил за ней. Возможно, беспокоился из-за ее расследования, кто знает? Если она следила за Рольфом Винтербергом в Цюрихе и если Винтерберг связан с Уильямсом… — А почему и нет? В общем-то, возможно все. — Не знаю. Знаю только, что Энджела начала собирать улики, и вот теперь ее нет.

— А как же полковник Лен? — напомнил Эйннер. — Можно сочинить какую угодно историю и все запутать, но факт остается фактом: у него нашли информацию, доступ к которой имела она. И у нас есть фотография, на которой Лен вместе с Уильямсом. Нет, Уивер, ты просто не хочешь видеть очевидное.

— Тогда получается бессмыслица, — возразил Мило. — Если информация уходила через Энджелу, то зачем куратору ее убивать? Он только привлек к ней дополнительное внимание.

— Причина ясна, опасался, что она его раскроет.

Эйннер пожал плечами, словно удивляясь, как можно не замечать очевидное.

— Нет, — не согласился Мило, но так и не нашелся, чем подкрепить свое мнение.

— В любом случае, какова бы ни была причина, — рассуждал Эйннер, — убийство Энджелы служило какой-то цели. Просто пока мы эту цель не видим.

Коллега был прав, и Мило не стал спорить. Он уже заметил, что руки у Эйннера заметно дрожат. Не потому ли парень был такой бодрый утром?

— Принимаешь стимуляторы?

Эйннер взглянул на него искоса. Машина свернула к аэропорту.

— Что?

— Амфетамины, кокс, что?

— Думаешь, я под кайфом?

— Я вообще говорю, Джеймс. Для работы. Ты принимаешь что-то, чтобы держаться?

Справа один за другим вытянулись дорожные указатели.

— Конечно принимаю. Без них никак.

— Будь осторожен. Меня они в конце концов сильно подкосили.

— Запомню.

— Я серьезно, Джеймс. Ты хороший Турист. Нам не хотелось бы тебя терять.

Эйннер смущенно тряхнул головой.

— Ладно. Понял.

Они вместе прошли к кассе авиакомпании «Дельта», где купили билет у симпатичной девушки с бритой головой, а потом, в ожидании посадки, посидели в кафетерии. Поскольку крепких напитков там не продавали, Эйннер достал из кармана пиджака небольшую фляжку в кожаном чехле и предложил Мило. Бурбон обжег горло.

— Почтовый ящик.

— Что?

— Мне сразу показалось, что здесь что-то не так. Если Энджела продавала секреты Уильямсу, зачем ему встречаться с ней лично? Так дела не делают. Вы встречаетесь, все обговариваете, устанавливаете почтовый ящик для обмена информацией и больше не видитесь. Азбучное правило шпионажа.

Эйннер задумался, однако ничего убедительного не придумал.

— Ну, некоторые встречаются лично.

— Конечно. Любовники, коллеги, друзья. Энджела не была его любовницей. И рисковать бы так глупо никогда не стала.

Разговаривая, они не забывали просеивать лица собравшихся в зале ожидания. Кто-то отвечал тем же — дети, старики. И вдруг… Мило выпрямился. Помятая блондинка с подпухшими глазами. Она сидела невдалеке у выпуклого, напоминающего пузырь окна и рассеянно улыбалась, глядя куда-то в сторону. Ее приятный спутник не улыбался. Интересно, подумал ни с того ни с сего Мило, почему они всегда появляются там, где можно поесть?

— Подожди здесь, — бросил он и, поднявшись, направился к парочке.

Улыбка мгновенно сползла с лица женщины. Она что-то сказала молодому человеку, который торопливо сунул руку под пиджак.

Мило остановился в паре шагов от них, чтобы не провоцировать мужчину, и обратился к женщине:

— Вы уже составили отчет? Или вам еще полетный план нужен?

Вблизи он заметил на ее щеках россыпь веснушек. По-английски женщина говорила хорошо, но с сильным акцентом, словно делая ударение на каждом слове.

— Информации у нас достаточно, мистер Уивер. Спасибо. Но может быть, скажете, кто ваш друг?

Все трое повернулись к столику, однако Эйннер уже исчез.

— Какой друг? — спросил Мило.

Женщина посмотрела на него исподлобья, опустила руку в карман и достала книжечку в кожаной обложке. Согласно написанному на желтой карточке, она была сотрудницей Direction Generale de la Securite Exterieure, Главного управления службы внешней разведки. Мило даже успел прочитать имя — Диана Морель.

— Мистер Уивер, когда приедете во Францию в следующий раз, пожалуйста, свяжитесь со мной.

Он начал отвечать, но она уже отвернулась и, сделав знак напарнику, зашагала к выходу из терминала.

Мило вернулся к столику. Знакомство с Дианой Морель его не обрадовало. Эйннер, спрятавшийся за семьей ортодоксальных евреев, смотрел на него большими глазами. Прежде чем он успел что-то сказать, Мило поднял руку.

— Знаю, знаю. Нервы ни к черту.

— Как ты ее вычислил?

— Это они за мной следили.

— Почему?

— На всякий случай. Может, опасались, что я неприятности с собой притащил.

Эйннер посмотрел туда, где исчезла странная парочка, и повернулся к Мило.

— Минутку. Так ты не знаешь, кто она такая?

— Теперь знаю. Диана Морель, агент ГУВР. Удостоверение вроде бы подлинное.

— ГУВР?

Мило положил руку ему на плечо и заставил опуститься на стул.

— В чем дело, Джеймс? Я чего-то не понимаю?

Эйннер открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Это Рене Бернье.

— Подружка китайского полковника? Писательница?

— Да, я видел ее фотографии.

Мило поднялся, но было поздно. Французские агенты скрылись из виду.
19 

Восьмичасовой перелет прошел гладко, и Мило даже успел соснуть пару часов до того, как они приземлились в аэропорту имени Кеннеди сразу после полудня. Отстояв длинную очередь к окошку паспортного контроля, он пробился к выходу через толпу усталых пассажиров, катя за собой чемодан, и остановился. Прислонясь к дверце черного, с тонированными стеклами «мерседеса», сложив на груди руки, на него мрачно смотрел Том Грейнджер.

— Подбросить?

— У меня машина, — Мило не сдвинулся с места.

— Мы проводим.

— Мы?

Грейнджер скривился.

— Хватит, Мило, не упрямься. Садись.

Мрачное настроение шефа получило объяснение, когда Мило увидел Теренса Фицхью из Лэнгли. Замдиректора отдела тайных операций устроился за водительским креслом, неловко согнув длинные ноги. Уложив чемодан в багажник, Мило составил ему компанию. Грейнджера замдиректора отправил за руль. Уж не снайперов ли опасается, подумал Мило.

— Том говорит, у нас в Париже проблема, — сказал Фицхью, едва «мерседес» отвалил от тротуара.

— Не проблема — проблемы.

— Помимо убийства Энджелы Йейтс?

— С вашим китайским полковником, оказывается, работали французы. — В зеркальце заднего вида Мило встретился взглядом с Грейнджером. — Подружка Лена, Рене Бернье, на самом деле сотрудница ГУВР. Настоящее имя — Диана Морель. Так что французы к его лэптопу тоже доступ имели.

— Что еще за намеки? — проворчал Фицхью.

— Вы знаете, что я имею в виду.

— Том? Почему мы ничего не знали?

— Потому что французы ничего нам не сказали.

— А мы разве не предупредили их, что интересуемся китайцем?

Молчание.

Не дождавшись объяснения, Фицхью повернулся к Мило.

— Итак, мы тратимся на билеты и шикарный отель, а вам нечего предложить, кроме жалоб на плохую работу и мертвого сотрудника?

— Есть и еще кое-что. Предполагаемый контакт Энджелы, Герберт Уильямс, и есть тот самый посредник, через которого получал заказы Тигр. Он же убил Тигра. Энджела ничего ему не передавала; думаю, это он следил за ней.

— Все лучше и лучше, — вздохнул Фицхью, задумчиво постукивая по спинке кресла. — А хорошие новости у вас есть? Это ведь мне, а не вам возвращаться в Лэнгли и оправдываться перед начальством. Мне, а не вам доказывать, что на авеню Америк отличные парни делают отличную работу. Я могу, конечно, доложить, что в конторе полным-полно идиотов, которые не умеют распознать агента ГУВР и не отличают топтуна от контакта, но тогда, боюсь, наверху решат, что лавочку пора прикрывать совсем.

Мило вытер губы. Одно из преимуществ Туризма заключается в полной неосведомленности каждого отдельного агента в отношении всего, что не касается напрямую его работы. Туристу известно лишь содержание задания и приказ. За годы, прошедшие после ухода с оперативной работы, Мило порядком надоело слушать бесконечные самооправдания чинуш вроде Фицхью.

— Послушайте, проблема не в организации операции. Если бы не Эйннер, мы бы никогда не получили дополнительные фотографии Герберта Уильямса. А без Энджелы не узнали бы, что Тигр получал деньги через цюрихский банк от некоего Рольфа Винтерберга.

— Винтерберга? Это еще кто такой?

— Имя вымышленное, но оно приближает нас к тому, кто платил Тигру. А еще Энджела вышла на одного суданского радикала, видевшего, как Тигр переносил тело муллы Салиха Ахмада в задний двор.

— Ясно, — кивнул Фицхью. — Получается, что Тигра нанял президент Судана. Вот это уже кое-что.

— На президента у нас ничего нет. Не думаю, что он имеет какое-то отношение к убийству муллы. Как, кстати, и Тигр.

— Что-то я ни черта не понимаю.

— Подумайте сами, — Мило переключился на менторский тон. — Мы ищем человека, который убил Тигра. Я считаю, что этот же человек убил Энджелу и несет ответственность за убийство муллы Салиха Ахмада.

Фицхью молча уставился на Мило — такого вывода он, похоже, не ожидал и теперь пытался усвоить услышанное.

Грейнджер, вытянув шею, свернул к парковке на бульваре Леффер.

— Где твоя машина?

— Выйду здесь.

«Мерседес» припарковался между двумя рядами запыленных автомобилей, но разговор еще не закончился. Мило ждал.

— Он мертв, — заговорил наконец Фицхью. — Тигр… Послушайте, я не хочу называть его Тигром. Это глупо. Какие еще у него имена?

— Сэмюель Рот.

— О'кей. Так вот, Сэмюель Рот мертв. Я могу передать информацию в Лэнгли, но для них дело закрыто. Да оно уже и не их дело, а Нацбеза. И для Нацбеза оно тоже закрыто. Кто ему платил, кто его убил — дело мутное, и для Лэнгли теперь уже неважно. Да и президенту от этого ни жарко ни холодно. От нас требуется одно: убрать дерьмо, пока не завоняло. Весь мир думает, что знает, кто убил муллу, и пыжиться, тратить деньги, доказывая, что он ошибается, не наше дело. К тому же без этого муллы мир хуже не стал. Вы меня понимаете?

Чего уж тут не понять.

— Главное для нас сейчас — сосредоточиться на оставшихся в живых джихадистах. Тех, кто представляет реальную угрозу миру во всем мире и свободному движению капитала. Вот о чем хотят слышать в Виргинии.

— Ясно, сэр, — сказал Мило.

— Вот и хорошо. Рад, что поговорили с глазу на глаз. — Фицхью протянул руку.

Помогая достать чемодан из багажника, Грейнджер наклонился и шепнул:

— Спасибо.

— За что?

— Сам знаешь. Брякнул бы, что Тигр на нас работал, точно пришлось бы лавочку закрывать.

— Ты обещал рассказать.

— Завтра. — Грейнджер похлопал Мило по плечу. — Зайдешь ко мне, дам почитать досье. Договорились?

— Договорились.
20 

Разговор с Фицхью лишь добавил беспокойства, и Мило, отъехав от аэропорта, вытащил из телефона батарейку, покружил по улицам и, вместо того чтобы повернуть на Манхэттен, покатил дальше по Лонг-Айленду. В конце квартала он нашел тихое местечко между двумя обветшалыми домами, постоял там минут десять, поглядывая на болтавшихся без дела мальчишек, и, убедившись в отсутствии хвоста, развернулся в противоположную сторону. Следующую остановку Мило сделал в средней части острова, у обнесенной проволочным забором площадки, отданной под складские помещения.

Он всегда носил с собой увесистую связку ключей — от машины, от квартиры, от рабочего стола и даже от дома родителей Тины в Остине. Был среди них и один непомеченный — от подвала, как объяснил бы Мило, если б его спросили. На самом же деле этим ключом открывался замок арендованного складского помещения.

Ключ вошел легко, замок, покапризничав, поддался, и Мило, толкнув дверь, переступил порог своей «тайной комнаты».

Помещение было небольшое, размером с рассчитанный на одну машину гараж. На протяжении последних лет Мило собирал здесь то, что могло пригодиться в случае крайней необходимости: деньги в разных валютах, водительские удостоверения соответствующих стран, пистолеты и патроны к ним, состряпанные в лаборатории ЦРУ и числившиеся утерянными, но сохраненные после командировок подложные паспорта.

В глубине помещения стоял сейф с кодовым замком, в котором находились два металлических ящика. В одном лежали семейные документы — бумаги, касавшиеся его матери. Настоящей матери, о которой он не рассказывал Тине и о которой не знали даже в Компании. Здесь же хранились снятые в Компании копии файлов, имевшие отношение к его биологическому отцу.

Сейчас Мило интересовали не они. Он взял второй ящик.

В нем были документы, никак с Компанией не связанные. Несколько лет назад Мило прочитал в газете заметку об одной семье — муж, жена и дочь-малышка, — погибшей в автомобильной аварии. Установив номера их карточек социального страхования, он осторожно и постепенно «вернул» всех троих к жизни. Открыл банковские счета, обзавелся кредитными карточками, приобрел кое-какую недвижимость в Нью-Джерси и даже зарегистрировал почтовый ящик неподалеку от мнимого места жительства. Затем, выждав пару лет, заказал на всех паспорта с подлинными фотографиями. Согласно хранившимся в железном ящике документам, Доланы — Лора, Лайонел и маленькая Келли — были живы и здоровы.

Положив в карман пиджака три паспорта и две кредитные карточки, Мило закрыл сейф, вышел и запер дверь на замок. И, лишь вернувшись на главную дорогу, к перекрестку, где изменил маршрут, он поставил на место аккумулятор и включил телефон.

Мило вряд ли смог бы объяснить, что заставило его принять эти меры предосторожности. Скорее всего, внезапная активность и странное внимание к нему Фицхью. Или, может быть, причиной стала внезапная смерть Энджелы Йейтс и смутное ощущение, что за ней кроется нечто большее, чем видится невооруженному глазу. Ощущение это появлялось порой ни с того ни с сего, иногда вследствие реальной причины, иногда как проявление профессиональной паранойи, но теперь, с документами Доланов, Мило чувствовал себя спокойнее и увереннее, зная, что в любой момент вместе с семьей может раствориться в хаосе человеческой бюрократии.

Как обычно, у двери квартиры он остановился и прислушался. Телевизор не работал, но до него донесся голос Стефани, напевавшей «Poupee de cire, poupee de son». Мило открыл дверь своим ключом, вошел, поставил портфель под вешалкой и голосом телевизионного мужа объявил:

— Дорогая, я дома!

Выскочившая из гостиной Стефани с разбегу ткнулась ему в живот, едва не отправив в нокаут. Вслед за ней выплыла Тина, приглаживая растрепанные волосы и сонно улыбаясь.

— А мы и рады.

— Еще болеешь?

Она рассмеялась и покачала головой.

Через двадцать минут Мило уже сидел на диване, доедая остатки стир-фрая; Тина жаловалась на вонь — возможно, от сигарет, но точно она еще не установила, — а Стефани излагала свои планы, связанные с посещением «Дисней уорлда». Потом она сползла с дивана и отправилась на поиски пульта.

— Так ты расскажешь? — спросила наконец Тина.

Мило отправил в рот последние кусочки мяса.

— Только душ приму.
21 

Он тяжело, покряхтывая, поднялся с дивана, пролез мимо столика и вышел из комнаты. Тина смотрела ему вслед, и ее не оставляло ощущение нереальности происходящего: муж вернулся домой из командировки, где погибла Энджела, его старый друг, а жизнь продолжается, как будто все нормально, как будто ничего и не случилось.

Они встретились при весьма необычных, экстремальных, обстоятельствах — о том, что произошло в Венеции, не знали даже ее родители, — и Мило как-то сразу вдруг вошел в ее жизнь и стал ее частью. Без объяснений, без извинений. Как будто годами ждал на той сырой венецианской улице. Ждал ее, кого-то, к кому мог прильнуть, кому мог отдать себя.

— Я — шпион, — сказал он через неделю. — Точнее, был им до нашей встречи.

Она рассмеялась, потом поняла — он не шутит. В день, когда они встретились, в руке у него был пистолет. Она приняла его за полицейского или частного детектива. Шпион? Нет, такое ей и в голову не приходило. Но зачем уходить с работы?

— Наверное, потому что наелся. Сыт по горло. — Она не отставала и в конце концов вытянула из него признание, принять которое получилось не сразу. — Знаешь, я несколько раз был близок к тому, чтобы покончить со всем. Не потому что хотел привлечь к себе внимание — в нашей жизни попыткой самоубийства внимания не завоюешь. Тебя просто отправят в отставку. Нет, я хотел умереть, чтобы не нужно было жить. Я не мог больше цепляться за жизнь, не было сил. Жизнь превратилась в бесконечную попытку остаться в живых, и это сводило меня с ума.

Она опешила. Испугалась. Задумалась. А нужен ли ей потенциальный самоубийца? И, что еще важнее, нужен ли он Стефани?

— Я вырос в Северной Каролине. Возле Роли. Мне было пятнадцать, когда в автомобильной аварии погибли родители.

Внутри у нее все сжалось, лицо помертвело, но, может быть, именно это его признание и пробудило любовь к человеку, бывшему, по сути, чужаком. Трагедия трогает каждого, скорбь отзывается порывом теплых чувств, а тут еще мысли о самоубийстве… Не успела она облечь эмоции в слова и выразить полагающееся соболезнование, как он снова заговорил, словно спеша как можно скорее избавиться от накопившегося.

— Семья у нас была небольшая. Родственники все умерли еще до моего рождения.

— И что ты?

— Выбирать особенно не приходилось. В пятнадцать лет меня отправили в приют. В Оксфорде. Не в Англии — в Северной Каролине, — Мило пожал плечами. — Нет, там было не так уж и плохо. Учился хорошо, получил стипендию. Поступил в университет. Городок Лок-Хевен, в Пенсильвании. По студенческому обмену уехал в Англию. Там меня и навестили парни из посольства. Познакомили с Томом, он работал тогда в Лондоне. Предложили послужить родине.

История как история, вполне обычная, и у Тины она ни тогда, ни позже никаких сомнений не вызывала, а если он и утаивал какие-то детали, так что с того?

В общем, жаловаться не приходилось. Да, Мило Уивер был человеком скрытным, но ведь при такой работе скрытности не избежать, и, выходя за него замуж, она уже знала об этом. Важно то, что в отличие от многих мужчин он не таил ни от кого своей любви к ней и Стефани. Даже когда Мило уезжал, она знала — он думает о них. И пусть выпивал — хотя пьяницей не был, — пусть покуривал иногда тайком, что тут такого? Депрессия? Нет. И, даже возвращаясь порой в мрачном настроении, переживая из-за чего-то, о чем не мог рассказать, он никогда не позволял своим проблемам ложиться тенью на семейную жизнь. По крайней мере, с ней и с дочерью Мило был другим человеком.

Но теперь погиб друг, которого знали они оба. Стефани лежала на полу, увлеченная фильмом про гномов, Мило, набив живот, улизнул в ванную. Тине было одиноко.

Услышав шум воды из душа, она расстегнула оставленную у двери сумку.

Грязная одежда, смена белья, носки. Айпод. Кроссовки. Медицинский карандаш «Чапстик», пакетик с ватными палочками, дезодорант, крем от загара, зубная щетка, паста, зубная нить. Пузырек с мультивитаминами. Браслеты от укачивания. Мыло. Пакетик «зиплок» с медицинской всячиной: таблетки, шприц, игла, бинт, нить и игла для наложения швов, тейп с оксидом цинка, латексные перчатки. И снова лекарства: доксициклин, цитромакс, имодиум, бенадрил, адвилколд, прилосек, экслакс, пептобисмол, тайленол.

Добравшись до дна, Тина обнаружила очки, бутылочку с краской для волос и двадцать пять новеньких двадцатидолларовых купюр. И еще клейкую ленту. Непонятно почему, но лента обеспокоила ее даже больше, чем шприц.

Она вернула все на место, застегнула сумку и вошла в душную от пара ванную. За матовой дверцей кабинки шумно, мурлыча незнакомый мотивчик, плескался Мило.

— Кто там? — спросил он.

— Я.

Тина села на крышку унитаза. От пара потекло из носа, и она утерлась туалетной бумагой.

— Господи, — пробормотал Мило.

— Что такое?

— Как же хорошо дома.

— Угу.

Через пару секунд он выключил воду, открыл дверь и протянул руку за висевшим на крючке полотенцем. Тина подала.

— Спасибо.

Мило вытерся, как вытираются все мужья, не замечающие в браке собственной наготы. Она смотрела на него и видела два шрама на правой стороне груди, те, что он заработал в день их знакомства. Шесть лет назад тело было одним из главных его достоинств. Небольшой мастер трепаться, Мило неизменно притягивал женские взгляды и умел показать кое-что в постели, а Маргарет, когда они недолго жили в Бостоне, даже назвала его «горячим парнем».

Но шесть лет семейной жизни на одном месте не прошли даром: появился животик, ягодицы потеряли прежнюю упругость, грудь, некогда гордо выступавшая вперед, затянулась слоем жирка. Мило превратился в полнощекого бюрократа.

Впрочем, он все еще оставался вполне привлекательным мужчиной, поспешно добавила Тина, чувствуя себя немного виноватой. Конечно. Вот только утратил ту резкость, ту цепкость, что присуща людям, привыкшим постоянно быть настороже и заботиться о себе самостоятельно.

Вытершись, Мило с улыбкой посмотрел на нее.

— Ну как? Нашла что-нибудь по вкусу?

— Извини. У меня просто голова идет кругом.

Он преспокойно обмотался полотенцем, выдавил на щетку язычок зубной пасты и протер запотевшее зеркало. Интересно, подумала, наблюдая за ним, Тина, зачем ему зеркало, если нужно всего лишь почистить зубы?

— Расскажи про Энджелу.

Мило остановился. Опустил щетку.

— Тебе это лучше не знать.

— Она умерла?

— Да.

— Как?

— Я не могу этого рассказать.

Он сунул щетку в рот, показывая, что вопрос исчерпан, но на этот раз его решительность почему-то отозвалась вспышкой раздражения.

— Знаешь, Мило, иногда мне кажется, что я совсем тебя не знаю.

Он сплюнул, закрыл кран и повернулся к ней.

— В чем дело?

Тина вздохнула.

— Наверное, во всей этой секретности. За последний год ты уже несколько раз куда-то уезжал и возвращался то с синяками, то хмурый, но никогда ничего не рассказывал, словно мне не полагается знать, что с моим мужем, словно ты мне не доверяешь.

— Дело не в недоверии…

— Знаю, — перебила она сердито. — Ты нас бережешь. Ты нас защищаешь. Ни мне, ни Стефани от этого не легче.

— Некоторые супруги вообще ни о чем не догадываются. Некоторые думают, что они замужем за страховым агентом, военным корреспондентом или финансовым консультантом. Ты знаешь намного больше иных.

— Они знали своих мужей до того, как те перешли на работу в Компанию.

Глаза его как будто похолодели.

— Я сообщил тебе все. Если история показалась неинтересной, извини.

— Перестань. — Она поднялась. — Делай, как хочешь. Но только не вынуждай меня самой докапываться до правды, роясь в твоих карманах. Это унизительно.

Выйти Тина не успела — Мило схватил ее за плечи, повернул к себе.

— Хочешь знать, что случилось в Париже? Я расскажу. Энджелу Йейтс отправили. Кто это сделал, не знаю, но вот так она умерла.

Тина вдруг отчетливо представила миловидную, голубоглазую женщину, с которой они провели весь вечер, которая ела вместе с ними стейки, смешила и сама смеялась.

— Ясно, — пробормотала она.

— Ничего тебе не ясно. Потому что, как я думаю, умерла она из-за того, что Компания пользовалась непроверенной информацией. А значит, и я, когда проводил расследование в отношении Энджелы, тоже пользовался непроверенной информацией. И следовательно, тоже несу ответственность за ее смерть.

Она не смогла выдавить из себя еще одно «ясно» и только ошеломленно смотрела на него.

Мило опустил руки и печально улыбнулся.

— А в Даллас я летал, потому что шел по следу Тигра.

— Тигра? Ты имеешь в виду того знаменитого…

— Да, того знаменитого киллера. Я нашел его в одном городишке в Теннесси, где он и умер у меня на глазах. Самоубийство. Приятного там было мало. Думаю, его смерть как-то связана со смертью Энджелы.

— Но… как?

Он не ответил, а когда заговорил, только еще больше все запутал.

— Я — глупец. Не знаю даже половины того, что должен знать, и это меня расстраивает. К тому же мне грозят неприятности. С одной стороны шавки из Лэнгли, с другой — женщина из Министерства безопасности, которая считает, что это я убил Тигра — она нашла мои отпечатки у него на лице. А схватил я его, потому что он назвал ваши имена, вспомнил про тебя и Стеф. Я испугался за вас.

Тина снова открыла рот, но теперь в легких не нашлось воздуху. Кругом была сырость, влага, и она как будто вдыхала воду. Мило снова взял ее за плечи и повел через холл в спальню. Где-то по пути с него сползло полотенце, так что маршрут он заканчивал голышом.

— Но… ты должен что-то сделать, — заговорила наконец Тина. — Должен доказать, что не убивал его.

— Докажу, — ответил он, и она даже поверила ему. — Все в порядке?

Тина кивнула. Она желала правды, получила ее, пусть даже не всю, и теперь не знала, как с ней справиться. Конечно, нужно было понимать, что если Мило что-то скрывает, то делает это в их со Стефани интересах, что для молчания есть основательная причина, что ей и прочим, простым, законопослушным гражданам лучше оставаться в неведении.

Она лежала на кровати и смотрела в потолок. Мило помог поднять ноги и укрыться.

— Бедная Энджела, — прошептала Тина.

— Кто?

Она подняла голову и увидела у двери Стефани, которая с интересом смотрела на голого отца. В руках у нее было злосчастное полотенце.

— Могли бы и дверь закрыть, — фыркнула Стефани.

Мило рассмеялся — легко и непринужденно.

— Будь добра, верни мое полотенце, ладно?

Она подала полотенце, однако уходить не спешила.

— Эй, ребенок! Дай мне одеться, и мы поговорим, кто чем хочет заняться в «Дисней уорлде».

Аргумент подействовал, Стефани вышла.

— Уверен, что нам стоит ехать сейчас?

Мило снова перепоясался полотенцем.

— Я собираюсь в отпуск с семьей, и пусть кто-нибудь только посмеет мне помешать.

Всего час назад такого рода ответ вполне бы ее устроил, но теперь, зная то, что узнала, и слыша его жесткий, почти жестокий тон, Тина уже сильно сомневалась, что ей по-прежнему куда-то хочется.
22 

То воскресное утро не отличалось от большинства других таких же. Обычно женатые мужчины сначала к ним привыкают, а потом впадают от них в зависимость. Свежий аромат сваренного кофе, запах яичницы с ветчиной, шорох газеты, разлетевшиеся по полу рекламные приложения, и все бродят по дому неспешно и в свободных халатах. Мило читал «Нью-Йорк таймс». В передовой говорилось о стратегическом провале администрации, которая так и не смогла через шесть лет после вторжения вывести из Афганистана американские войска, оставив там прочное, стабильное правительство. Настроения такой материал не добавлял. Мило уже переворачивал страницу, когда заметил помещенное ниже письмо редактору от «доктора Марвана Л. Хамбуле из Колумбийского университета», касающееся поддержанного США эмбарго в отношении Судана. Если бы не Энджела, он, скорее всего, оставил бы письмо без внимания.

«И хотя цели его — в частности, достижение мирного урегулирования в Дарфуре — достойны одобрения, практические результаты ничтожны. Опираясь на помощь Китая, вкладывающего значительные средства в развитие нефтедобывающей отрасли, президент аль-Башир вполне может обойтись без финансовых вливаний Запада. При нынешнем положении в стране он получает не только деньги, но и оружие для продолжения войны в Дарфуре и защиты от экстремистов в Хартуме.

Что касается торгового эмбарго, то оно прежде всего лишает потенциального дохода осажденных жителей Дарфура, не имеющих никакой выгоды от присутствия в Судане китайских холдингов».

Продолжая далее, доктор Хамбуле пояснял, что наиболее действенным средством приведения президента аль-Башира за стол переговоров было бы предложение американской помощи для подавления терзающих столицу джихадистов. «Другими словами, предложение пряника вместо кнута».

В начале одиннадцатого приехал Том Грейнджер. В руке он держал пластиковый пакет с толстой воскресной газетой.

— Надеюсь, не помешал, — обратился он к встретившей его у порога Тине.

Стефани неизменно называла своего крестного отца «дядей Томом», от чего родители, как ни старались, отучить дочку не могли. Вот и теперь она с радостным криком бросилась к старику. Грейнджер поймал ее и с неожиданной силой поднял к груди.

— И как поживает самая красивая девочка в Соединенных Штатах?

— Не знаю. Сара Лоутон живет в другом конце города.

— Я о вас говорю, юная леди.

— Принес что-нибудь?

Грейнджер достал из кармана пиджака батончик «херши». Стефани попыталась его выхватить, но батончик уже перекочевал к Тине.

— Получишь, когда мама разрешит.

— Все равно спасибо.

Грейнджер сел за кухонный стол напротив Мило и поблагодарил печальной улыбкой Тину, которая поставила перед ним чашку кофе. Сама хозяйка удалилась затем в гостиную, к дочери, и закрыла за собой дверь.

— Что-то не так? — спросил Грейнджер.

Мило нахмурился.

— Не думаю.

— Выйдем?

— Зачем? Или ты поставил мой дом на прослушку?

— Всякое бывает.

Грейнджер попрощался с Тиной. Мило пообещал купить молока на обратном пути. Стефани объяснила «дяде Тому», что предпочитает батончики с лесным, а не каким-то другим орехом, и старик пообещал принять замечание к сведению. Они молча спустились по ступенькам и повернули на Проспект-авеню, заполненную в этот час семейными парами и детскими колясками.

Конечным пунктом их прогулки стал клон «Старбакса», называвшийся кондитерской и специализировавшийся на свежей выпечке и кофе. Они взяли чашки и отошли к выдвинутому чуть ли не к мостовой столику.

— Рассказывай, — сказал Мило.

Грейнджер настороженно огляделся, поднял пакет и положил газету на стол. Лишь тогда Мило увидел, что внутри нее лежит картонная папка с какими-то бумагами.

— Фотокопия.

— Тигр?

Старик кивнул.

— Бенджамин Харрис. В тысяча девятьсот восемьдесят девятом закончил Бостонский университет. Получил степень по журналистике. В тысяча девятьсот девяностом стал платным осведомителем ЦРУ, был направлен в Пекин, где оставался до тысяча девятьсот девяносто третьего, когда погиб в автомобильной аварии.

— Погиб?

— Очевидно, нет.

— И долго не всплывал?

— Три года. Исчез в ноябре тысяча девятьсот девяносто шестого, — Грейнджер проводил одобрительным взглядом двух девушек в коротких юбках. — Помимо прочих, на его поиски посылали Лэки, Деккера и еще одного Туриста по имени Брэмбл. Задание было простое: взять или устранить. Лэки и Деккер вернулись ни с чем. Брэмбла нашли мертвым в Лиссабоне. Я хотел отправить тебя, но ты работал тогда в Вене.

— И помогал мне Фрэнк Додл.

— Додл, — задумчиво повторил Грейнджер. — Хороший он нам сюрприз подбросил. А я-то считал его другом. Наверное, по наивности. — Он посмотрел на свои зажатые между коленей руки. — Знаешь, я уже потом просчитал, почему он вдруг сломался. Я сам допустил ошибку. Додла планировали отправить в отставку, и я сказал ему, что Портороз будет отличным финалом карьеры, — Грейнджер снова помолчал. — Сыграй я чуть осторожней, Додл и сейчас был бы жив.

Запоздалые раскаяния старика Мило не интересовали, и он, вытащив папку, положил ее на колени.

— Харрис исчезает в девяносто шестом и начинает сольную карьеру. Дела идут отлично, пока кто-то из клиентов не заражает его СПИДом. И все это время вы делали вид, будто понятия не имеете, кто он такой. А ведь ты, Том, знал, что я носился за ним сломя голову.

— Почитай файл, — устало отмахнулся Грейнджер, — и все поймешь.

— Почему вы его оберегали?

Грейнджер не любил, когда его донимали. Стерпеть это он мог от начальства, но никак не от подчиненных. Наклонившись через стол к Мило, старик сказал:

— Открой третью страницу файла. Посмотри, кто был его куратором, кто привел его в Компанию, кто проверял и притащил в Туризм.

— Ты?

— Вот еще! — Грейнджер махнул рукой. — Уж я бы такого не пропустил.

Мило наконец понял.

— Фицхью.

— Точно. — Заметив, как изменился в лице Мило, старик добавил: — Дело не в том, что мы так уж оберегаем карьеру этого мерзавца. Учитывая нынешний политический климат, представь, какой шум поднимет, например, Си-эн-эн.

— Мы же обучали моджахеддинов, что тут нового?

— Туристов ничем не удивишь.

Некоторое время они сидели молча, глядя на гуляющих под жарким солнцем горожан. Грейнджер страдал от жары сильнее — голубая рубашка с короткими рукавами уже потемнела под мышками.

— И как это понимать? — Мило похлопал по картонной папке.

— Что?

— Почему ты снял копию? Почему пошел на нарушение режима секретности?

Старик вытер лоб.

— Думаешь, мне нужна запись, как ты читаешь этот файл? Или такая запись нужна тебе?

— Но ведь Фицхью проверит библиотечные списки?

— Да уж будь уверен, не забудет.

Забавный золотистый ретривер запрыгал у длинных ног Грейнджера, обнюхивая туфли и натягивая длинный поводок, другой конец которого держала половина смешанной гей-пары.

— Джинджер, назад! Оставь его в покое! — Чернокожий парень потянул за поводок.

— Извините, — сказал с улыбкой азиатский партнер чернокожего. — Я постоянно говорю, что собаку нужно обучать.

— Ничего подобного, — сердито запротестовал чернокожий.

— Ничего, ничего, все в порядке, — пробормотал Грейнджер, очень похожий в этот момент на рассеянного старичка.

Мило вдруг пожалел, что они разговаривают не в каком-нибудь офисе, а среди ничего не подозревающих людей.

— Послушай, — заговорил Грейнджер, провожая пару взглядом, — насчет твоего отпуска…

— Не начинай.

— Худшего времени для поездки во Флориду и придумать трудно.

Мило покачал головой.

— Как говорит Фицхью, дело закрыто. Винтерберг уже не вернется в швейцарский «Юнион-банк», потому что Тигра больше нет и платить некому. Энджела не передаст никаких секретов китайцам, потому что она мертва. А ее убийцу французы могут искать и без нашей помощи. Потом расскажут нам, что и как. Я сам этим займусь, когда вернусь.

— А как же Джанет Симмонс?

— А что Джанет Симмонс? Если думает, что это я убил Тигра, пусть представит доказательства.

Грейнджер посмотрел на свои мокасины.

— У нее на завтра назначена встреча с Фицхью. Говорит, разговор пойдет о тебе.

— Послушай, Том, у Симмонс ничего нет. Она просто злится из-за того, что не успела его допросить. Ничего, переживет.

Грейнджер пожал плечами, как будто сказанное Мило можно было бы и оспорить.

— Ты только присматривай за этим файлом получше.
23 

Вечером, когда Стефани уже отправилась спать, Мило достал завернутую в газету картонную папку из нижнего ящика комода, куда спрятал ее сразу по возвращении домой. Тина, приняв от него стакан с молоком, покачала головой — мол, тебе все бумажек мало, — а раздевшись, добавила:

— Ты что же, всю ночь сидеть собираешься?

— Нет, только почитаю немножко.

— Не засиживайся. Выехать нужно не позже шести. Сам знаешь, какие сейчас очереди в аэропортах.

— Конечно.

— И без «конечно», мистер. — Она лениво забралась на кровать. — А ну-ка поцелуй.

Он послушно подчинился.

— А теперь живо в постель.

Через полчаса, когда Тина уснула, Мило тихонько оделся, прихватил папку и, позевывая, отправился в гостиную. Там он налил себе водки, выбросил из головы мысли о сигаретах и открыл личное дело Бенджамина Харриса, бывшего сотрудника Компании, бывшего Туриста, бывшего киллера по кличке Тигр.

Бенджамин Майкл Харрис родился 6 февраля 1965 года в семье Адели и Дэвида Харрисов, проживавших в городе Сомервилль, штат Массачусетс. Родители Бенджамина были последователями церкви Христианской науки, тогда как у него самого в соответствующей графе стоял прочерк. Ничего удивительного. Когда человек хочет стать оперативным агентом, он исключает все, что может помешать его планам и увеличить шансы получить кабинетную работу.

Вербовку в январе 1990-го проводил Теренс А. Фицхью, специалист по Азии, только что переведенный на новую должность в Оперативном директорате (который после 2001-го влился в состав Национальной службы секретных операций). Годом раньше Харрис закончил отделение журналистики Бостонского университета, но Фицхью встретился с ним в Нью-Йорке, где свежеиспеченный репортер уже сотрудничал на внештатной основе с «Нью-Йорк пост». В первом отчете Фицхью отмечалась «способность завоевывать доверие, что, по мнению рецензента, является важнейшим и жизненно необходимым качеством оперативного агента. В прошлом мы излишне полагались на техническую оснащенность, и в результате после операций многие исполнители сталкивались с серьезными психологическими проблемами. Лучшее средство в такой ситуации — оперативник, умеющий обрабатывать не только тело, но и душу. Сотрудничество предпочтительнее принуждения».

Мило не питал к Фицхью теплых чувств, тем не менее в данном случае не мог не согласиться с его выводом. Он и сам заметил однажды в разговоре с Грейнджером, что считает крупным недостатком Туризма тот факт, что Туристов, говоря образно, обучают работать с молотком, а не с перышком. Грейнджеру сравнение показалось неубедительным, и Мило, подумав, выразился иначе: «Туристы должны быть мобильными пропагандистскими машинами. Машинами персональной политической пропаганды». Старика и это не убедило, но он, по крайней мере, пообещал взять предложение на заметку.

Пройдя основательную подготовку в разведшколе ЦРУ, на так называемой «Ферме», Харрис отправился в Пекин, где ему предстояло набираться опыта под крылом широко известного в узких кругах Джека Куинна, человека, о котором говорили, что он прошел всю холодную войну в Азии и вынес ее на собственных плечах, перемещая людей и информацию, перебираясь из Вьетнама в Камбоджу, из Камбоджи в Гонконг, Китай и Малайзию. Единственной страной, где Куинн споткнулся, была Япония, и там он с 1985-го по 1999-й, год смерти от рака, оставался персоной нон-грата.

Первые отзывы Куинна о новом рекруте были исключительно положительными, он отмечал способность новичка быстро усваивать информацию, отличное знание языков и успехи в постижении тонкостей профессионального мастерства. За четыре первых месяца, с августа по ноябрь, Харрис успел создать собственную сеть агентов из двенадцати человек, работавших в различных отделах китайского правительства и предоставлявших информацию, на основе которой — разумеется, после проверки — составлялось в среднем три месячных отчета о разногласиях и тенденциях в Центральном комитете Компартии Китая.

Однако к началу 1992 года в пекинской резидентуре наметился раскол. Догадаться о сути проблемы не составляло труда, стоило лишь сравнить докладные записки, составленные Куинном и Харрисом. Второй, как восходящая звезда, старался взять представительство под свой контроль, первый, чьи лучшие годы остались позади, изо всех сил пытался удержаться на прежней позиции. Общее мнение Лэнгли, судя по нескольким приложенным докладным, сводилось к тому, чтобы поддержать Куинна и принять в отношении Харриса дисциплинарные меры. Так и поступили. Харриса отозвали и отправили в принудительный трехмесячный отпуск, который он провел с семьей в Бостоне.

Там его снова навестил Фицхью, которому было поручено определить перспективы дальнейшего использования молодого дарования. Отметив мимоходом недовольство Харриса тем, как бесцеремонно обошлись с ним в Пекине, Фицхью указал: «достиг не по годам высокого уровня мастерства во всех областях профессии. Его дальнейшее использование считаю необходимым». На этом отчет Фицхью обрывался — остальная часть текста была вымарана.

В течение месяца после возвращения Харриса в Пекин в феврале 1993 года отношения между ним и Куинном оставались безоблачными, но затем дали знать о себе прежние проблемы. Куинн снова пожаловался, что Харрис подрывает его авторитет и покушается на власть. Лэнгли ответило моментально: принять дисциплинарные меры, но ни в коем случае не отзывать. Харриса примерно наказали, его агентурная сеть перешла к Куинну, который вскоре признался, что, пожалуй, перегнул палку. Харрис начал пить, в посольстве появлялся с опозданием, а ночи скрашивал с первыми попавшимися девицами, которых подбирал в столичных магазинах. Пекинская полиция дважды задерживала его за недостойное поведение в общественных местах, после чего дружелюбно настроенный чиновник из Министерства иностранных дел Китая намекнул в разговоре с Куинном, что молодого скандалиста желательно поскорее отправить из страны, «где такого рода поведение не может более рассматриваться как нормальное».

Предложение было высказано 12 июля 1993 года, а уже через пять дней в посольство поступила копия полицейского протокола, в котором речь шла об автомобильном происшествии в провинции Гуйчжоу, на трассе Гуйань — Бицзе. Посольская машина, зарегистрированная на имя Харриса, сорвалась с Люгуанхэского моста, высота которого составляет 305 метров. Узнав об этом, Куинн потребовал присутствия на месте катастрофы группы американских специалистов. Китайцы любезно согласились. Прибывшие эксперты перебрали по кусочку все, что осталось от машины, и отправили останки Харриса в Сомервилль, где они и упокоились на городском кладбище, рядом с прахом его родных.

Никаких сведений, касающихся нового рождения Харриса, уже в качестве Туриста, досье не содержало. Не было в нем и информации о дальнейших его заданиях. Такое нарушение режима секретности не мог позволить себе даже Грейнджер. Прилагался лишь отчет об исчезновении Харриса в 1996-м, где он фигурировал под кодовым именем Ингерсол.

Последним известным местом проживания значилась квартира на Фробенштрассе в Берлине. Потратив неделю на безуспешные попытки связаться с ним для передачи очередного задания, Грейнджер (к тому времени руководивший отделом Туризма всего два года) отправил на поиски агента Лэки. Квартиру обыскали, но ничего не нашли. Грейнджер обратился к Фицхью — есть ли у того что-то новенькое. Фицхью ответил, что известий нет. И тогда Лэки поручили найти Ингерсола/Харриса.

Поговорив с известными контактами Харриса, на что ушла еще неделя, Лэки добрался до «трабанта», украденного Харрисом в Германии и брошенного в Праге. Получив в свое распоряжение отчеты пражской полиции, Грейнджер вышел еще на одну машину, «мерседес», угнанную неподалеку от того места, где был обнаружен «трабант». Дальше след вел на запад, в Австрию, там к Лэки присоединился Деккер. В конце концов они нашли «мерседес» возле Зальцбурга. Примечательно, что во всех угнанных и брошенных автомобилях не удалось обнаружить ни единого отпечатка — все было тщательно вытерто. Такая чистоплотность — своего рода фирменный знак Туризма.

Из Австрии Деккер и Лэки проследовали в Милан, где окончательно запутались в череде похищенных машин.

А потом в дело вмешался случай. Произошло это в Тунисе. Деккер после выполнения задания отдыхал в отеле «Бастия» на берегу Тунисского залива. Работая с Лэки, он изучил множество фотографий Харриса, и в ресторане отеля увидел похожего на него человека. Мужчина с лицом исчезнувшего агента ел суп и смотрел на море. Деккер поднялся в номер за оружием, а когда вернулся, Харриса уже не было. Через четыре минуты он вломился в его комнату, которая оказалась пуста.

Деккер позвонил в столицу, связался с посольством и попросил послать людей на железнодорожные вокзалы, в порт и аэропорт. Спустя какое-то время молодой сотрудник, только что переведенный из финансового отдела посольства в отдел безопасности, сообщил по телефону, что заметил Харриса в аэропорту Карфагена. Прибыв на место, Деккер увидел толпящихся у мужского туалета полицейских. Зоркого молодого человека задушили.

Деккер составил список рейсов, которыми мог улететь Харрис, — Лиссабон, Марсель, Бильбао, Рим и Триполи. Грейнджер тут же приказал всем находившимся в этих городах Туристам отложить прочие дела и взять под наблюдение аэропорты. К утру следующего дня стало ясно, что Харрис улетел в Лиссабон — в аэропорту Портела нашли труп Брэмбла.

Около часа ночи Мило закрыл наконец досье. Вопросы так и остались без ответов, зато выспаться он уже никак не успевал, и это раздражало больше всего. Он потянулся, плеснул водки в высокий стакан и положил в карман зажигалку. Потом сунул ноги в сандалии, захватил стакан и папку и поднялся по лестнице на крышу. Сверху открывался вид на крыши парк Слоупа и Проспект-Парк. Мило сделал глоток, положил папку на бетон и щедро полил водкой, не забыв и про внутренние страницы.

Погребальная пирамидка вспыхнула, и Мило долго стоял над ней, глядя на пламя и разлетающийся по ветру пепел, вспоминая, где был сам в то время, когда Харрис вышел на открытый рынок. Наверное, в Вене, с Фрэнком Додлом, тогдашним шефом венского бюро. Тогда они вместе разрабатывали план по устранению отставного генерала по имени Бранко Сев. Додл, помнится, нервничал. Он был уже не молод и, проведя семидесятые на оперативной работе, в восьмидесятые и девяностые, став начальником, подрастерял былые навыки. Роль ему отводилась несложная: наблюдать за домом и дать сигнал, когда жена генерала, как обычно, отправится с дочерью за покупками. Бранко Сев по субботам всегда оставался дома и, по сведениям из надежных источников, работал над мемуарами. Позднее Грейнджер рассказал, что его устранение было своего рода услугой неким восточноевропейским друзьям, не желавшим выхода воспоминаний. Впрочем, признался Грейнджер, американскому правительству мемуары тоже обещали неприятности.

Все прошло гладко. Додл подал сигнал, и Мило влез в дом через окно первого этажа. Прижимаясь к стене — ступени поскрипывали, — поднялся по лестнице и открыл дверь в кабинет. Ветеран холодной войны сидел за столом и, услышав шум, повернулся. Был он невысок и выглядел далеко не воинственно. Лицо его отразило удивление, но шок тут же прошел. Глаза за толстыми стеклами очков смягчились, он покачал головой и по-немецки сказал:

— Вы определенно не спешили. — Это были его последние слова.

Мило затоптал тлеющую золу, облил уцелевшие клочки остатками водки, щелкнул зажигалкой. Еще минута-другая, и все обратилось в пепел.
24 

Тина заказала номер в отеле «Дисней кариббиен бич ризорт», длинном, упрятанном под красную крышу строении, где даже вестибюль делился на зоны и проходы столбиками и канатами, словно для того, чтобы разделять толпу на группки и потоки и организованно направлять к очередному аттракциону. Рестораны с интернациональной кухней разбросаны по всему комплексу, и после пробега со Стефани во главе по местным достопримечательностям все трое падали за столик, заказывали начос или спагетти, а потом брели на битком забитый отдыхающими так называемый «пляж» у искусственного озерца.

Первой реакцией Тины на «диснеевскую реальность» был сарказм, но уже на второй день раздражение рассеялось. В царящей здесь атмосфере ненавязчивой предсказуемости и уютной, убаюкивающей безопасности было что-то умиротворяющее, наркотическое. Даже детям с их внезапными приступами активности не удавалось нарушить твердо установившийся и не допускавший непредсказуемого разнообразия порядок. Ничто, абсолютно ничто не напоминало здесь о несчастной, печальной, темной стороне жизни, о параллельном мире, в котором работал ее муж.

Вечером в четверг, после долгого телефонного разговора с Грейнджером, разговора, прервавшего их затянувшийся обед, Мило даже обмолвился, что, может быть, пришло время уйти из Компании насовсем.

— Не хочу больше, — сказал он и вроде бы даже немного удивился, когда Тина не вскочила и не встретила это заявление аплодисментами.

— А чем бы ты занимался?

— Да чем угодно.

— А что ты умеешь? Подумай сам. И какое резюме представишь?

— Ну, я мог бы заняться консалтингом, — ответил Мило после недолгой паузы. — Давал бы рекомендации по вопросам обеспечения безопасности в сфере большого бизнеса.

— Ага. От военного до промышленного. Комплексно.

Он рассмеялся, что порадовало ее, а потом они занимались любовью, отчего настроение улучшилось еще больше.

Это был один из тех редких моментов, которые научаешься ценить с годами, когда понимаешь, что ничего подобного может уже и не быть больше. И пусть там, в мире Мило, затевались и раскручивались какие-то махинации, здесь, в фантастической стране Диснея, они попали в маленький оазис.

Жаль только, что, как все хорошее, идиллия жила недолго и рассыпалась на третий день.

— «Космическая горка», — прокричала Стефани, стараясь перекрыть веселый плеск голосов.

Державший ее за руку Мило растерянно огляделся.

— Да. Вон она. — Он вытянул руку. — «Космическая норка».

— Не норка. Горка!

Он повернулся к Тине.

— Ты понимаешь хоть слово из того, что говорит этот ребенок?

Стефани, изловчившись, расчетливо пнула его в голень. Мило запрыгал на одной ноге.

— Горка! Горка! Ох-ох.

Тина поспешила вмешаться.

Зарегистрировавшись на аттракцион под названием «Фастпасс», они отошли в сторонку — очередь растянулась на сорок пять минут, — послушали разговор Стефани с Минни Маус и отправились перекусить в ближайшую закусочную, куда тоже стояла очередь.

Купленные Мило яблоки не произвели на Стефани ни малейшего впечатления, поэтому он объяснил, что в них содержатся витамины, необходимые для предстоящего полета в космос.

— Астронавты поедают фрукты бочками, иначе их и близко к шаттлу не подпустят.

Она поверила секунд на пять, потом посмотрела на него сердито и усмехнулась.

— Папочка, это неправда.

— Почему?

Усталый вздох.

— Потому что им дают витаминные таблетки, а не апельсины.

— А когда это, мисс, вы в последний раз летали в космос?

— Перестань.

Они стояли в очереди к аттракциону, когда у Мило зазвонил телефон. Он отступил на пару шагов от Тины и отвернулся. Разговор продолжался не более минуты, после чего Мило повернулся к жене.

— Сядете вместе, ладно?

— А ты? — спросила Тина. — Ты разве не едешь?

— Конечно едет, — безапелляционно заявила Стефани.

— Я сяду сзади. А вы ступайте вперед. Тут у меня старый друг. Я поеду с ним.

— Что еще за старый друг?

— Ливанский танцор, — сказал Мило и усмехнулся, заметив ее удивленное выражение. — Шучу. Просто старый друг. У него для меня кое-что есть.

Тине это не понравилось, но он с самого начала предупреждал, что работа у него особенная, и с этим, как ни крути, им всем придется считаться. Вот только какие могут быть тайные встречи на курорте?

— Ты нам его представишь?

— Конечно. — Тина заметила, что у него дрогнула нижняя губа. — Если у него будет время.

Стефани развела руками.

— А разве здесь кто-то куда-то спешит?

«Верно, малышка».

Они прошли вперед, где на платформе стояли два поезда. Каждый состоял из двух узких вагончиков с тремя расположенными одно за другим сиденьями. Мило поцеловал дочь и жену и сказал, что приедет следующим поездом. Паренек в форме повел их к первому вагончику, но Мило шепнул ему что-то, продемонстрировал значок и занял предпоследнее сиденье во втором вагончике второго поезда. Тина, сев позади дочери, обернулась, однако не увидела мужа из-за других пассажиров. Она попыталась привстать, чем привлекла внимание девушки в форме.

— Мэм, пожалуйста, оставайтесь на месте. Ради вашей же безопасности.

Тина поблагодарила ее за заботу.

— Ты тоже так думаешь? — спросила Стефани.

— Что, милая? Я плохо тебя слышу.

— Ты тоже думаешь, что мы взаправду полетим в космос?

— Может быть.

Тина еще раз оглянулась, пытаясь отыскать глазами Мило, но тут поезд дернулся и медленно покатился вперед, к темнеющему зеву туннеля.

Следующие три минуты Тине было не до таинственного друга ее мужа. Космическая музыка, проносящиеся мимо астероиды и звездолеты, световые эффекты внутри огромного купола — все это заставило отвлечься на время от проблем реального мира. И даже Стефани позабыла весь свой сарказм и только счастливо пищала, когда их уносило вверх и швыряло вниз.

— Поедем еще раз! — заявила она, когда поезд наконец остановился и они, пошатываясь, вышли из вагончика.

— Дай сначала отдышаться.

Потом они долго стояли у стальной оградки, ожидая Мило.

— А почему он не приехал на втором поезде? — спросила Стефани.

— Может, его друг опоздал. — Она прижалась подбородком к ограждению и тут же подняла голову. — А вот и он!

Первые четыре места оккупировала семья, все в ярких оранжевых рубашках, а пятое занимал Мило — напряженный, как ей показалось, и с каким-то безучастным выражением на застывшем лице. За его спиной сидел старик лет семидесяти, морщинистый, широкоскулый, с глубоко посаженными, тяжелыми глазами и бритой седой головой с коротким «ежиком» на макушке — когда-то, наверное в семидесятые, такой стиль предпочитал и ее отец.

Несмотря на возраст и кажущуюся хрупкость, старик поднялся сам, а когда вышел из вагона, Тина поняла, что ее первое впечатление оказалось обманчивым — он был высок и статен. Подойдя ближе, мужчины улыбнулись, и старик как-то странно махнул рукой, словно отгонял муху. Не успел Мило открыть рот, как его спутник заговорил с сильным русским акцентом.

— Рад познакомиться с вами, миссис Уивер.

С этими словами он галантно склонился к ее руке.

— Евгений Примаков, — представил Мило. — Евгений — это Тина, а это, — он поднял на руки Стефани, — величайшая исполнительница шансона со времен Эдит Пиаф. Будьте знакомы — Стефани.

Примаков с улыбкой поцеловал и вторую предложенную руку и рассмеялся, когда Стефани вытерла ее о шорты.

— Правильно делаешь, у меня могут быть вши.

— Так вы старый друг Мило? — спросила Тина.

— Можно и так сказать. — Он снова улыбнулся. — Давно уговариваю вашего мужа работать на меня, а он ужасно упрям. Патриот.

— Выпьем? — вмешался Мило. — В горле пересохло.

Русский покачал головой.

— Я бы с удовольствием, но мне еще надо найти своих. А вы идите. Может быть, еще встретимся. — Он повернулся к Тине. — Мило много говорил о вашей красоте. Теперь я вижу, что он скромничал.

— Спасибо, — пробормотала она.

— Осторожно, Евгений, — улыбнулся Мило и повел семью к выходу.

Странный этот эпизод пробудил ее любопытство, и в конце концов Мило признался, что Примаков тоже агент, только уже в отставке, и что «в свое время он был одним из лучших, и многому меня научил».

— Русский агент? Как он мог чему-то тебя научить?

— Мастерство не знает границ. К тому же Евгений больше не русский агент и работает в ООН.

— В ООН? И чем может заниматься в такой организации бывший шпион?

— Наверное, сумел найти себе достойное применение.

Тина уже заметила, что встреча с русским серьезно обеспокоила мужа. От его недавней веселости не осталось и следа.

— Вы говорили об Энджеле?

— По большей части. — Мило вздохнул. — Евгений знал ее. Спрашивал, что случилось.

— И что ты ему сказал?

— Почти ничего. — Он повернулся к Стефани. — Ну, кто у нас проголодался?

Обедать отправились в один из ресторанчиков при отеле, и Мило даже удалось вовлечь Стефани в шуточное обсуждение достоинств и недостатков «Космической горки». В номер вернулись в половине десятого. Все вымотались, а потому Мило с Тиной быстренько ополоснулись, уложили дочку спать и легли сами. На секс сил не осталось, и они просто лежали, глядя через застекленную террасу на повисшую над озерцом луну.

— Тебе здесь нравится? — спросил Мило.

Тина кивнула.

— Хоть немного отдохну от библиотеки.

— В следующем году давай съездим в Швейцарию. Ты никогда там не была.

— Если сможем себе позволить.

— Ограблю банк.

Она рассеянно усмехнулась.

— Мило?

— Да?

Она села — пусть поймет, как это важно.

— Я не хочу, чтобы ты злился.

Он тоже сел. Простыня скатилась с груди.

— Ну так не зли.

Она надеялась на другой ответ.

— Послушай. У меня плохое предчувствие.

— Что-то болит?

Тина покачала головой.

— Здесь что-то не так. Я в этом уверена. Этот русский… Откуда он вдруг взялся? И мне кажется, ты что-то от меня скрыл.

— Ты мне не веришь.

— Дело в другом.

— Нет, не в другом, а в этом самом, — сказал Мило, но не встал и не попытался уйти, как делал иногда, когда они спорили. И только взгляд его ушел за окно.

— Откуда ты так хорошо знаешь русский?

— Что?

— Ты бегло говоришь по-русски. Как будто это твой родной язык. Это Том так сказал.

— Я учил языки. Ты это знаешь. У меня способность к языкам. Может, я не очень хорош в остальном…

Тина устало вздохнула. Все, что он говорил, не имело смысла, не убеждало, звучало фальшиво. Но как облечь в слова то, что сидело гнетущим беспокойством, что грызло изнутри?

Оба вздрогнули — на прикроватном столике замигал и завибрировал телефон. Мило протянул руку.

— Да? — Лицо его напряглось, глаза — он все еще смотрел на нее — слегка расширились. — И Адама. — Пауза. — Сейчас? Но я… — Черты застыли. — О'кей.

Мило положил телефон, но по-прежнему смотрел на нее. Нет, поняла вдруг Тина, не на нее, а сквозь нее. Потом он поднялся и, не одеваясь, шагнул к двери, ведущей на террасу. Выглянул, вернулся к комоду и начал торопливо, как будто отель уже горел, одеваться.

— Мило?

Он натянул рубашку.

— Послушай, я не могу сейчас все объяснить. Некогда. Было бы время, объяснил бы. Все. — Он шагнул к шкафу, открыл, достал чемодан и, опустившись на корточки, повернулся к ней. — Ты права. Я слишком скрытен. И мне очень жаль. Но сейчас я должен уйти.

Тина тоже встала.

— Я с тобой.

— Нет.

Он очень редко говорил таким тоном. Она тут же легла и натянула на себя простыню.

Мило подошел к кровати.

— Пожалуйста, не надо. Тебе нужно остаться. Сюда скоро придут, меня будут искать. Отвечай на все их вопросы. Без утайки. Они все равно все узнают.

— Узнают что? Что ты натворил?

Он опять замкнулся, спрятался за ничего не выражающей маской. Потом усмехнулся.

— Сказать по правде, ничего. По крайней мере, ничего по-настоящему плохого. Но послушай меня. Слушаешь? Я хочу, чтобы ты уехала в Остин. К родителям. Побудь там несколько дней. Может быть, неделю.

— Почему?

— Потому что тебе нужно отдохнуть. Вот и все. Договорились?

Она смогла только кивнуть.

— Вот и хорошо.

Мило вернулся к чемодану, достал маленький рюкзак и начал складывать в него вещи, которые брал каждый раз, когда собирался в командировку. Потом положил айпод и проволочную вешалку из шкафа. Зачем? На все ушло не больше полутора минут. Он застегнул рюкзак, сунул в карман сотовый и присел на край кровати. Поднял руку — Тина инстинктивно вздрогнула. В глазах Мило мелькнуло такое отчаяние, что ей сделалось не по себе.

— Иди ко мне. — Она поцеловала его в губы.

— Я не хочу уходить, — шепнул он ей на ухо. — Так нужно.

— Будешь делать то же, что и раньше? — прошептала Тина.

— Ничего другого не остается.

Мило поднялся, шагнул к двери, но в последний момент обернулся.

— Скажи Стеф, что я ее люблю. Скажи, что уехал по делам. Она уже привыкла.

Дверь за ним закрылась.

Тина не знала, сколько времени — на самом деле вряд ли больше семи-восьми минут — она просто лежала, тупо глядя на дверь, ошеломленная случившимся, всем тем, чего не понимала. Потом услышала шум — чьи-то осторожные шаги по неестественно зеленой травке сказочного диснеевского мира. Снова тишина. Резкий, словно кулаком, стук в дверь. Она вскочила и бросилась открывать — пока Стефани не проснулась. Через порог на нее уставилась женщина. Уставилась как-то странно, одним глазом, тогда как второй как будто высматривал что-то за ее спиной. Женщина протянула развернутое удостоверение.

— Где он?

Тина не знала, откуда взялись вдруг силы, выдержка и спокойствие. Она протянула руку, взялась за краешек удостоверения, повернула к свету и прочла — Министерство национальной безопасности. Рядом с фотографией — фамилия и имя, Симмонс Джанет. Она даже попыталась сказать что-то насчет ордера, но было поздно — Джанет Симмонс и сопровождавший ее верзила, не предъявивший никаких документов, уже прошли в комнату и открывали двери.

А потом до нее донесся сердитый голос Стефани:

— Убирайтесь! Не мешайте спать!
25 

Он поцеловал жену, шагнул к двери, но в последний момент обернулся. Тина выглядела такой одинокой на огромной диснеевской кровати.

— Скажи Стеф, что я ее люблю. Скажи, что уехал по делам. Она уже привыкла.

Мило скатился по ступенькам и повернул к парковочной стоянке. Прислушался. Сквозь трескотню сверчков пробивался посторонний звук — гул двух приближающихся машин. Пригнувшись, он перебежал к стоянке и перемахнул через невысокое ограждение. Свет фар прорезал темноту. Было начало одиннадцатого, и большинство гостей либо коротали вечер в ближайших клубах, либо отдыхали после утомительного дня, проведенного в очередях под палящим солнцем. Этих ничем не разбудить, подумал он.

Притаившись между «субару» с техасским номером и «маздой» с флоридским, Мило слышал, как машины остановились, как хлопнули дверцы. Потом голос. Женский, знакомый. Он приник к окошку «субару». Трое мужчин и женщина направлялись к домику, где осталась его семья. Специальный агент Джанет Симмонс шла впереди — в синем, форменном костюме Министерства национальной безопасности. Сопровождавшие ее агенты держали наготове штатные «ЗИГ-Зауэры». Симмонс поднялась по ступенькам. Джордж Орбак последовал за ней, тогда как двое других остались на улице — блокировать возможные пути бегства.

Течет река мимо Евы

И Адама.

Уходи, Мило.

Сейчас? Но я…

Симмонс уже едет за тобой. Она близко. Уходи.

Мило поднял голову и посмотрел на веранду, где Тина оставила свет. Одновременно достал сотовый, вытащил аккумулятор и сим-карту, положил все в карман. Что же дальше?

Справа от террасы осветилось окно. Гостиная. Значит, Симмонс все же постучала. Это ей в плюс. Один из оставшихся на улице агентов отошел на несколько шагов, чтобы получше видеть террасу. За стеклом мелькали силуэты — Тина, Джанет Симмонс, Джордж Орбак. Мило ждал и прислушивался — только бы не разбудили Стефани. Но нет — в прохладном ночном воздухе лишь стрекотали сверчки да звучали приглушенные голоса взрослых. Силуэты переместились в другую комнату.

Стараясь не высовываться, Мило проскользнул между припаркованными почти вплотную автомобилями к краю площадки, присел, расстегнул «молнию» на рюкзаке и достал проволочную вешалку. Удостоверившись, что в домике его нет, остававшиеся снаружи агенты направились к машине. Мило разогнул вешалку, потом сделал на конце небольшой крюк и огляделся. Ему нужен был автомобиль старой модели, но найти таковой оказалось нелегко — приезжавшие на курорт семьи относились в большинстве своем к обеспеченным слоям, в среде которых машины принято менять каждый год. И все же ему повезло — в углу парковки притулилась тронутая ржавчиной «тойота терсел» выпуска конца восьмидесятых. Подобравшись к ней, он попытался просунуть проволоку между окном и дверью.

Через пятнадцать минут Мило уже ехал на юго-запад по шоссе I-4. Он понимал, что Джанет Симмонс первым делом пошлет людей в Международный аэропорт Орландо, а потому решил улететь из Тампы. Другое дело, куда лететь. С этим Мило еще не определился, но сейчас самое главное — убраться как можно скорее из Флориды. Этот штат ответить на его вопросы не мог.

Остановившись у придорожного ресторанчика, он достал телефон, вставил аккумулятор и сим-карту, включил. Приветственная мелодия «Нокии» сменилась звонком. Номер не определился. Мило знал, кто звонит. Он нажал кнопку сброса и тут же, прежде чем Симмонс успела повторить, набрал 411 и попросил оператора соединить его с регистрацией «Американ эрлайнс» в Международном аэропорту Орландо. Телефон просигналил входящий вызов. Не обращая внимания, он спросил взявшую трубку женщину, когда будет следующий рейс в Даллас.

— В шесть утра, сэр.

— Я бы хотел зарезервировать место.

— У вас есть кредитная карточка?

Он раскрыл бумажник.

— Мило Уивер. У меня «Мастер-кард».

Через пять минут вопрос был решен. За это время Симмонс предприняла три безуспешные попытки пробиться к нему. Мило снова разобрал телефон и продолжил путь на юго-запад, подальше от Орландо.

За Полк-Сити на глаза попался торговый центр с несколькими автомобилями на стоянке. Мило понадобилось две минуты, чтобы вскрыть старенький «форд темпо», и еще столько же, чтобы стереть рубашкой все отпечатки в сослужившей свою службу «тойоте».

Сделав следующую остановку уже после Лейкленда, Мило нашел банкомат и снял с карточки на имя Долана триста долларов, которыми рассчитался за бак горючего на круглосуточной заправке. В магазинчике товаров повседневного спроса он купил пачку сигарет, плотный конверт, лист почтовых марок, блокнот и черный маркер и, вернувшись в машину, написал на первой странице следующее:

Мигель, Ханна — пожалуйста, сожгите эту записку.

Это сохраните для Т&С в надежном месте.

Очень важно.

Никто не должен знать.

Спасибо за доверие.

М.

Он сунул записку в конверт и, порывшись в рюкзаке, достал три паспорта. Два из них, на имя Лоры Долан и Келли Долан, тоже опустил в конверт, третий, на имя Лайонела Долана, положил в карман. Потом заклеил конверт, написал на нем адрес родителей Тины в Остине и наклеил несколько марок.

К Международному аэропорту Тампы Мило подъехал спустя два с лишним часа. В начале первого ночи он поставил машину на краткосрочной стоянке, вытер руль и, прихватив рюкзак, направился к северному входу.

Миновав раздвигающиеся стеклянные двери, Мило взял со стойки схему аэропорта и устроился на ближайшей скамейке. Почтовый ящик находился на следующем уровне. Со своего места он видел мониторы с информацией по ближайшим рейсам. Международным аэропорт Тампы можно было назвать с большой натяжкой — все, что здесь предлагалось по данной категории, сводилось к одному рейсу в Лондон и паре в Канаду. Впрочем, сейчас это не имело значения, поскольку он пока еще не собирался улетать из страны.

Просмотрев список, Мило нашел то, что его устраивало: рейс на Нью-Йорк с вылетом в 7.31, то есть примерно через полтора часа после того, как Симмонс поймет, что в Орландо его нет.

К кассе авиакомпании «Дельта» уже стояли трое — отец, мать и сын-подросток. Они тоже отправлялись в Нью-Йорк.

И только тут, стоя в очереди и представляя, как Джанет Симмонс допрашивает его семью, Мило понял, что должен был остаться. Шесть лет ему удавалось защищать Тину от своей работы, и вот теперь выстроенная стена рухнула в течение нескольких дней. Он слишком много рассказал ей об убийстве Энджелы, втянув в нечто такое, чего Тина не понимала и не могла понять, потому что он и сам не все понимал. Зачем нужно было бежать? Почему он побежал?

Ответ был прост. Он побежал потому, что получил кодовый сигнал, который даже по прошествии шести лет как будто толкнул его в спину. Грейнджер использовал этот код только в самом крайнем случае, когда иного выхода не оставалось.

— Сэр? — спросила девушка за стойкой «Дельты». — Вы куда-то летите?


«Боинг-747» совершил посадку в аэропорту Кеннеди в начале одиннадцатого утра — пилот принес извинения за опоздание на девять минут. Грузная соседка, весь полет прижимавшая Мило к окну, призналась, что до смерти боится летать и что ей наплевать, на сколько они там опоздают, — лишь бы снова ступить на землю. Он ответил, что понимает ее опасения. Ее звали Шэрон, Мило представился Лайонелом. Она спросила, не из Нью-Йорка ли он, и Мило, придерживаясь выбранной роли, объяснил, что сам из Ньюарка, что жена и дочь остались во Флориде, а его срочно отозвали на работу. Такой ответ, похоже, несколько огорчил словоохотливую Шэрон.

В аэропорту Мило провел инвентаризацию своего небогатого имущества. Проволочную вешалку пришлось выбросить перед посадкой в Тампе — во избежание ненужных вопросов со стороны службы безопасности аэропорта, — впрочем, в запасе остались еще семь способов угона авто. У него были кредитки и паспорт на имя Долана, но их он решил использовать только при крайней необходимости. Пока лучше обходиться наличными; в бумажнике оставалось двести шестьдесят долларов, и этих денег в Нью-Йорке хватит ненадолго.

Двадцать пять долларов пришлось потратить сразу же — на дорогу из аэропорта в город. К часу Мило был у Гранд-сентрал. Он вышел возле Метлайф-билдинг, прошел к отелю «Грэнд Хайатт» и, прихватив со стойки туристическую карту, сел на диванчик в огромном зеркальном лобби, неподалеку от выложенного мрамором фонтана.

Пяти минут хватило, чтобы определить дальнейший маршрут. О том, чтобы появиться на авеню Америк, не могло быть и речи. Да, он мог бы договориться о встрече с Грейнджером в каком-то ином месте, но в каком положении сам старик? Грейнджер всего лишь подал сигнал уходить и уже этим ночным звонком взял на себя немалый риск. Мило не хотел причинить ему дополнительные неприятности.

Спустившись в метро, он потратил еще семь долларов на дневной проездной, сел на поезд и проехал на север, до Пятьдесят третьей улицы, к Музею современного искусства. Миновав собравшуюся у входа толпу, Мило направился к сувенирному магазинчику. Месяц назад он заходил туда с Тиной и Стефани, когда в музее проводилась тысячная выставка Ван Гога. Вообще-то поход предприняли ради Стефани, но творения знаменитого голландца удостоились с ее стороны лишь парочки комментариев по поводу выбора им цветовой гаммы. Куда больший интерес вызвал сувенирный магазин. Мило там тоже понравилось; особенно его привлекло одно украшение — оставалось только надеяться, что оно еще не нашло своего покупателя. Он подошел к стеклянной витрине — есть! Это был магнитный браслет работы известного дизайнера Теренса Келлеманна.

— Чем могу помочь?

Паренек в футболке с эмблемой музея смотрел на него с другой стороны витрины.

— Покажите вот это, пожалуйста.

Вещица поражала прежде всего своей простотой. Около сотни покрытых никелем пластинок длиной в четверть дюйма каждая держались вместе исключительно за счет магнетизма. Мило раскрыл браслет, потом сложил — пластинки защелкнулись. Попробовал с другими звеньями — да, возможно, сработает.

— Беру.

— Вам в подарочной упаковке?

— Нет, я надену его прямо сейчас.

Облегчив бумажник на сорок пять долларов, Мило снова спустился в метро и уже через двадцать минут подходил к магазину «Лорд и Тейлор», что на Пятой и Западной тридцать восьмой. У входа в дорогой косметический отдел он задержался. Система безопасности не отличалась изощренностью — обычный детектор в виде двух столбиков с ведущими к стене экранированными кабелями. Значения это не имело, но знать, что к чему, никогда не помешает.

Эскалатор поднял его на третий этаж, где помещался отдел мужской одежды. Следующие полчаса Мило присматривался к костюмам и в конце концов сделал выбор в пользу недорогой модели от Кеннета Коула с пиджаком на трех пуговицах. Рукава оказались чуть длинноваты и закрывали новенький браслет, но в прочих отношениях костюм подходил идеально и, что немаловажно, не выглядел ни претенциозным, ни дешевым, а значит, удовлетворял одному из важных требований к Туристу, заключающемуся в том, чтобы всегда походить на бизнесмена.

В примерочной Мило снял браслет и потер им каждую из намагниченных сигнальных полосок на пиджаке. В теории должно было сработать, но увереннее он почувствовал себя только после того, как услышал тихий щелчок разблокировки. Проделав то же самое с брюками, рубашкой и туфлями, он переложил бумажник и ключи в новую одежду.

Выйдя из примерочной, Мило наткнулся на внимательный взгляд молоденького продавца. Он повертел головой, привстал на цыпочки, вытягивая шею.

— Джанет? — позвал Мило и, не дождавшись ответа, подошел к продавцу. — Привет, вы здесь не видели невысокую женщину с кольцом в носу?

Парнишка тоже повертелся, демонстрируя желание помочь.

— Может, спустилась в женскую секцию?

— Подождать не могла, — Мило кивнул в сторону лестницы. — Ничего, если я спущусь? Хочу показать.

— Конечно. — Продавец пожал плечами.

— Отлично. Спасибо.

Мило вернулся в примерочную и вышел с рюкзаком.

— Можете оставить его здесь, — предложил продавец.

— Думаете, я не смотрю «Копов»? Нет уж, лучше пусть будет со мной. Вы же не против?

— Нет, конечно. Только не забудьте его вернуть.

— Я не зря «Копов» смотрю. Думаете, хочу, чтоб меня на капот положили?

Продавец засмеялся. Мило подмигнул.

Ровно в три владелец нового костюма от Кеннета Коула остановился у платного телефона-автомата на Девятой авеню, неподалеку от Пенсильванского вокзала и как раз напротив ирландского бара «Бларни стоун». Опустив монетку, набрал номер мобильного Грейнджера. Старик ответил после третьего гудка.

— Э… да?

— Это Том Грейнджер? — подражая южному говору своей недавней спутницы Шэрон, спросил Мило.

— Да.

— Послушайте, я Джерри Эллис из «Химчистки Эллиса». Вы тут забросили нам свои рубашки. У нас кто-то потерял квитанцию, но вы, кажется, сдавали с доставкой?

Грейнджер ответил не сразу, и Мило уже испугался, что старик не поймет. Он понял.

— Верно, с доставкой.

— Послушайте, у меня указан ваш адрес. Когда вы будете дома? Мы пришлем нашего человека.

Снова пауза.

— Давайте договоримся на шесть. Вас устроит?

— Конечно, мистер Грейнджер.

Повесив трубку, Мило вошел в бар. Темное, мрачноватое помещение украшали фотографии знаменитых ирландцев, писателей, актеров, музыкантов. Он сел на высокий табурет у стойки, напротив Боно и неподалеку от худого, небритого парня, похоже, завсегдатая. Впрочем, акцент у барменши, не первой молодости рыженькой, был, скорее, джерсийский, чем дублинский.

— Что будете?

— Водку. «Смирнофф».

— У нас только «Абсолют».

— Тогда «Абсолют».

Она налила. Он повернулся к окну, чтобы видеть телефонную будку. Достал сигарету. Барменша подала выпивку.

— Вы ведь знаете? У нас нельзя.

— Что нельзя?

— Вот это. — Она ткнула пальцем в сигарету.

— А… Извините.

Следующие полчаса Мило посвятил наблюдению за телефонной будкой. За это время он успел удостовериться, что звонок не отследили, потому что никто не примчался снимать отпечатки, отвергнуть попытки барменши завязать разговор и едва не вступить в конфликт с небритым завсегдатаем, вздумавшим учить его манерам. Мило даже подумывал, что выместить недовольство на пьянчужке было бы совсем не вредно, но дело могло закончиться убийством, а потому он предпочел расплатиться и уйти без лишнего шума.

Следующий поезд доставил его к Восьмидесятой западной улице, где Мило нашел тихое, затерявшееся между старыми жилыми высотками французское кафе со свежими булочками и крошечными чашечками кофе. Хотелось курить, поэтому он сел за столик под навесом.

В газетах ничего не было. Если бы Симмонс располагала неопровержимыми уликами, если бы у нее было что-то убедительное, она вполне могла бы поместить его фотографии в крупнейших газетах и связать его с террористической угрозой. С другой стороны, отсутствие фотографий еще не означает, что у нее ничего нет. Министерство национальной безопасности редко публикует снимки подозреваемых из опасения спугнуть их.

Не располагая проверенной информацией, не зная, что именно подтолкнуло Нацбез к попытке арестовать его, Мило не мог предсказать дальнейшие действия Симмонс. Требовалось все понять, всему найти объяснение и построить теорию, но имевшиеся в его распоряжении кубики-факты не состыковывались, не укладывались в логическую последовательность.

Взять хотя бы Тигра. В то, что киллер сам привел его к себе, чтобы отомстить бывшему клиенту и своему убийце, Мило еще мог поверить. Но как тот самый клиент сумел получить его досье? И какое досье? То, что хранилось в Компании, или составленное какой-то заграничной спецслужбой? На этот счет Тигр ничего не сказал.

Далее — Энджела. Никаких секретов она китайцам не продавала, но кто-то их все же продавал, иначе откуда у них та служебная записка из посольства? Китайцы… Интересно, знала ли их разведка, что Энджела под подозрением, что в отношении ее ведется расследование? Знала ли о ее интересе к Судану, стране, обеспечивающей крупные поставки нефти в Китай? Не подобралась ли Энджела слишком близко к чему-то важному?

Голова шла кругом. Таблетки мог подменить кто угодно. Французы? Возможно, заметив цветочный фургончик Эйннера, они поняли, что за Энджелой установлено наблюдение. Но зачем им ее убивать? Она была в хороших отношениях с ГУВР.

Ответ мог бы дать Герберт Уильямс, он же Ян Клаузнер, клиент Тигра. Человек, имеющий лицо, но не имеющий имени. Человек, обслуживающий интересы X.

Слишком много переменных, слишком много неизвестного. Мило глубоко затянулся, потом, вспомнив, достал айпод и включил Франс Галль в надежде, что ей удастся разогнать мрачные мысли. Ничего не вышло.
26 

Квартиру в доме 424 на Уэст-Энд-авеню жена Тома Грейнджера Терри купила за два года до смерти. Уэст-Ривер-Хоум был слишком роскошным местом для любого сотрудника Компании, что неизбежно вызывало зависть, недовольство и желание проверить, как это он может позволить себе такое. Но, кроме пентхауса и загородного домика на озере в Нью-Джерси, у Грейнджера не было абсолютно ничего — почти все деньги ушли на затяжную и, как оказалось, безуспешную войну с тяжелой болезнью.

Солнце опустилось за башни. Оставаясь в тени Кэлхаун-скул, Мило еще двадцать минут наблюдал за домом на другой стороне улицы. Возвращавшихся с работы жильцов неизменно встречал бойкий швейцар, успевавший переброситься словцом с каждым; несколько раз подъезжали рассыльные из «Федэкса», «Пицца Хат» и «Хасунг чайниз». Через двадцать минут Мило прошел к подземной парковке на Восемьдесят первой улице, спустился и пересек площадку по самому краю, чтобы не попасть в объектив камер наблюдения.

Маршрут этот он проложил давно и пользовался им каждый раз, когда хотел встретиться для обсуждения вещей, о которых ни ему, ни Грейнджеру знать не полагалось. Единственной проблемой, решить которую так и не удалось, был выход к лестничному колодцу, за которым наблюдала установленная на потолке камера. Но тут уж ничего не оставалось, как отвернуться и пересечь зону обзора побыстрее, чтобы объектив зафиксировал входящего в здание обычного, ничем не примечательного мужчину среднего роста.

Поднявшись пешком на восемнадцатый этаж, Мило постоял там же, на лестнице, до шести часов, а когда время подошло, приоткрыл чуть-чуть дверь и выглянул в залитый ровным, мягким светом коридор. Выглянул и отпрянул. В самом конце коридора сидел на стуле парень в форме рассыльного «Федэкса». Коробка стояла рядом на полу, а сам он играл с плеером.

Мило опустился на корточки и закрыл глаза, ожидая, когда же разносчик позвонит в чью-то дверь или вызовет лифт, чтобы спуститься. Ни того, ни другого за следующие пять минут не произошло, и тогда Мило все понял. Он еще раз выглянул в коридор — мнимый разносчик сидел с закрытыми глазами. Проводок от айпода шел к его левому уху, а вот из правого спускался и уходил под воротник другой, телесного цвета.

Он осторожно закрыл дверь. Значит, все-таки звонок. Либо прошлым вечером Компания засекла звонок самого Грейнджера, либо — и это была уже его ошибка — они выяснили, что звонок из химчистки Джерри Эллиса поступил на самом деле с платного уличного телефона.

Здесь делать больше нечего. Мило спустился по лестнице вниз, снял и свернул пиджак и, держа его перед собой, пересек зону обзора. На записи он выглядел как человек, выносящий из дома коробку.

Впрочем, Том Грейнджер тоже не был новичком в этой игре; проведя на оперативной работе по меньшей мере половину холодной войны, он отлично понимал, что происходит. Опускать руки рано, решил Мило и, вернувшись к Кэлхаун-скул, устроился в тени на бортике и приготовился ждать. Примерно через час проходивший мимо хиппи попросил сигаретку. Мило объяснил, что ждет подружку.

— Ох уж эти девчонки, — посетовал хиппи.

— Ага.

Терпение принесло плоды в начале восьмого, когда в домах уже загорались окна. Дверь в очередной раз открылась, и привратник выпустил Грейнджера. Дойдя до угла, старик свернул на Восемьдесят первую и, не оглядываясь, направился к Центральному парку. Через минуту привратник появился снова, но выпустил не рассыльного в форме «Федэкса», а мужчину в костюме, который тоже зашагал в сторону Восемьдесят первой, на ходу разговаривая по сотовому.

Мило узнал второго — Рейнольдс, сорок пять лет, бывший оперативник, до недавних пор служивший при посольстве, — и, отпустив на полквартала, последовал за ним.

Один за другим все трое пересекли Бродвей и повернули на Амстердам-стрит. Там Грейнджер зашел в «Лэнд тай китчен», помещавшуюся в здании под номером 450. Рейнольдс занял пост на противоположной стороне улицы, в мексиканском ресторанчике «Бурритовиль». Мило задержался у южного угла квартала.

Грейнджер пробыл в заведении минут десять и вышел с большим пластиковым пакетом, доверху наполненным контейнерами с тайскими деликатесами. Мило отступил в тень. Дойдя до угла, старик поднял пакет, заглянул внутрь и остановился у мусорной урны.

Рейнольдс уже наблюдал за стариком от дверей ресторана, так что Мило видел обоих. Грейнджер достал коробочку, принюхался, открыл и вернул в пакет. Обнюхав следующую, поменьше, он скривился, приподнял крышку, покачал головой, бросил коробку в урну и, прибавив шагу, зашагал по Восемьдесят первой, к дому. Рейнольдс поспешил за ним, но Мило остался и еще с минуту наблюдал за тротуаром. Обычно группа внешнего наблюдения состоит из трех человек, но если Фицхью — в том, что за всем этим стоит именно Фицхью, сомнений уже не осталось, — поручил работу человеку, давно не имевшему оперативного опыта, это могло означать, что, скорее всего, он хочет сделать все по-тихому, без привлечения больших сил. В таком случае группа могла включать лишь двоих, Рейнольдса и незнакомого парня в форме рассыльного.

Как только они скрылись из виду, Мило подбежал к урне, схватил легкую, почти пустую коробку, прошел немного по Амстердам-стрит и свернул на ведущую к Центральному парку Восемьдесят вторую улицу. По пути он снял с коробки крышку, достал лежавший там листок и бросил коробку в ближайшую урну.

Обойдя группку столпившихся под фонарем и оживленно обсуждавших что-то японских туристов, Мило развернул листок. Не отличавшийся многословием Грейнджер и тут остался верен себе. Не дав ответов, он лишь подсказал, в каком направлении их искать. Хотя, может быть, старик и сам пребывал в таком же, как и Мило, неведении. Если не считать международного телефонного номера, записка состояла из следующих слов:

Э во Франкфурте

Последний верблюд / Издох в полдень[20]

И короткая приписка:

Удачи
27 

Самолет «Сингапур эрлайнс» отправлялся в десять часов. Мило коротал время в заново открытом Первом терминале аэропорта Кеннеди, борясь с отчаянным желанием улететь во Флориду за семьей и пополняя багаж предметами первой необходимости: одной футболкой, комплектом нижнего белья, наручными цифровыми часами и рулоном клейкой ленты.

Пройдя затем паспортный контроль и оказавшись на ничейной территории международного терминала, Мило присоединился к пассажирам в «Бруклинской пивоварне». На глаза ему попался одинокий голландский бизнесмен, опрометчиво положивший сотовый рядом с тарелкой на столике. Голландец рассказал, что занимается фармацевтическим бизнесом и летит в Стамбул. Мило угостил нового знакомого пивом и поведал, что продает рекламное время для компании Эн-би-си. Импровизация удалась настолько, что голландец решился на ответный жест. Пока он ходил в бар, Мило умудрился поменять его сим-карту на свою и вернуть телефон на место.

Перед посадкой он включил телефон и набрал номер Тины. Она ответила после третьего гудка.

— Да? — Голос прозвучал настороженно.

— Это я, милая.

— О… Привет.

Молчание давило, и Мило нарушил его первым.

— Послушай, мне жаль…

— Что ты говоришь! — перебила Тина. — «Жаль». Нет, после того, что случилось, этого слишком мало. Я хочу услышать…

И звонкий детский голосок.

— Папочка?

В голове зашумело. Он уже давно не ел, а тут еще пиво.

— Я не смогу всего объяснить. Сам многого не знаю. Меня ищут за то, чего я не делал.

— За убийство Энджелы.

— Дай мне поговорить с папочкой! — потребовала Стефани.

Теперь Мило понял — Симмонс считает, что он убил Энджелу.

— Мне нужно в этом разобраться.

Снова молчание, только теперь его прервала Стефани.

— Я хочу поговорить с папочкой!

Тина требовала объяснений, и он попытался.

— Послушай, что бы ни говорили тебе эти люди из МНБ, это неправда. Я не убивал Энджелу. Я вообще никого не убивал. Но больше мне сказать нечего.

— Понятно, — чужим, бесчувственным голосом произнесла она. — А вот специальный агент Джанет Симмонс считает, что у нее есть все основания для подозрений.

— Да, Симмонс так думает. Только никаких доказательств у нее нет. Она не говорила…

— Нет.

Жаль. Он надеялся на другое.

— Могу только предположить, что меня кто-то подставил.

— Но почему? — взорвалась Тина. — Зачем кому-то тебя подставлять?

— Не знаю, — повторил Мило. — Если бы знал почему, то знал бы кто. Понимаешь? А пока МНБ считает меня то ли убийцей, то ли предателем.

И снова молчание.

Мило повторил попытку.

— Не знаю, что наговорила тебе Симмонс, но мне абсолютно нечего стыдиться.

— И как ты собираешься это доказать?

Он хотел спросить, кому нужны доказательства, ей или им, но сдержался.

— Ты едешь в Остин?

— Возможно, завтра. А ты где сейчас?

— Хорошо. Буду на связи. Я вас люблю и…

— Папочка?

Он даже вздрогнул — Тина передала телефон без предупреждения.

— Привет. Ты как?

— Устала. Твои друзья меня разбудили.

— Извини. Они просто придурки.

— Когда ты вернешься?

— Как только закончу работу.

— Ладно.

Стефани произнесла это таким тоном, как будто нарочно копировала мать, и у Мило все сжалось внутри. Они поговорили еще немного, а когда закончили, Стефани сказала, что не знает, где мама, и положила трубку.

Несколько секунд Мило тупо смотрел перед собой — на расставленные рядами кресла, на группки пассажиров, взволнованных, с нетерпением ожидающих полета, и скучающих, уставших от долгого ожидания, — а потом вдруг почувствовал приближение рвотного спазма. Он поднялся, неловко, сдерживая позыв, проковылял по застланному ковровым покрытием залу и почти вбежал в туалет. Едва успел запереть дверцу кабинки, как его вырвало, словно организм торопился избавиться от всего еще не усвоенного пива. Он прополоскал рот, вытер губы и вернулся в коридор. Приступ не только прочистил желудок — в голове прояснилось, словно вместе с блевотой ушло что-то, блокировавшее мысли, что-то, мешавшее понять, как быть дальше.

Мило не хотел пользоваться чужой сим-картой после посадки — номер уже засекли со звонком Тине, — а потому решил воспользоваться ею сейчас и набрал + 33112. Женский голос сообщил, что он дозвонился до справочной «Франс Телеком». Мило спросил номер Дианы Морель в Париже. В списке нашелся только один, и он попросил соединить. В Париже было пять утра, и звонок, похоже, немного испугал снявшую трубку женщину. Ее действительно звали Диана Морель, но ей, судя по голосу, было не меньше шестидесяти, и Мило дал отбой.

Теперь он, по крайней мере, знал, что не сможет просто позвонить Диане Морель и потолковать об Энджеле Йейтс и полковнике И Лене. Если же выйти на ГУВР и попросить соединить с кабинетом или домом, его местонахождение вычислят за считаные минуты, информацию передадут Компании, и обстоятельного разговора не получится. А ему нужно именно это.

Мило вытряхнул из телефона аккумулятор и бросил сим-карту в мусорную корзину.


Восемь часов спустя плотный, солидный немец за плексигласовой перегородкой сравнивал фото на паспорте с усталым лицом стоявшего перед ним бизнесмена.

— Мистер Лайонел Долан?

— Да? — Мило широко улыбнулся.

— Вы по делам?

— К счастью, нет. Я — турист.

Одно лишь слово — и наплыв нежелательных воспоминаний. Сколько их было, аэропортов, пограничников, таможенников, дорожных сумок. А еще переодетых в штатское полицейских и агентов, мнущих давно прочитанные газеты. Сколько раз он сам так же мял газеты, просиживая часами в залах прибытия, дожидаясь связных, которые иногда и не появлялись. И Франкфуртский аэропорт, один из самых крупных и уродливых в Европе, принимал его не однажды.

Пограничник протягивал паспорт, и Мило ничего не оставалось, как взять его.

— Желаю хорошо отдохнуть.

«Спокойно, не торопись. Держись уверенно».

Он пронес рюкзак мимо таможенников, которые, как и большинство их европейских коллег, не были настроены беспокоить человека в костюме и галстуке. Дальше — мимо толпящихся у багажной карусели пассажиров, к выходу. Ступив на тротуар, Мило достал сигарету, закурил. Вкус оказался не столь хорош, как должен был быть после долгого полета, но он все же докурил до конца, потом отошел к телефону у стоянки такси. Набрал номер, который заучил еще над Атлантикой.

Три гудка.

— Ja?

— Последний верблюд.

Пауза. Затем…

— Издох в полдень?

— Это я, Джеймс.

— Мило?

— Можем встретиться?

Большой радости в голосе Эйннера не чувствовалось.

— Ну… Прямо сейчас? Я сейчас немного занят.

— Да.

У Мило перехватило горло — где-то на заднем фоне прозвучал и оборвался приглушенный, попытавшийся перейти на крик голос. Он знал, что это значит. Кому-то заткнули рот.

— Когда освободишься?

— Дай мне… не знаю… минут сорок?

— Где?

— Я сейчас в «Дойчебанке», так что…

— Башни-близнецы?

— Ага.

Мило представил офис на одном из верхних этажей знаменитых на весь мир зеркальных башен в центре финансового квартала, какого-нибудь несчастного управляющего, связанного и с кляпом во рту, под столом, и Эйннера, преспокойно беседующего по телефону. А он ведь успел забыть, чем приходится заниматься Туристу.

— Послушай, ты знаешь Франкфуртскую оперу? Встретимся перед ней около двух. По крайней мере, у меня будет шанс показать, что мы не какие-то тупые головорезы.

— Стоит ли говорить такое вслух?

Эйннер усмехнулся.

— Ты имеешь в виду этого парня? Не беспокойся, через десять минут он уже ничего никому не скажет.

Тот, о ком шла речь, глухо взвыл.
28 

Чистенький полупустой поезд доставил его к центральному железнодорожному вокзалу Франкфурта. Повесив на плечо рюкзак, Мило отправился пешком в направлении Фриденс-брюкке, но, вместо того чтобы идти по мосту, повернул налево, к набережной Майна. Прилично одетые бизнесмены, тинейджеры, пенсионеры — все напоминало Париж. Лишь неделю назад…

Он купил сэндвич со шницелем у уличного торговца и повернул в сторону от реки, к парку на Вилли-Брандт-плац, где нашел свободную скамейку с видом на модерновый стеклянный фасад здания Франкфуртской оперы. Несмотря на уверения Эйннера в том, что опасаться нечего и что свидетель их разговора уже ничего никому не скажет, Мило присматривался к каждому прохожему. За последние шесть лет он утратил эту привычку, и теперь, чтобы остаться на свободе, ее требовалось как можно скорее вернуть.

Все Туристы знают, насколько важны концентрация внимания и бдительность. Входя в парк или в помещение, ты сразу же просчитываешь отходные пути. Берешь на заметку все, что можно использовать при необходимости в качестве оружия, — стул, шариковую ручку, нож для разрезания бумаги или просто низкую ветку на дереве, вроде той, что висела сейчас позади скамейки. Одновременно присматриваешься к окружающим. Обращают ли они внимание на тебя или делают вид, что ничего не замечают. Кстати, показную безучастность можно считать чуть ли не фирменной чертой всех Туристов. Туристы очень редко проявляют опережающую активность, самые выдающиеся притягивают тебя к себе.

Сидя на скамеечке в солнечном парке, Мило приметил у тротуара женщину, которая никак не могла завести машину. Типичная подстава. Сыграть раздражение, отчаяние, вызвать к себе сочувствие, сделать так, чтобы объект сам решил подойти и помочь. И взять тепленького.

У подножия доминировавшего над парком громадного, подсвеченного снизу символа общеевропейской валюты играли двое мальчишек лет двенадцати-тринадцати. Еще одна потенциальная ловушка — Туристы вовсе не брезгуют использовать для своих целей детей. Ребенок падает, корчится от боли, ты приходишь на помощь, и тут появляется «родитель». Все просто.

Еще дальше, у восточного края парка, студент фотографировал взиравшее на все сверху здание Европейского центрального банка. Фотографов-любителей в таком городе всегда предостаточно, и щелкнуть тебя могут откуда угодно.

— Руки вверх, ковбой!

Мило вздрогнул, неловко повернулся и едва не свалился со скамейки — Эйннер стоял за спиной, выставив пистолетом палец и довольно ухмыляясь.

— Господи!

— Да, подзаржавел, — Эйннер покачал головой и спрятал «пистолет» в карман. — С такой реакцией, старичок, ты и до заката не дотянешь.

Мило постарался перевести дыхание. Глухо колотилось сердце. Они поздоровались.

— Рассказывай, что знаешь.

Эйннер кивнул в сторону оперы.

— Пройдемся.

Они неторопливо зашагали по дорожке.

— Все не так страшно. Туристов не вызывали — ты не настолько важен. Том сказал ждать тебя.

Хорошо бы, если так, подумал Мило, потому что в противном случае повисший на хвосте Эйннер мог стать серьезной проблемой.

— А Том объяснил, почему ты должен меня ждать?

— Это я и сам понял. Завтракал с одной подругой в консульстве. Болтушкой ее не назовешь, но и святой тоже. Рассказала, что все посольства и консульства получили ориентировку на Мило Уивера.

— Ориентировка из Компании?

— Из госдепартамента.

— И что, ищут?

— Ну, такие уведомления не каждый день приходят. Да, ищут. Последний сигнал был из Стамбула.

Переходя улицу, Мило посочувствовал голландцу, чей телефон стал маяком для агентов Компании в Турции. Но доброе чувство к невинно пострадавшему мгновенно рассеялось, когда он понял, что, отследив маршрут голландца, те же самые агенты наверняка уже вычислили, откуда и когда он вылетел.

— А как насчет Франкфурта? Ты здесь закончил?

Турист взглянул на часы.

— Восемнадцать минут назад. Теперь я весь твой.

Мило открыл и придержал дверь.

— Машина есть?

— Машину я всегда могу достать.

— Хорошо.

Они вошли в широкий современный вестибюль, и, когда Эйннер повернул к кафе, Мило взял его за локоть и потянул за собой в боковой коридорчик, мимо туалетных комнат.

— Знаешь место получше?

— Я знаю другой выход. Идем.

— Господи, Мило. Ты и впрямь параноик.

Если Мило умел вскрывать только старые машины, то Эйннер справлялся и с современными моделями, поскольку имел в своем распоряжении удивительное устройство — компактный, размером с четвертак, пульт ДУ. Направив его на «Мерседес-С», он нажал красную кнопку и стал ждать, когда устройство переберет возможные кодовые комбинации. Секунд через сорок пискнула и отключилась сигнализация, а потом с негромким щелчком открылась дверь. На то, чтобы завести машину, Эйннеру потребовалось чуть больше минуты, а еще через несколько минут они выехали из города.

— Куда теперь?

— В Париж.

Эйннер встретил известие спокойно.

— Самые опасные — первые два часа, пока не доберемся до Франции. Проблемы могут быть, если владелец заявит о пропаже.

— Так поезжай быстрее.

Эйннер внял совету и добавил газу. Вырвавшись из города, они свернули на шоссе A3, по которому домчались до Висбадена, перескочили на другую трассу и еще через час выбрались на ведущую во Францию широкую и ровную автостраду А6.

— Будешь молчать или расскажешь? — спросил Эйннер.

Глядя в окно, Мило видел знакомый придорожный пейзаж — почти никакой разницы, например, с северной частью штата Нью-Йорк.

— Хочу поговорить с Дианой Морель, она же Рене Бернье.

— С той писательницей-социалисткой?

— С ней самой.

— И чего ты от нее ждешь?

— Ясности. Мы взялись за Энджелу только из-за китайского полковника.

Эйннер помолчал, но продолжения не последовало.

— И? — не выдержал он.

— И что?

— Хочу знать, тебе действительно нужна моя помощь? Нет, правда, Мило. Думаешь, люди будут принимать все на веру. — Не дождавшись от спутника реакции, он спросил: — Знаешь, почему я хорош в своем деле?

— Потому что красавчик?

— Потому что я стараюсь как можно меньше думать. Не притворяюсь, будто разбираюсь в чем-то или понимаю что-то. Мне достаточно того, что говорит Том. Когда Том на линии, он для меня Бог. Но ты, друг мой, ты не Том.

Он был прав, и Мило изложил ему урезанную версию последних событий, включая визит во Флориду Джанет Симмонс и секретное распоряжение Грейнджера выйти на контакт с ним.

— Здесь, в Европе, все началось, по сути, с полковника и Рене Бернье. Вот почему, прежде чем решать, что делать дальше, нужно четко расставить факты.

— Пусть так, — согласился Эйннер. — А что потом, когда Диана тебя просветит?

— Там будет видно.

Хотя Том Грейнджер и приказал Эйннеру помочь коллеге, Мило знал: приказ действует до того момента, пока не поступит новый. Если утром Туристу позвонят и скажут убить его пассажира, он сделает это, не моргнув глазом. Впрочем, пока Эйннера, похоже, устраивала сложившаяся ситуация.

Хозяин «мерседеса» установил на панели адаптер для плеера, и, когда Мило, порывшись в рюкзаке, подключил свой айпод, салон заполнил голос Франс Галль.

— Что это? — с оттенком раздражения полюбопытствовал Эйннер.

— Лучшая в мире музыка.

В половине пятого пересекли практически не существующую границу. Из трех повстречавшихся до этого полицейских машин ни одна интереса к ним не проявила. Ползущее вниз по ветровому стеклу солнце время от времени пряталось за серые, размытые кляксы облаков, появлявшиеся все чаще по мере приближения к Парижу.

— Машину оставим у себя до завтра, — сказал Эйннер. — Найдем какое-нибудь «рено». Стараюсь протестировать все главные европейские бренды, пока себе ничего не купил.

— Том не позволяет? Придется ведь проходить регистрацию?

Эйннер пожал плечами, словно желая сказать, что такого рода проблемы могут волновать лишь зеленых новичков.

— У меня есть легенда на черный день. Кое-какие покупки в ней лишними не будут.

Мило подумал, что выстраивал свою несколько лет.

— Квартира?

— Есть кое-что. На юге.

Наверное, так делают все Туристы, решил он. По крайней мере, те, что попредусмотрительней.

— Что за дело у тебя было во Франкфурте? Подрядился учить манерам банкиров?

Эйннер пожевал шелушащуюся нижнюю губу, решая, очевидно, какую степень откровенности можно позволить.

— Банковское дело — занятие грязное. Но задание было достаточно простое. Получить ответы, а потом избавиться от улик.

— И как, успешно?

— У меня по-другому не бывает.

— Я и не сомневаюсь.

— Не веришь!

Немного помолчав, Мило сказал:

— Успех и неудача раздаются Туристам равной мерой. И означают всегда одно и то же — завершение работы.

— Господи, уж не цитируешь ли ты книгу?

— Тебе бы не помешало ее почитать. Тогда и жизнь воспринимается легче.

Эйннер нахмурился, что дало Мило повод для тайного удовлетворения. Он еще помнил те, не столь давние, времена, когда сумасшедший, рваный, не совпадающий с биологическим ритм жизни бросал из одной крайности в другую — от желания покончить с собой к ощущению собственной непогрешимости и неуязвимости. Последнее явно проступало в словах и поведении Эйннера, а чрезмерная самоуверенность для Туриста — прямой путь к скорой смерти. Если для того, чтобы заставить его услышать предостережение, нужно солгать, что ж, так тому и быть.

— Где ты ее нашел? — поинтересовался Эйннер, напряженно всматриваясь в темнеющую дорогу.

— В Болонье. — Для пущей убедительности Мило хмыкнул и качнул головой. — Не поверишь, в книжной лавке.

— Шутишь.

— Пыльное такое заведение, со стеллажами до потолка.

— И как ты туда добрался?

— Шел по ключам, не хочу утомлять тебя деталями, но последняя подсказка попалась мне в одной испанской мечети. Была спрятана под корешком переплета Корана. Представляешь?

— Ну и ну. И что это была за подсказка?

— Адрес книжной лавки и указание, на каком стеллаже искать. Понятно, что держали ее на верхней, чтобы посторонний случайно не прихватил.

— Она большая?

Мило покачал головой.

— Не больше брошюры.

— И сколько времени у тебя на это ушло?

— Чтобы найти книгу?

— Да, с самого начала.

Ответить нужно было так, чтобы дать Эйннеру понять, что поиски — дело нелегкое, но при этом и не погасить надежду.

— Месяцев шесть или семь. Нужно только выйти на след, а потом тебя уже несет инерция. Тот, кто оставлял ключи, знал, что делает.

— Оставлял? По-твоему, это был он? А почему не она?

— Найди книгу, и сам поймешь.
29 

За полчаса до Парижа низкое солнце окончательно скрылось за облачной пеленой. Пошел дождь. Эйннер, проклиная погоду, включил «дворники».

— Куда теперь?

Мило посмотрел на часы — около семи вечера. Вообще-то он надеялся отыскать Диану Морель, но рассчитывать на то, что она допоздна задержится на работе в пятницу вечером, не приходилось.

— К Энджеле. Переночую у нее.

— А я?

— У тебя здесь вроде бы какая-то знакомая.

Эйннер покачал головой.

— Не думаю, что сегодня что-то получится.

Скорее всего, решил Мило, никакой подружки и не было.

К дому Энджелы подъезжали медленно, опасаясь людей из ГУВР, но ни подозрительных личностей, ни фургончиков, служащих обычно мобильными пунктами наблюдения, не обнаружилось. Остановились в паре кварталов от дома, так что Мило пришлось пробежаться до подъезда под успевшим набрать силу дождем. Отдышавшись под козырьком, он вытер ладонью лицо и окинул взглядом панель. Во второй колонке его внимание привлекло помеченное звездочкой имя — «М. Гань». Он позвонил.

Прошло не меньше двух минут, прежде чем М. Гань — как оказалось, женщина — добралась до домофона.

— Oui? — Голос прозвучал настороженно.

— Прошу извинить, — громко, по-английски произнес он. — Я по поводу Энджелы Йейтс. Она моя сестра.

Женщина шумно вздохнула, и уже в следующее мгновение замок звякнул. Мило потянул дверь.

Мадам Гань было около семидесяти, и жила она одна. Ее муж, бывший смотритель дома, умер в 2000-м, и работа свалилась на ее плечи. Об этом она рассказала Мило в своей тесной комнатушке после того, как удостоверилась, что гость и впрямь брат Энджелы, хотя та за все время ни разу о нем не упомянула.

— Она ведь была такая тихая, — словно ища у него подтверждения, сказала мадам Гань по-английски.

Мило согласился — да, Энджела действительно не отличалась болтливостью.

Он уже сказал, что хотел бы забрать кое-какие семейные фамильные ценности, прежде чем все будет передано в L'Armee du Salut — парижское отделение Армии спасения. Он назвался Лайонелом — на случай, если хозяйка спросит документы, — но обошлось без этого, а когда мадам Гань пригласила его на стаканчик вина, стало ясно — живется ей одиноко.

— Знаете, как я научилась английскому?

— Как?

— В конце войны я была еще ребенком. Отца убили немцы, и мать — ее звали Мари — осталась одна со мной и моим братом Жаном. Он уже умер. И она нашла американского солдата, черного, понимаете? Большого негра из Алабамы. Он остался. Мать мою очень любил и к нам с Жаном хороню относился. Долго это не продлилось — сами знаете, хорошее быстро кончается, — но он жил с нами, пока мне не исполнилось десять. Научил меня английскому и джазу. — Мадам Гань рассмеялась. — Гулял с нами, когда у него были деньги. Знаете, я видела Билли Холлидей, — похвастала хозяйка.

— Неужели? — улыбнулся Мило.

Она махнула рукой, умеряя его энтузиазм.

— Конечно, я была еще маленькой девочкой и ничего не понимала. Билли показалась мне слишком печальной. Другое дело — Чарли Паркер и Диззи Гиллеспи. Да. — Мадам Гань закивала. — Их музыка нравилась мне куда больше. «Соленые орешки, соленые орешки», — пропела она. — Знаете эту песню?

— Чудесная вещь.

Разговор растянулся уже почти на футбольный тайм, и ему едва удавалось скрывать растущее беспокойство. Что, если они не заметили наблюдателя? Что, если их засекла полицейская камера? Сидя как на иголках, он ждал, что дверь вот-вот распахнется и Диана Морель со своим симпатичным напарником наденут на него наручники. С другой стороны, все его страхи, как сказал Эйннер, могли быть обычной паранойей. Энджела мертва уже целую неделю, и бюджет ГУВР вряд ли позволяет бросать деньги на слежку за пустой квартирой.

К тому же мадам Гань очаровала его своими историями. То были рассказы о послевоенной, перестраивавшейся, начинавшей заново Европе, и времени, которое отзывалось в нем особой ностальгией. То был франко-американский медовый месяц. Французам нравились американские джазмены, голливудские фильмы, пересекавшие океан на кораблях, и английская поп-музыка, которой они старались подражать. Достав айпод, Мило включил Франс Галль, и мадам Гань тут же подхватила припев «Poupee de cire, poupee de son». Глаза у нее заблестели, по разрумянившимся щекам поползли слезы.

Подавшись вперед, она сжала старушечьими пальцами его руку.

— Вспоминаете сестру? Кто бы мог подумать… я про самоубийство. Но вы ведь ничего не могли сделать. Жизнь, она продолжается. Должна продолжаться.

Она произнесла это твердо, как человек, глубоко уверенный в том, что говорит. Он хотел спросить, как умер ее муж, но не решился.

— Послушайте, я не заказал номер в отеле. Может быть…

Мадам Гань не дала ему договорить.

— Конечно. — Она еще раз сжала его руку. — Квартира оплачена до конца месяца. Оставайтесь, если хотите.

Она поднялась вместе с ним, открыла дверь длинным ключом, который передала потом гостю, и подивилась беспорядку, царившему в комнатах.

— Это все полиция, — с горечью и злобой пробормотала хозяйка и, вспомнив английский, добавила: — Свиньи. Если что-то пропало, скажите — я подам жалобу.

— Полагаю, в этом не будет необходимости, — сказал Мило и поблагодарил старушку за помощь, а потом, словно что-то вспомнив, спросил: — Скажите, в последние дни у нее не было каких-либо странных гостей? Людей, которых вы не видели раньше?

Мадам Гань погладила его по руке.

— Вы живете надеждой. Понимаю. Не хотите верить, что сестра покончила с собой.

— Дело в другом, — начал Мило, но она остановила его.

— Полицейские, эти свиньи, они тоже меня спрашивали. Понимаете, днем я работаю с сестрой в ее цветочном магазине и никого не вижу.

Как только за ней закрылась дверь, он достал из холодильника бутылку шардоне, налил в стакан, выпил и тут же налил еще. Потом сел на диван и стал прикидывать, как осуществить план.

«Только не спи. Не думай о Тине и Стефани».

Квартира была обычная, с одной спальней, но в отличие от большинства французских апартаментов комнаты оказались попросторней. Люди Дианы Морель тупо перерыли ее сверху донизу и даже не потрудились прибраться. Впрочем, такой обязанности не признает за собой ни одна полиция в мире. Мило знал, что должен сосредоточиться прежде всего на тех местах, которые агенты обошли своим вниманием.

Охота на Тигра была любимым проектом Энджелы. Она не просила дополнительного финансирования и не представляла отчетов в посольство, а раз так, то, скорее всего, и не держала там свои материалы. Они должны находиться здесь, если только, конечно, Энджела не хранила архив в голове. Мило надеялся на ее скромность.

Он начал с кухни, самого подходящего места с точки зрения разнообразия вариантов: тут вам и трубы, водопроводные и газовые, и утварь, и посуда, и шкафчики, и техника. Для маскировки Мило включил музыку, настроив приемник на станцию классического рока, вкусы которой колебались в диапазоне от шансона шестидесятых до прогрессива семидесятых. Он убрал из шкафчиков все стаканы и тарелки, снял с полок кастрюльки, развернул все пакеты. Проверил трубы — нет ли слабых соединений. Ощупал нижние поверхности столов и ящиков, просмотрел содержимое холодильника — баночки с мармеладом, мягкий сыр, рубленое мясо — последнее уже испортилось. Потом выдвинул холодильник и снял заднюю решетку. Нашел в столе отвертку — разобрал микроволновку, телефон и кухонный комбайн. Через два часа под звуки «Героина» в исполнении «Велвет андеграунд» Мило признал свое поражение.

Делать это его никто бы не заставил, но он вспомнил, какой чистенькой выглядела кухня на экране монитора в фургоне Эйннера. Оставить ее грязной не позволяла совесть. Немного отдохнув — впереди была вся ночь, — Мило взялся за уборку.

Он уже перешел в ванную, когда снизу позвонил Эйннер. Мило впустил его. Эйннер принес замасленный пакет с жареной картошкой и шаурмой. Сам он уже перекусил у соседнего подъезда, успев удостовериться, что за квартирой Энджелы никто не присматривает.

— Ни души. Так что, по крайней мере, до утра можно спать спокойно.

Находиться слишком долго в комнате, где умерла Энджела, не хотелось, и Мило отдал спальню коллеге. Усталость валила с ног, слипались глаза, но он все же дотащился до ванной и, сев на крышку унитаза, сначала легонько потряс идущие к водонагревателю трубы, а потом провел по ним ладонью. Есть. Палец наткнулся на маленькую алюминиевую коробочку в два пальца длиной, которая крепилась к трубе с помощью магнита.

Сбоку коробку украшал рисунок, воспроизводивший старую рекламу французского вина; туристы покупали постеры с этим рисунком, чтобы вешать в своих гостиных. Брюнетка с короткой стрижкой и в красном платье, сжав в волнении руки, вожделенно смотрела на поднос с бокалами и бутылкой «Мари Бризар». Подпись гласила: «Plaisir d'ete».[21]

Коробочка была магнитной ключницей, и в данном случае Энджела использовала ее по прямому назначению: в ней лежал дверной ключ. Больше ничего. Мило опустил ключ в карман, а коробочку вернул на место.

Сообщать о находке Эйннеру он не стал. Другое дело, если бы они нашли еще одну деталь мозаики, но больше ничего не подвернулось. Апартаменты им достались чистые.
30 

Эйннер занял смертное ложе, а Мило устроился на диване и моментально провалился в беспамятство. Проснувшись утром, обнаружил сбившиеся к ногам простыни и зажатый в кулаке ключ. Как он там оказался, если вечером лежал в кармане брюк, Мило не помнил.

Ушли около полудня. Внизу поздороваться с гостем вышла мадам Гань. Мило представил своего друга, Ричарда, и старушка печально, словно он тоже потерял сестру, улыбнулась ему.

Снова шел дождь. Пока бежали к машине, Эйннер сказал, что знает лучшее место в Париже, где можно получить настоящий американский завтрак. Но Мило торопился.

— Двадцатый округ.

Эйннер сосредоточенно уставился в ветровое стекло.

— Разыгрываешь? Штаб-квартира ГУВР?

— Насколько нам известно, она там и работает.

— Точно. И если наше правительство объявило Мило Уивера в розыск по обвинению в убийстве Энджелы Йейтс, ГУВР с превеликим удовольствием передаст его в руки своим американским друзьям.

— Вот потому мне и нужна твоя помощь. У тебя оружие есть?

Эйннер сунул руку под сиденье и достал небольшой пистолет Макарова. Мило немного обеспокоило, что он не видел, как Эйннер положил туда пистолет.

— Запасной. Остался от вчерашнего дела.

Маршрут выбрали длинный: проехали на юг по окружающему город бульвару Адольфа Пинара, потом свернули на бульвар Периферик, сделали еще круг и наконец выскочили на бульвар Мортье. Штаб-квартира Главного управления внешней разведки помещалась в здании под номером 141. Миновав его, они остановились через пару кварталов, на углу, где Мило заметил телефонную будку.

— Тормозни там и разворачивайся.

К будке он добежал уже мокрый. Телефонную книгу стащили, так что пришлось набирать 12 и спрашивать номер центрального офиса управления. Потом его прогнали через несколько автоматических соединений и только минут через пять трубку взял оператор-мужчина.

— Pourrais-je parler a Diane Morel?[22] — спросил Мило.

— Ne quittez pas, — ответил оператор и после небольшой паузы, в течение которой в трубке звучала музыка, добавил: — La ligne est occupee.[23]

Здесь, но на другой линии.

— Je la rappellerai,[24]— сказал Мило и повесил трубку.

Жестом призвав к терпению Эйннера, он выждал минуту, позвонил снова и, изменив голос, произнес:

— Il у a une bombe dans le bureau central de Paris, qui eclatera dans dix minutes.[25]— Он бросил трубку и побежал к машине. — Давай!

Они промчались два квартала и остановились перед перекрестком, напротив дома 141.

— Мотор не выключай, — предупредил Мило, и тут же сквозь шум дождя до них донесся сигнал тревоги. — Поедем или назад, или вперед. Я потом скажу.

— Ты что, черт возьми, наделал? — забеспокоился Эйннер, увидев выходящих из здания людей. Никто не бежал, тем не менее все явно торопились.

— Ш-ш-ш…

Некоторые раскрывали зонтики, но большинство слишком спешили. Поскольку был уик-энд, эвакуировать пришлось немногих, человек двадцать. И тут Мило увидел их. Вместе они пересекли улицу и спрятались от дождя под тентом ближайшего кафе.

— Вперед, — сказал Мило.

— Что?

— Пошел!

Эйннер включил первую передачу, и «мерседес», разбрызгивая лужи, покатился к кафе. Морель и ее приятель были не одни; еще несколько человек стояли рядом, обнимаясь, покуривая. Все смотрели на «мерседес». Мило опустил стекло и посмотрел на Морель. Их взгляды встретились.

— Давайте сюда.

Морель вышла из-под навеса, и ее спутник последовал за ней. Мило поднял палец.

— Только вы.

— Без него я никуда не поеду.

Мило повернулся к Эйннеру — тот пожал плечами.

— Ладно. Влезайте оба. И поживей.

Они сели сзади, причем мужчина первым. Морель еще не успела закрыть дверцу, как машина уже рванула вперед.

— Так это вы? — спросила Морель. — Я про бомбу.

— Извините за неудобство. Нужно поболтать.

Ее спутник покачал головой.

— Странное приглашение к разговору.

Мило улыбнулся ему и протянул руку.

— Пожалуйста, отдайте мне ваши телефоны.

— Нет.

Мило ничего не оставалось, как показать пистолет.

— Будьте так любезны.
31 

Совершив серию маневров, включавших в себя полный разворот и нырок в туннель, они покинули центр города и остановились у практически пустого бара в пригороде. После недолгих переговоров Мило и Морель сели за столик в дальнем углу, тогда как Эйннер и Адриен Ламбер, как звали ее коллегу, устроились у стойки, где вступили в соревнование, известное среди детей как «гляделки».

— Я так рада, что вы вернулись, мистер Уивер, — сказала Морель.

Бармен в замасленном фартуке принес эспрессо, и Мило, поблагодарив кивком, все же дождался, пока он отойдет.

— Вы хотели поговорить со мной?

— Есть несколько вопросов.

— Какая удача! — Она побарабанила по столу. — У меня тоже есть вопросы к вам. Например, такой. Наши американские друзья сообщили, что вы в бегах, но ваше прибытие в Европу нигде не зафиксировано. Скажите, пожалуйста, под каким именем вы путешествуете?

— Извините, на этот вопрос я ответить не могу.

— Тогда, может быть, скажете, почему вы убили Энджелу Йейтс?

— Я не знаю, кто ее убил, и пытаюсь это выяснить.

Глядя на него через стол, Диана Морель скрестила руки на груди.

— В таком случае объясните, чем могла заинтересовать вас моя скромная персона.

— У вас есть знакомый, у которого имеется домик в Бретани. Раньше, когда он приезжал из Лондона, вы навещали его по уик-эндам и одновременно работали над неким романом, по слухам, социалистической направленности. Ваш приятель — китаец, и через пролив, как можно предположить, он катался ради встреч с вами. Я прав?

Француженка открыла было рот, тут же его закрыла и откинулась на спинку стула.

— Интересно. И кто вам это сказал?

— Друг.

— ЦРУ, мистер Уивер, известно многое. — Диана Морель усмехнулась. — По правде говоря, мы часто вам завидуем. У нас и штат поменьше, и социалисты каждый год норовят уменьшить бюджет. В семидесятые они нас едва не задушили. — Она покачала головой. — Нет, я не из тех, кто станет писать новый Коммунистический манифест.

— Значит, меня неверно информировали.

— Не совсем.

— Не совсем?

Она улыбнулась, заметив его интерес.

— Я все вам расскажу, мистер Уивер, только наберитесь терпения.

Мило постарался стать образцом смирения.

Диана потерла переносицу.

— На прошлой неделе, в пятницу, вас видели с Энджелой Йейтс за ланчем. Вечером того же дня вы с мистером Эйннером вели наблюдение за апартаментами Энджелы Йейтс. Да, вы ушли довольно рано, но позднее вернулись и прошли в квартиру к мисс Йейтс. Еще через несколько часов она умерла от отравления. Доктора говорят, ей дали какой-то барбитурат. Они также говорят, что снотворное, таблетки, которые она принимала регулярно, заменили этим барбитуратом.

— Да.

— Мистер Эйннер и еще один человек вошли в здание в субботу, в четверть четвертого утра. Затем мистер Эйннер отправился в ваш отель. Вскоре после этого вы вдвоем покинули отель через запасной выход. — Она откашлялась, как заядлый курильщик. — Позже мы нашли вас обоих в аэропорту. Вы убегали. Помните?

— Эйннер не убегал, — поправил Мило. — А через заднюю дверь мы вышли потому, что я спешил.

— Домой.

Он кивнул.

— Вообще-то мистер Эйннер тоже сбежал, только воспользовался он не самолетом, а автомобилем. Сел в машину и уехал. К сожалению, мы его потеряли. Мистер Эйннер исчез.

— Ну, думаю, не насовсем.

— Если бы я тогда, в аэропорту, знала, что Энджела Йейтс мертва, вы бы не улетели. Но мне сообщили о ее смерти только после полудня. — Она посмотрела на него, поджав губы, с легким прищуром. — Вы ведь понимаете, куда я веду? Похоже на предумышленное убийство.

— Неужели?

Некоторое время Диана Морель молча смотрела на него. В отличие от Джанет Симмонс, лицо у нее было тяжелое, с опухшими глазами, из-за чего создавалось впечатление, что главный мотив ее жизни — страдание.

— Вы говорите мне, что ничего не знаете об убийстве Энджелы Йейтс, но из того, что я рассказала, вывод следует иной. И вот какой: вы приехали в Париж и работали с мистером Эйннером в паре, пока не выполнили задание. Энджела умерла — вы улетели. — Она помолчала. — Если я что-то упустила, будьте добры, поправьте.

— Энджела была моим другом, — ответил Мило после короткой паузы. — Я не убивал ее, и Эйннер тоже. Если бы подозревал его, сдал бы вам прямо сейчас.

Диана Морель подняла палец.

— Вопрос. Кто такой мистер Эйннер? С одной стороны, он вроде бы работает с персоналом посольства, с другой — официально в штате не значится. В Париж прибыл всего лишь три месяца назад. До того провел три недели в Германии, еще раньше — два месяца в Италии, а если заглянуть поглубже, мы снова обнаружим Францию, Португалию и Испанию. До Испании — там он впервые появился полтора года назад — сведений о его нахождении в Европе не имеется. Так кто же такой мистер Эйннер?

Вопрос был из тех, которые Мило предпочел бы обойти. Диана Морель хорошо подготовилась к разговору. Как говорится, домашнее задание выполнила.

— Я не знаю, — сказал он медленно. — И это правда. Но я скажу вам кое-что и надеюсь, это останется между нами.

— Говорите.

— Энджелу Йейтс подозревали в измене. В продаже государственных секретов.

— Кому?

— Китаю.

Морель растерянно заморгала. Компания, разумеется, никогда бы ничего подобного не признала, и Мило надеялся, что француженка хотя бы на время выбросит из головы Джеймса Эйннера. Наконец она оправилась.

— Любопытно.

— Не правда ли?

— А теперь, мистер Уивер, я хочу попросить вас о том же.

Мило кивнул.

— Еще год назад мы с мисс Йейтс тоже были близкими друзьями. Наверное, только поэтому я не застрелила вас и не передала ваше тело американцам. Я тоже хочу знать правду.

— Рад слышать.

— Дело в том, что я сама пыталась склонить ее к этому. Речь шла о продаже секретов. — Она с сожалением покачала головой. — Я бы очень удивилась, узнав, что Энджела продавала какие-то тайны китайцам. Скажу яснее, я в это не верю.

— Согласен, — начал он и остановился вдруг, поняв кое-что. «Еще год назад…» — О, так вот оно что…

Морель выпрямилась.

— Что?

Так вот с кем встречалась Энджела. Вот кто разбил ей сердце. И разбилось это сердце потому, что Морель дала понять — их роман был всего лишь средством склонить ее на другую сторону.

— Ничего. Продолжайте.

Француженка не стала настаивать.

— Нам Энджела ничего продавать не стала, но она работала с кем-то еще. Мы засекли ее встречи с одним человеком…

— Рыжебородым.

Морель нахмурилась, потом покачала головой.

— Нет. А почему вы это сказали?

— Всего лишь предположил. Итак?

— Тот, с кем она встречалась, был гладко выбрит. Немолод. Скорее, даже старик. А потом выяснилось, что наша общая подруга Энджела была вроде как двойным агентом.

Теперь уже удивился Мило.

— И на кого же она работала?

— На Объединенные Нации.

Он едва не рассмеялся, но сдержался — есть вещи, над которыми даже не смеются из-за их полнейшей нелепости.

— Вы имеете в виду Интерпол?

— Нет. Я имею в виду Организацию Объединенных Наций.

— Вообще-то, — Мило нервно улыбнулся, — при ООН не существует разведывательной службы. Может быть, она собирала для них какую-то информацию?

Француженка качнула головой.

— Мы тоже поначалу так думали. Энджела встречалась с человеком из ЮНЕСКО здесь, в Париже. Его зовут Евгений Примаков.

— Примаков? — тупо переспросил Мило.

— Вы его знаете?

— Нет, — слишком поспешно ответил он, пряча внезапный всплеск паники за неловким жестом.

«Евгений? Нет, только не это».

— И что дальше?

— Мы собрали кое-какую информацию. В прошлом Примаков работал в КГБ. Получил звание полковника. После известных перемен продолжил службу в ФСБ. В двухтысячном уехал в Женеву, где стал сотрудником одного из комитетов ООН. Сведений о нем мало, но известно, что в две тысячи втором с несколькими представителями Германии пытался учредить независимое разведывательное агентство. Необходимость создания такого органа они обосновывали тем, что Совет Безопасности может принимать взвешенные решения только в том случае, если будет опираться на информацию, предоставленную независимой разведывательной службой. В конце концов, вопрос даже не был поставлен на голосование. Китай, Россия и ваша страна ясно дали понять, что наложат вето на любое положительное решение.

— О чем я и говорю, — вставил Мило. — При ООН нет независимой разведки, на которую могла бы работать Энджела.

Морель кивнула, вроде бы соглашаясь с ним, и продолжила:

— В начале две тысячи третьего мистер Примаков исчез месяцев на шесть и всплыл в июле того же года в Военно-штабном комитете Совета Безопасности, точнее, в его финансовом отделе. И хотя штат отдела успел с тех пор поменяться, он остался на своем месте. Лично мне это представляется в высшей степени подозрительным.

— То есть вы хотите сказать, что этот русский, Примаков, возглавляет некое секретное агентство при Совете Безопасности? Нет, невозможно.

— Невозможно? Почему?

— Если бы в составе ООН действовала такая служба, мы бы о ней знали.

— То есть вы бы знали?

— Послушайте. — Мило почувствовал, что краснеет. — Последние шесть лет я работал исключительно по Европе. Если бы это поле перепахивал кто-то еще, я бы обнаружил чужака довольно быстро. Такое не скроешь. Каждое отдельное действие, может быть, и не бросается в глаза, но постепенно черных дыр становится больше, и их нужно заполнять. Через год-полтора остается только сложить факты — и вот вам новая организация.

— Не будьте таким самоуверенным, — улыбнулась Морель. — В семидесятые Примаков проводил для Советов весьма успешные операции в Германии. Помогал террористам из группы Баадер — Майнхоф. Уж он-то умеет работать без лишнего шума.

— Ладно. — Мило все еще не верил француженке по причинам, делиться которыми с ней не мог. И не только с ней, но и с Компанией, и даже с женой. — А теперь, пожалуйста, расскажите мне о полковнике И Лене.

— По-моему, мистер Уивер, вы и так уже все знаете. Может, сами и расскажете?

Он не стал упираться.

— Вы встречались с ним по уик-эндам в том самом коттедже в Бретани. Встречались, потому что работали с ним. Возможно, даже спали с ним — полагаю, этого было не избежать. Он приносил с собой лэптоп, и вы имели возможность брать оттуда все, что угодно. Пока правильно?

Диана Морель промолчала. Ждала.

— Мы знаем об этом, потому что за полковником вели наблюдение британцы. МИ-шесть. Те самые, что помогли полковнику, когда ему стало плохо на пароме. Заодно они скопировали жесткий диск. Вот так мы узнали, что у него были кое-какие документы из нашего посольства, которые он получил в коттедже от человека по имени Герберт Уильямс, или Ян Клаузнер. Рыжебородого. Мы заподозрили, что бумаги передала Энджела, и на основании этих подозрений установили за ней наблюдение.

— И поэтому мистер Эйннер убил ее?

Мило покачал головой.

— Вы не понимаете. Эйннер не убивал ее. У него не было такого задания. Нам важно было выяснить, кому она отдавала информацию.

Он вдруг заметил, что Диана густо покраснела. Нет, побагровела. Казалось, она вне себя от ярости. Тем не менее француженка сохранила самообладание.

— У вас найдется сигарета? — тихо спросила она. — Я оставила свои в кабинете.

Мило вытряхнул из пачки две штуки, щелкнул зажигалкой. Француженка затянулась, выдохнула, потом посмотрела на сигарету.

— Не очень-то они хороши.

— Извините. — Он прищурился, глядя на нее сквозь облачко дыма. — Вы разговаривали с соседями Энджелы? Она регулярно принимала снотворное, так что кто-то мог подменить таблетки в пятницу днем. Может быть, соседи видели в доме постороннего.

— Она что, принимала таблетки каждый вечер?

— Возможно. Не знаю.

— Ну, это неразумно. — Диана скользнула взглядом по столу, но пепельницы не было. — Вам показалось, что у нее депрессия?

— Я не заметил.

Морель снова затянулась.

— Соседей мы опросили. Кое-что есть, но в таком городе, как Париж, в доме часто бывают посторонние. Рабочие, разносчики, курьеры.

— Подозреваемые появились?

Она покачала головой.

— Гости у нее бывали редко.

— А вы с ней разговаривали? В последний год?

— Иногда. Как-никак занимались одним делом. Да мы, в общем-то, остались друзьями.

— Она просила у вас какую-то информацию?

— А я у нее.

— Энджела упоминала некоего Рольфа Винтерберга?

Диана кивнула.

— Да, однажды. Интересовалась, есть ли у нас что-нибудь на него.

— И?..

— Ничего.

— А как насчет Рахмана Гаранга?

Что-то мелькнуло в ее глазах, на лицо набежала тень.

— С ним мы прокололись. Такое случается. Даже ЦРУ иногда ошибается.

Он понял.

— Ладно. Рахман меня не интересует, но Энджела работала с ним, рассчитывала выяснить, кто убил муллу Салиха Ахмада. Вы ей помогали?

Диана снова покачала головой.

— Последний раз мы разговаривали две недели назад. За неделю до… — Она замялась. — Энджела очень расстроилась из-за этого парня, террориста. Спрашивала, не мы ли его убрали.

— И что вы ей сказали?

— Правду. Мы ничего об этом не знали.

Мило и не сомневался. Когда две недели назад Энджела услышала об убийстве, она подозревала всех и, как всякий хороший следователь, проверяла все возможные варианты.

Морель посмотрела в пустую чашку.

— Вы говорили о полковнике И Лене…

— Да.

— И его компьютере.

— Верно.

Она потерла затылок.

— Мистер Уивер, Лен никогда не приезжал в коттедж с лэптопом. Он никогда не выносил его из посольства. Слишком большой риск и непростительное нарушение режима секретности.

— Возможно, вы просто его не видели.

— Я видела все, что он привозил с собой.

— Но это…

Мило не договорил. Он хотел сказать «невозможно», но в том-то и дело, что такое было возможно. А значит, кто-то в цепочке от парома, на котором у китайца случился приступ, до офиса Грейнджера в Нью-Йорке лгал.

Вероятно, заметив перемену в его лице, Морель подалась вперед.

— Для вас это новость?

Обманывать ее было бессмысленно, он и не стал.

— Думаю, вам следует выяснить, кому и зачем понадобилось давать ложную информацию.

— Вы правы, — согласился Мило, а когда она не ответила, с усмешкой добавил: — Говорят, роман весьма неплох.

— Что?

— Роман, который вы пишете.

— А, это, — Диана откинулась на спинку стула. — Несколько лет назад в Министерстве иностранных дел покончила с собой программистка. Ничего подозрительного, но она долгое время передавала секретные сведения своему приятелю-кубинцу. Оказалось, она убежденная марксистка — как видите, во Франции Маркс еще не умер. При обыске в квартире нашли рукопись романа. Она никому ее не показывала, никому о ней не говорила. Наверное, ей хотелось бы, чтобы роман опубликовали посмертно. — Она помолчала. — Я воспользовалась ее работой. Убедила полковника, что ему повезло встретить не только красивую женщину, но и литературного гения. Жаль бедняжку.

Взгляд ее ушел вдаль, глаза заволокла дымка грусти.

— Знаете, она ведь вас любила.

— Что? — Француженка вздрогнула, словно от испуга.

— Энджела рассказала, что ее бросила французская аристократка. Она говорила о вас.

Морель опустила глаза. Разгладила скатерть.

— Аристократка?

— Примите как комплимент.

Она кивнула.

— Где вы встречались? — мягко спросил Мило.

— Что вы имеете в виду?

— Энджела была очень скрытной. И о своих личных отношениях предпочитала не распространяться. Тем более о романе с агентом ГУВР.

Морель посмотрела ему в глаза, но промолчала.

— У нее вы встречаться не могли, потому что вас увидели бы жильцы. У вас вы не встречались по той же причине. Значит, где-то еще.

— Разумеется. Безопасность прежде всего.

— Она снимала еще одну квартиру?

Морель улыбнулась.

— То есть вы побывали в ее квартире и все обыскали. И теперь надеетесь, что есть еще одно место, где Энджела спрятала что-то, доказывающее вашу невиновность. Я ведь права?

— В общем, да.

— В таком случае вам не повезло. Мы встречались в квартире общей знакомой в Девятнадцатом округе. Вы ничего там не найдете. Мы были там два или три раза. А потом только отели. Понимаете?

— Адрес. Пожалуйста.

— Улица Давида д'Анжера, дом тридцать семь, квартира семь. Возле остановки метро «Дунай», — Мило повторил адрес — она кивнула. — А теперь расскажите о рыжебородом.

Он сделал большие глаза. Морель улыбнулась.

— Не надо со мной играть. Просто расскажите.

— Энджелу видели с ним несколько раз после того, как за ней установили наблюдение. Мы считали рыжебородого ее контактом с китайцами.

Морель кивнула.

— Почему?

— Одна из соседок сообщила, что в пятницу, во второй половине дня, впустила мужчину с рыжей бородой и странным акцентом. Он представился инженером-строителем и объяснил, что пришел проверить фундамент.

— Эта соседка, она оставалась с ним все время?

— Нет, она как раз выходила.

— Думаю, это и был убийца Энджелы.

— Я тоже так думаю. — Француженка посмотрела в сторону бара, где Эйннер и Ламбер весьма живо что-то обсуждали. — Дождь перестал. Мы закончили?

— Пожалуй. Что будете делать?

— Вы о чем?

— Об этом самом. Что будете делать, когда вернетесь на работу?

Она наморщила лоб.

— Придется подать рапорт. Были свидетели, — Мило кивнул. — Но спешить мне некуда. К тому же, когда я напишу отчет, он не сразу попадет в ваше посольство. Может, через день или два.

— Лучше бы через два.

— Постараюсь.

Он почти поверил ей.

— Спасибо за откровенность.

Морель наклонилась через стол.

— Когда будете разговаривать со своим начальством, передайте, что если их дезинформация приведет к еще одной смерти, у вашего правительства возникнут некоторые проблемы во Франции.

— Передам, — пообещал Мило, чувствуя себя неудобно из-за того, что ему нечем отблагодарить ее за помощь. И вдруг понял, что кое-что все же есть. Пусть даже и мелочь.

— Знаете, после вашего разрыва Энджела с головой ушла в работу. Она сама мне сказала. Но снотворное она принимала не из-за этого. И вы в ее смерти не виноваты.

Морель уже почти кивнула, однако в последний момент передумала, вспомнив, кто она и кто он.

— Разумеется, я не виновата. Виноваты вы.

Она поднялась, подошла к стойке и потянула Ламбера за рукав. Мило, оставшись за столом, кивнул в ответ на вопросительный взгляд Туриста, и тот вернул французам телефоны. Морель и Ламбер вышли в серую, сырую хмарь, а Мило и Эйннер еще несколько секунд смотрели в пустой проем.
32 

Улица Давида д'Анжера — одна из шести улиц, которые, подобно лепесткам цветка, тянутся от площади, названной в честь великих европейских рек, Рейна и Дуная, проходящих вдалеке от Парижа. Договорились — точнее, так решил Мило, — что Эйннер останется в машине и будет вести наблюдение, а остальное сделает сам Мило. Диане Морель он доверял, хотя и не на все сто, но как поступит ее напарник Ламбер, оставалось только гадать.

— Пистолет понадобится? — спросил Эйннер.

— Если понадобится, значит, я делаю что-то не так.

Дом под номером 37 находился в начале улицы, указывая углом на станцию метро «Данюб», расположенную посередине площади. Найденный в квартире Энджелы ключ не подошел. Вместо номеров на табличке значились только фамилии жильцов, среди которых Мило обнаружил название мастерской: «Дунайский электрик». Он нажал кнопку.

— Nous sommes fermes, — ответил мужской голос.

Закрыто!

— S'il vous plait. C'est une urgence.

Пожалуйста. Это срочно.

— Oui?

— Mon ordinateur.

Мой компьютер.

Мужчина не ответил, но трубка вздохнула. Щелкнул замок.

— Quatrieme etage.

Четвертый этаж.

— Merci.

Войдя, Мило торопливо шагнул к лестнице, под которой стояли пять грязных мусорных бачков, и спрятался за ними. Из бачков тянуло тухлым мясом и гнилой капустой.

Где-то вверху, вероятно на четвертом этаже, открылась дверь.

— Hello?

Кто-то, недовольно ворча, протопал вниз по лестнице. В поле зрения появился старик. Спустившись вниз, он приоткрыл дверь, выглянул на улицу, пробормотал «дерьмо» и устало пошлепал назад. Хлопнула дверь. Мило выбрался из своего вонючего укрытия.

К счастью, седьмая квартира находилась на третьем этаже, так что проходить мимо мастерской не пришлось. Имя на табличке у звонка — Мари Дюпон — ничего не значило и было, по сути, французским эквивалентом Джейн Смит.

На всякий случай — а вдруг некая Мари Дюпон здесь все же проживает? — Мило позвонил. За дверью соседней квартиры гремел телевизор — там смотрели «Формулу один», — из седьмой же не донеслось ни звука.

Дверь была типичная для старых домов — тяжелая, с двумя застекленными матовыми окошечками, открывающимися изнутри, чтобы боязливый пенсионер мог разговаривать с незнакомым посетителем, не открывая дверь. И два замка.

Расчет не оправдался, он понял это с первого взгляда. Ключ подошел к замку в центре двери — повернув его, Мило услышал два громких щелчка, — но оставался второй, под ручкой, и где искать еще один ключ, он не представлял себе. Во всяком случае, под ковриком его не оказалось.

Черт бы побрал Энджелу с ее осторожностью. Дверная коробка, как и сама дверь, была старая и прочная, да еще и обита снаружи стальной полосой. Надежно и эффективно — в духе Энджелы Йейтс.

Мило тихонько спустился вниз и прошел в задний дворик. Начиная со второго этажа вверх уходили террасы, попасть на которые можно было через раздвижную стеклянную дверь. В пространстве между террасами имелось небольшое оконце, скорее всего, из ванной. Вдоль угла, по всей высоте здания, шла водосточная труба, однако, подергав ее, Мило так и не понял, выдержит ли она его вес. Подумав, он вернулся на третий этаж и позвонил в дверь шестой квартиры.

Через минуту окошечко открылось, и в нем появилось недовольное лицо молодого человека.

— Ce qui?[26]

— Э… — Мило изобразил смущение. — Вы говорите по-английски?

Француз пожал плечами.

— Немного.

— Отлично. Послушайте, я могу воспользоваться вашей ванной? Жду подружку, ее зовут Мари. Жду уже целый день. А сейчас она позвонила и, похоже, будет только через полчаса. Вы не против?

Молодой человек приподнялся — наверное, хотел убедиться, что незнакомец не держит в руке пистолет.

Мило показал руки и расстегнул рюкзак.

— У меня тут только смена белья. Честное слово, мне бы только отлить.

По-видимому, ему удалось произвести нужное впечатление, потому что хозяин шестой квартиры открыл дверь. Мило, придерживаясь выбранной роли, ткнул пальцем в предполагаемом направлении.

— Сюда?

— Да.

— Спасибо.

В ванной он прежде всего запер дверь и включил вентилятор. Прислушался. Судя по удаляющимся шагам, хозяин вернулся к телевизору.

Окошко находилось над ванной, на высоте головы. Рама покрылась слоем грязи, но шпингалет поддался легко. Мило достал клейкую ленту и засунул в рюкзак пиджак, галстук и рубашку. Рюкзак поставил на пол, возле унитаза. Оставшись в майке, он зажал рулон зубами и, встав на край ванны, просунул голову в окошко. От перил соседней, справа, террасы его отделяло два с половиной фута. Терраса шестой квартиры находилась слева, примерно в пяти футах. Далеко внизу — бетонированный дворик.

Окошко было узкое, но ему все же удалось, повернувшись на бок, выбраться из ванной по пояс. Сохранять равновесие в горизонтальном положении оказалось непросто, и он несколько секунд отчаянно болтал ногами, пока не зацепился за перекладину, на которой висела штора.

Тяжело отдуваясь сквозь стиснутые зубы и отчаянно потея, Мило протиснулся чуть дальше. Случайный зритель мог бы увидеть диковинную картину: выросший из здания человеческий торс, одной рукой опирающийся для равновесия о стену. Центр тяжести переместился наружу, и если бы рука подвернулась, Мило ждала бы верная смерть. Свободной рукой он швырнул ленту на соседнюю террасу, и она, размотавшись, ударилась о поручень.

Проделывать такого рода фокусы не доводилось давненько, и Мило вдруг понял, что номер не пройдет. Как справедливо и неоднократно указывала Тина, он располнел. И, как любил повторять Эйннер, постарел. И вообще, чего ради он болтается здесь, над Парижем, высунувшись из окна третьего этажа?

«Прекрати!»

Он протиснулся дальше, протащив через окно бедра, и теперь держался за внутреннюю сторону окна только согнутыми коленями. Собрался, оттолкнулся от стены, вытянулся, выбросил руки и… ухватился за поручень соседней террасы. Секунду или две висел, вцепившись в перила, боясь, что если разогнет колени, то полетит камнем вниз. Потом, поборов страх, вытянул из окна ноги. Сила тяжести рванула тело вниз, мгновенно переместив его из горизонтального положения в вертикальное. Он больно ударился животом о низ террасы, но руки выдержали. Выдержал и поручень. Мило выдохнул, вдохнул, перевел дыхание и лишь затем медленно подтянулся.

Ладони горели, рукам недоставало сил, но ему все же удалось забросить ногу на угол террасы. Стало легче. Мышцы напряглись ради одной цели. Он не знал, сколько прошло времени, тем не менее в конце концов ему удалось заползти на край террасы. Болело все. Мило перелез через поручень и опустился на корточки, глядя на распухшие, красные, онемелые, трясущиеся руки.

Время поджимало. Он поднял клейкую ленту, оторвал несколько полосок длиной примерно в два фута каждая и наклеил на стеклянную дверь. Поднял тяжелую, непослушную руку, сложил пальцы в кулак и ударил в центр стекла. Стекло негромко раскололось, но не упало, удерживаемое лентой. Оторвав пару полосок вместе с кусками стекла, он просунул в дыру руку и повернул задвижку изнутри.

Мило не стал задерживаться и сразу прошел к двери. Снял с крючка ключ, вставил в замок, повернул, открыл дверь, вышел на площадку и снова позвонил в шестую квартиру. Рев гоночных машин утих. Открылось окошечко. Хозяин ошеломленно уставился на него.

— Еще раз извините, я забыл у вас рюкзак.

Молодой человек открыл было рот, ничего не сказал и исчез. Секунд через тридцать дверь открылась. Фанат «Формулы один» протянул рюкзак.

— Но как вы вышли?

— Хотел поблагодарить вас, да не стал отвлекать. Надеюсь, все в порядке? Я открыл окошко — проветрить.

Молодой человек посмотрел на грязные брюки и рубашку Мило и нахмурился.

— Что случилось?

Мило тоже посмотрел на себя, потом кивнул в сторону открытой двери шестой квартиры.

— Мари вернулась и… ох, приятель, тебе лучше не знать.
33 

Мило начал с гостиной, той самой комнаты с разбитой дверью на террасу, и еще не успел разобраться во внушительной коллекции DVD, в довольно полной мере отражавшей вкусы Энджелы — «К северу через северо-запад», «Неприкаянные», «Чайнатаун», «Некоторые любят погорячее», — когда в дверь позвонили. Он сбросил туфли и на цыпочках прошел к двери, уже жалея, что не захватил пистолет, но в «глазок» увидел Эйннера. Турист протянул телефон.

— Тебя.

Мило вернулся в гостиную. Звонил Грейнджер, и начал он с вопроса.

— Ты один?

Эйннера потянуло в кухню — Мило услышал, как он открыл холодильник.

— Да.

— Меня выставили.

— Что?

— Фицхью называет это отпуском, да меня не проведешь. Бесится из-за того, что я показал тебе досье Бенджамина Харриса и предупредил насчет Симмонс.

— Откуда он узнал?

— Думаю, кто-то из наших шепнул, но это неважно. Уезжаю на недельку в Нью-Джерси. Городом сыт по горло.

Мило стало не по себе — после смерти жены у старика не осталось ничего, кроме Компании. И вот теперь его лишили последнего. Лишили из-за него, Мило.

— Что-нибудь раскопал? — спросил Грейнджер. — Эйннер говорит, ты встречался с дамой из ГУВР.

— Послушай, Том, я вот думаю, может, и убегать не стоило. Может, мне лучше сдаться.

— Держись подальше отсюда. Симмонс встречалась с Фицхью. Она уже знала, что ты в Париже, и потребовала предоставить все наши материалы по Энджеле. Я ничего ей не показал, но Фицхью струхнул и ко вторнику сдался. — Он помолчал. — Проблема в том, что запись неполная. Зря ты попросил Эйннера выключить камеры.

— Ты сам дал разрешение.

— Моя ошибка, и мне с ней жить. А теперь рассказывай, что узнал.

Мило объяснил главное. Во-первых, что все расследование в отношении Энджелы строилось на неверной информации.

— И Лен никогда не выносил лэптоп из посольства. Так, по крайней мере, утверждает Диана Морель. И тогда получается, что тебя обманули. Кто? Может быть, твой контакт из МИ-шесть. Тебе бы надо связаться с ним.

— Невозможно. Фицхью уже уведомил британцев, что мои полномочия истекли. Они ничего мне не скажут.

— Ладно. Я сейчас на конспиративной квартире Энджелы. Надеюсь что-нибудь найти.

— Имей в виду, важны только вещественные доказательства. Что будешь делать, если ничего не найдешь?

— Пока не знаю.

— Упрешься в стену, позвони мне в Нью-Джерси. Может, придумаю что-нибудь. Номер у тебя есть?

— Не напомнишь?

Мило взял со стола ручку и записал телефон загородного дома Грейнджера.

— И еще одно, — добавил старик. — Теперь, когда меня там нет, Туризмом официально руководит Фицхью. Где ты сейчас, он понятия не имеет, но если узнает, что ты с Эйннером… сам понимаешь, что случится.

Из кухни, жуя «сникерс», вышел Эйннер. Вышел и остановился, разглядывая сделанные пером рисунки в стиле «ню», которыми Энджела украсила комнату.

— Думаю, что понимаю.

Такой ответ, должно быть, не убедил Грейнджера, и он пояснил:

— Фицхью позвонит Эйннеру — он знает его код — и прикажет доставить тебя в Штаты. Живым или мертвым. Так что рекомендую избавиться от него как можно скорее.

— Понял, — Эйннер закончил разглядывать картинки и повернулся к Мило. — И, Том…

— Что?

— Если позвонит Тина, скажи, что со мной все в порядке, ладно? Что я вернусь, как только смогу.

— Хорошо, скажу. Да ты ведь ее знаешь — она ни одному моему слову не верит.

Закончив разговор, Мило вернул телефон Эйннеру и попросил заняться спальней.

— Ты же оставил меня наблюдать за улицей.

— Сейчас это важнее, — ответил Мило, хотя на самом деле он просто не хотел отпускать напарника, чтобы не пропустить звонок от Фицхью.


На сей раз поиски отняли не более двадцати минут. Полагая, вероятно, что квартира на улице Давида д'Анжера безопасна, Энджела положила материалы по Тигру в папку, а папку прикрепила к днищу софы «ИКЕА», стоявшей напротив телевизора. Две сотни документов, фотографий и заметок на вырванных из блокнота листках. Все разложено по порядку, систематизировано, чтобы новые сведения, к примеру о Рахмане Гаранге, сразу пополняли соответствующий раздел с уже имеющейся базовой информацией и фотографией. Объем собранного материала поражал. Мило представлял, на какой риск приходилось идти Энджеле, чтобы организовать запись телефонного разговора или сделать тот или иной снимок.

Он забрал всю папку и заглянул в спальню, где Эйннер отламывал каблуки от туфель — искал тайники.

— Хватит. Давай убираться отсюда.

Сортировкой информации занялись немного позже, в ресторанчике на Монмартре, за жареной бараниной.

— Хочешь сказать, она собрала все это одна? — засомневался Эйннер.

— Именно это я тебе и говорю.

— Выходит, я ее недооценивал.

— Мы все ее недооценивали.

Начав собственное расследование, Энджела в первую очередь занялась банковскими счетами Рольфа Винтерберга в Цюрихе. Используя свои связи, получила выписки из счетов трех банков, согласно которым два открытых Винтербергом счета были закрыты вскоре после смерти Сэмюеля Рота. К этой информации Энджела приложила листок с такой записью:

РВ — житель Цюриха

Живет один?

Нет

Какая компания?

Дальше шел длиннющий, на двадцать страниц, список компаний, разделенных по основному виду деятельности. Почему Энджелу заинтересовали именно эти компании и каким критерием она руководствовалась, отбирая их, оставалось непонятно. На четвертой странице Энджела отметила черным маркером фирму «Угритек СА». Почему она выбрала именно ее? Какие-либо указания отсутствовали, но Мило понимал, что у Энджелы были на то свои причины, скрытые, возможно, на других страницах, тех, что просматривал Эйннер.

Название показалось Мило знакомым, но с чем именно оно было связано, стало ясно только тогда, когда он перевернул страницу. Следующая представляла собой распечатку с веб-сайта «Угритека», компании, занимающейся распространением и внедрением передовых технологий в Африке. А потом он увидел фотографию — приятный мужчина с тронутыми сединой вьющимися волосами и обольстительной улыбкой. Подпись под снимком гласила: «Директор, Роман Угримов».

Мило выдохнул — так шумно, что Эйннер оторвался от чтения и посмотрел на него.

— Нашел что-то?

— Тебе попадалось название «Угритек»? Это компания.

Эйннер покачал головой и зашелестел страницами, листая назад, а Мило закрыл глаза, восстанавливая в памяти жуткую картину того давнего дня, 11 сентября 2001 года, когда в 10.37 утра голова тринадцатилетней Ингрид Шепплхорн раскололась от удара о венецианскую мостовую. И крик Романа Угримова: «А ведь я люблю ее, мерзавец!»

Лишь об очень немногих людях Мило мог сказать, что ненавидит их. В Компании такое чувство, как ненависть, недолговечно, поскольку при том объеме информации, к которому имеешь доступ, перспективы подонков, совершающих мерзкие, отвратительные деяния, просматриваются слишком легко и ясно. Но и зная о том, что именно случилось тогда, Мило никак не мог объяснить для себя убийство Ингрид Шепплхорн.

13 сентября, убедившись, что беременной женщине, Тине Кроу, уже ничто не угрожает, он выбрался из больницы и направился прямиком в палаццо Угримова. Визит обернулся пустым, бессмысленным жестом, подкрепить который угрозами или наполнить агрессией Мило не мог из-за дырок в груди, но его оказалось достаточно, чтобы проникнуться к владельцу палаццо презрением и ненавистью. Русский слишком уверовал в свою неуязвимость: сколько бы преступлений он ни совершил, все проблемы решались с помощью чековой книжки. Итальянская полиция допрашивала Угримова только один раз в связи со смертью находившейся на его попечении девушки, а вскоре после допроса появилась и официальная версия случившегося: бедняжка покончила с собой.

— Вот, — Эйннер протянул лист.

— Что? — не понял Мило.

— «Угритек». Здесь.

Страница представляла собой фотокопию статьи, опубликованной в номере от 4 ноября 2006 года в газете «Ле тан». Речь в ней шла о дипломатическом визите в Европу министра энергетики Судана Авада аль-Джаза, перечислялись намеченные для посещения страны. Основной целью министра был поиск инвесторов, заинтересованных в создании новой электрической инфраструктуры взамен старой, разрушенной гражданской войной. Во второй колонке Энджела обвела синим сообщение о встрече Авада аль-Джаза с директором «Угритека» Романом Угримовым, состоявшейся в доме последнего в Женеве. На встрече присутствовали также некие «американские инвесторы». Адрес в статье указан не был.

Энджела нашла связь. Сама, в одиночку. Феноменальная работа.

Она подозревала, что деньги для оплаты услуг Тигра шли через «Угритек», и теперь Мило разделял ее мнение. В какой-то степени на стороне Энджелы сыграла удача: если бы не тот страшный день, 11 сентября 2001 года, она, скорее всего, не обратила на «Угритек» никакого внимания.

Но почему Энджела не поделилась своим открытием с ним? Не доверяла?

— И куда мы теперь? — спросил Эйннер.

— Не мы — я. Ты и так многим мне помог.

— Теперь уже и мне интересно. Убитые суданцы, компании-посредники, китайцы с исчезающими лэптопами. О большем Туристу и мечтать не приходится.

Мило не стал особенно настаивать — Эйннер мог заподозрить, что он хочет избавиться от него ради собственной безопасности, — тем более что никакие аргументы на напарника не действовали. Эйннер, выражаясь его словами, «начал работу» и твердо вознамерился довести ее до конца.

— Итак, куда?

Не в первый уже раз Мило подумал, что, может быть, совершает ошибку. Не только потому, что тащит за собой Эйннера, но и потому, что вообще ударился в бега. Если бы там, во Флориде, он не сбежал, а сдался, сейчас все могло бы уже закончиться. Звонок Грейнджера не оставил времени на размышления. Прими он тогда иное решение, сидел бы сейчас дома, в гостиной, ел лапшу и слушал Стефани, у которой совершенно другое восприятие мира.

Для Туриста рассуждения на тему «что было бы, если бы» недопустимая роскошь, позволительная только другим. Туризм не допускает сожалений; более того, они — чума для Туриста. А потому Мило задвинул сожаления в дальний ящик и сказал:

— Поедем в Женеву. Машина заправлена?

Эйннер покачал головой.

— Жди здесь. Думаю, самое время сменить колеса.
34 

Порой у Тины возникало чувство, что она не умеет ценить хорошее. Поездка в Венецию — подумать только! — запомнилась духотой, грязью, толпами туристов и ощущением гнетущей тяжести в животе. Как будто именно эти компоненты составляли все самое плохое, что только мог предложить мир. А потом она встретила Фрэнка Додла и узнала, что бывают вещи и похуже.

Те первые дни в Венеции прошли, не оставив следа. Она всегда была гением по части не замечать то, что перед глазами, и сейчас спрашивала себя, не повторяет ли то же самое здесь, в Остине, в этот субботний день.

Кое-какие параллели были. Муж исчез среди ночи, растворился бесследно, рассеялся как дым, а она день за днем потела на задней веранде родительского дома. Жара в Остине почти такая же, как в Венеции, тяжелая, изнуряющая, обволакивающая тебя всего, стоит лишь совершить вылазку за пределы дома. А еще в Остине, как и в Венеции, Тина была одна — только она и дочь.

— Лимонаду? — спросила мать, высовываясь из-за раздвижной стеклянной двери и напоминая своим появлением, что она все же не одна. По крайней мере, в формальном понимании этого слова.

— Да, мам. Спасибо.

— Долго не сиди.

Ханна Кроу закрыла дверь, оберегая драгоценную искусственную прохладу, а Тина осталась. Выгорающая трава и два умирающих тополя, посаженные недавно у забора, напоминали, что она не в Венеции, а в Техасе. Здесь, в северных пригородах Остина, вода ценится дорого, а вот земля пустует, и люди живут за высокими оградами. Совсем другой мир.

Ханна принесла большую пластиковую чашку с ледяным лимонадом и села рядом с дочерью. Некоторое время обе молча смотрели на жухлую, бурую траву. Ханна выглядела моложе своих пятидесяти шести, и кожа ее постоянно оставалась подрумяненной техасским солнцем. Она часто говорила, что предпочла бы, как ее муж Мигель, родиться по ту сторону границы и быть такой же смуглой, как он, но при этом не отказывала себе в удовольствии похвастать тем особым, оливковым оттенком кожи дочери, который стал результатом соединения лучших качеств обоих миров.

Первой не выдержала Ханна.

— От него ничего?

— Он уже не позвонит.

— Позвонит. Обязательно позвонит.

Мать либо не хотела, либо не могла разобраться в ситуации, и Тину это раздражало.

— Не позвонит, мам. Не может. В Компании думают, что Мило совершил кое-что нехорошее, и он не может позвонить, пока не докажет свою невиновность.

— Но от одного звонка…

— Нет, мам. Его найдут даже по одному звонку. — Тина щелкнула пальцами. — Он не может рисковать.

Ханна печально улыбнулась.

— Знаешь, на что это похоже?

— Знаю. На паранойю.

Ханна кивнула.

— Это не паранойя. Ты же сама видела тот седан возле дома Шеффилдсов. Помнишь, я тебе показывала?

— Просто к Шеффилдсам кто-то приехал.

— Да? Тогда почему они сидят в машине и не выходят?

Тина уже два дня пыталась указать матери на очевидное, но никакие детали Ханну не убеждали. Отец, тот все понял, так почему же мать не может?

— В любом случае, мы очень рады, что вы приехали. Так давно не видели Стефани…

Тина закрыла глаза. А на что она рассчитывала, думая, что мать все поймет? Да, родители с самого начала знали, что Мило работает в ЦРУ, но полагали, что он занимается аналитикой, имеет дело с секретной информацией, из-за чего и не может рассказать о своей службе за обеденным столом. Они ничего не знали об истинных обстоятельствах их знакомства и, разумеется, даже не подозревали, что их зять не только носит иногда оружие, но даже имеет разрешение пользоваться им.

Люди, коротавшие время в седане у дома Шеффилдсов, работали на женщину, внезапное появление которой и оборвало их отпуск. Специальный агент Джанет Симмонс. Первоначальное впечатление — такой дряни, как эта Симмонс, она еще не встречала — по прошествии времени стерлось, и теперь Тина понимала, что Симмонс всего лишь пыталась объяснить ей логику своих действий.

— Да, я считаю, что ваш муж убил Энджелу Йейтс и еще одного человека. Поэтому и хотела его задержать. Почему он сбежал? Вы можете мне сказать?

— Не могу.

— Вот именно, Тина. Если он невиновен, я готова его выслушать. Для этого нужно, чтобы он сидел передо мной, — Симмонс покачала головой, и ее блуждавший по комнате взгляд зацепился за дальнюю стену. — Это внезапное исчезновение… Со стороны выглядит не очень хорошо. Может быть, вы знаете что-то такое, о чем нам не говорите? Может быть, знаете, где он?

Тина, ничуть не покривив против правды, сказала, что не знает ничего, и в последовавшие за тем разговором дни не раз размышляла о том, что и впрямь знает на удивление мало. Даже у Патрика завелись кое-какие подозрения. Может быть, как раз по причине собственной ущербности этот несчастный, жалкий человек видел то, чего не замечала она?

Мать сказала что-то, заканчивавшееся словами: «…свежие тортильи прямо с гриля».

— Ты о чем?

Ханна Кроу улыбнулась и погладила дочь по руке.

— О новом ресторане возле I-тридцать пять. Подумала, может, съездим туда вечерком? Ты как?

— Конечно, мам. Отличная мысль.


Мигель Кроу считался здоровяком с девятнадцати лет, когда заработал стипендию и отправился в Техасский университет — учиться инженерному делу. Приехав в Остин из Гвадалахары, он сразу начал планировать будущее, устанавливая контакты со всеми рекрутерами нефтяных компаний, приезжавшими в университет дважды в год. К выпускному в кармане у него уже лежал контракт с «Эксон мобайл», разрабатывавшей в то время нефтяные месторождения на Аляске, куда Мигель и отбыл вместе с женой, оставившей учебу, чтобы последовать за мужем на север. Тина родилась в Номе, но уже к шести годам вместе с родителями вернулась в Ирвинг, пригород Далласа, где располагалась штаб-квартира корпорации. В совете директоров компании Мигель был первым и единственным мексиканцем. В 2000-м, когда по стране прокатилась волна ненависти к нефтяным конгломератам, он ушел в отставку.

В Остине Мигель купил велосипедный магазин, закрывшийся по причине наступления трудных времен, расширил бизнес, сменил имидж и провел в местной «Кроникл» рекламную кампанию. Местные называли его заведение «Уол-Мартом великов». К своему новому предприятию Мигель относился с немалой иронией, а когда Тина спросила однажды, сколько магазинчиков закрылось из-за него, он ответил:

— Господи, Тина, я думал, ты будешь радоваться, что отец помогает окружающей среде.

Несогласие с его деловой этикой не мешало Тине обожать отца. В свои почти шестьдесят он оставался плотным и крепким и чем-то напоминал мексиканского борца. В присутствии внучки Мигель забывал обо всех делах и мог часами лежать на полу, обсуждая все, что только приходило ей на ум.

В то утро он взял Стефани с собой в магазин, а на обратном пути парочка успела побывать в «Чак-и-чизис» и угоститься десертом в «Баскин энд Роббинс», о чем свидетельствовало и темное пятно на ее комбинезончике. Ханна заставила внучку раздеться и отправилась заниматься пятном, Стефани озадачилась поиском сменной одежды, а Мигель, забрав почту, удалился к себе в кабинет. Через несколько минут он, однако, вернулся и по привычке включил телевизор. Ведущий деловых новостей Си-эн-эн проинформировал зрителей о курсе акций.

— Как она там, пап?

— Эта малышка способна очаровать любого. Надо брать ее с собой на переговоры.

— Ты ее не перекормил?

Оставив вопрос без ответа, Мигель сел на диван и бросил взгляд в сторону двери. Потом достал из кармана плотный конверт и положил на столик.

— Посмотри.

Тина взяла конверт. Письмо было адресовано ее родителям, и она моментально узнала почерк. Обратного адреса не было. Внутри лежали два новеньких паспорта и вырванный из блокнота листок. Мило просил ее родителей передать паспорта Тине и Стефани.

— Боже мой, — прошептала она, раскрыв документ и увидев под своей фотографией чужое имя — Лора Долан. В другом паспорте их дочь значилась как Келли.

Появилась Ханна, и Тина торопливо запихнула оба паспорта в конверт, словно не желая делиться этим секретом с матерью, но та лишь прошла в ванную за растворителем.

— Что думаешь? — спросил Мигель.

— Даже не знаю.

— Может, он надумал сбежать? Вместе с вами.

— Может быть.

Отец переключился на финансовые новости, когда Ханна снова пересекла гостиную, бросив на ходу:

— Надеюсь, Миг, ты не перебил ей аппетит.

— Всего лишь одно мороженое, милая. А в «Чаке» мы играли.

Она издала «хм», показывая, что не склонна принимать его слова на веру, и исчезла за дверью.

Мигель вздохнул.

— Не знаю, что происходит, но если он собирается вывезти вас обеих в какую-то другую страну, то у него ни черта не получится. Я этого не допущу.

— Он на такое не пойдет.

— Тогда зачем паспорта? — Тина не ответила, и Мигель начал щелкать пультом, перескакивая с канала на канал. — Ни черта у него не получится.
35 

По причине политической индифферентности Швейцария так и не вступила в Европейский Союз, но в июне 2005-го ее граждане проголосовали за присоединение к Шенгенскому соглашению, открыв границы страны для свободного проезда, что немало облегчило путешествие на «рено клио», которое Эйннер угнал где-то в южной части Парижа. Дорога до швейцарской границы заняла четыре с половиной часа, причем после третьего часа Мило сам сел за руль.

Еще раньше, позаимствовав у Эйннера фонарик, он просмотрел до конца собранные Энджелой материалы. Большинство прямого отношения к делу не имели — выписки со счета кредитной карточки Рахмана Гаранга, статьи о деятельности «Угритека» в Африке — в частности, о внедрении компьютерных систем в Демократической Республике Конго, Кении и Судане — и, непонятно почему, сводка новостей с веб-сайта Организации Объединенных Наций:

«ШТАБ-КВАРТИРА ООН, НЬЮ-ЙОРК

Среда, 20 июня 2007 г.

Миссия ООН в Судане обсуждает пути достижения мирного урегулирования

На сегодняшнем брифинге представитель миссии ООН в Судане отметил, что специальный представитель организации Тайе Брук Зерихун встретился с государственным министром Идрисом Абдель Гадиром.

Основным пунктом обсуждения стало предложение поддерживать на высоком уровне консультации между миссией ООН в Судане и правительством национального единства с тем, чтобы помощь миссии была более целенаправленной и эффективной.

Представитель миссии сообщает, что вчера направлявшийся в Южный Дарфур автомобиль международной неправительственной организации подвергся обстрелу со стороны неустановленных лиц.

В тот же день в Западном Дарфуре международный конвой из двух грузовиков был остановлен двумя вооруженными людьми, а сотрудники неправительственной благотворительной организации ограблены».

Дальше шла заметка из китайской «Пиплс дейли» от 25 сентября 2004 года:

«Суданское правительство раскрыло заговор исламистов, целью которого было свержение нынешней власти, говорится в заявлении министра внутренних дел.

Члены организации Народный конгресс, возглавляемой находящимся в тюрьме Хасаном аль-Тураби, планировали осуществить переворот в Хартуме. Выступление было намечено на два часа пополудни, сразу после пятничной молитвы».

То было три года назад; теперь же, после убийства муллы Салиха Ахмада, восстание вылилось на улицы.

Сосредоточиться не получалось. Громыхала трансмиссия, болела спина, в голове шумело от недосыпа, тело ныло после акробатического этюда. Отчаянно хотелось позвонить Тине, услышать ее голос, голос Стефани, узнать, где они.

Сев за руль, Мило потер лицо. Шоссе убегало в полночную тьму. Мысли разбредались. В шпионских фильмах и книгах у героя всегда есть ясная цель. Пленка с записью разговора, который неопровержимо доказывает некий важный факт. Человек, знающий ответ на некий вопрос. Истории про шпионов интересны именно по причине своей простоты. В действительности шпионская работа очень редко, практически никогда, не укладывается в прямую линию. Поначалу идет простое накопление фактов, причем многие из них, как со временем выясняется, не имеют к делу никакого отношения. Одни отсеиваются сразу, между другими проступает связь, потом эта связь рвется. Для того чтобы разобраться во всем, понять, что важно и за что следует ухватиться, а что не важно и что нужно отбросить, требуется острый, наметанный глаз. Такой, как у Энджелы. О себе Мило сказать того же не мог.

— Эй! — вскрикнул Эйннер, открывая глаза.

Мило моргнул и повернул руль влево.

— Ты что, на тот свет собрался?

— Извини.

— Дай-ка я сяду. — Эйннер подтянулся. — Где мы?

— Только что пересекли границу. Вон.

Фары выхватили из темноты знак.

ВЫЕЗД 1

ЖЕНЕВА-ЦЕНТР

ПРАЙЕ

КАРУЖ

ПЕРЛИ

Поспорили, в каком отеле остановиться. Мило был за что-нибудь скромное, маленькое и неприметное. Например, отель «Женева».

— «Женева»? Этот клоповник? — возмутился Эйннер. — Господи, Мило. Мы же там умрем.

Вообще-то «Женева» была вполне себе приличным заведением, но Эйннер уже взял за привычку останавливаться только в лучших отелях — благо представительские расходы у Туристов практически не ограничивались. В Женеве лучшим считался «Бо-Риваж», с видом на забитую яхтами бухту Женевского озера.

— Машину уже ищут, — указал Мило, — и ищут прежде всего возле отелей.

— Эту они не найдут. Ты слишком беспокоишься из-за мелочей.

— Не забывай, что я в бегах.

— Успокойся. И доверься мне.

Эйннер свернул на улицу Серве, а Мило чуть не рассмеялся. Одно из базовых правил Туризма — не доверять никому. А уж если все-таки без этого не обойтись, то, по крайней мере, не доверяйся другому Туристу.

Машину поставили за отелем. Был почти час ночи, но на яхтах веселились, там играла музыка. Эйннер оживился, защелкал пальцами в ритме самбы, доносившейся откуда-то с середины озера.

Снять номера он решил по одной из пяти оказавшихся в его бумажнике кредитных карточек. Выписана она была на имя Джека Мессерстайна. Получив ключи в расположенные по соседству комнаты на четвертом этаже, Эйннер шепнул Мило:

— Поднимайся, а я пока продам машину.

— Сейчас?

— Есть тут один парень, который знает нужных людей. Он глаз вообще не смыкает.

— Дашь мне свой телефон?

Эйннер замялся.

— Не беспокойся, домой звонить не собираюсь.

Он и вправду не собирался звонить домой, а всего лишь хотел обезопасить себя на ближайшее время, чтобы Эйннер не получил никаких указаний.

Прежде чем подняться в номер, Мило проверил телефонную книгу — Угримов там не значился. Он воспользовался кредиткой на имя Долана и снял немного швейцарских франков, после чего поинтересовался у портье, слышал ли тот о Романе Угримове. Да, конечно, человек с такими деньгами не может оставаться незамеченным. А где живет Роман? Глядя на деньги в руке гостя, портье с печальным вздохом покачал головой, а после того как несколько бумажек перекочевали от Мило к нему, указал на потрясающе красивую проститутку, попивавшую белое вино в баре отеля. Приняв незнакомца за потенциального клиента, она принялась обхаживать Мило, нежно поглаживая его по руке, но резко отстранилась, услышав, что ему нужно.

— Ты — полицейский?

— Я его старый друг.

— Клиенты платят мне за осмотрительность.

— Тогда позвольте и мне заплатить за то же самое.

Роман Угримов, как оказалось, не был ее клиентом, но круг женевских проституток высокого класса не очень велик, и она знала девушку — «очень молоденькую, Угримов любит таких», — которая пару раз ездила к нему домой. Получив двести пятьдесят франков, около двухсот долларов, она позвонила коллеге, а потом написала адрес на подставке с эмблемой пива «Лёвенбрау».

Номер проходил по категории «люкс», поскольку имел мало общего с дешевыми комнатами, в которых Мило останавливался в бытность свою Туристом. Большая кровать с вычурной передней спинкой и романтическими занавесочками, уютная ниша с диванчиком — во всем ощущалась старомодная элегантность. Большая мраморная ванна была явно рассчитана на двоих. Окно выходило на озеро, яхты и ночной город. Какая досада, подумал Мило, что всей этой роскошью нельзя поделиться с семьей.
36 

Завтрак пропустили. Отъехав от отеля, Эйннер объяснил, что отогнал украденный «рено» знакомому, у которого мастерская на окраине Женевы, где ворованные авто разбирают на запчасти или перегоняют за границу. Взамен ему дали старенький «дэу», угнанный где-то в Испании, перекрашенный и зарегистрированный на нового владельца. Машинка, хоть и дешевая, резво бежала по горной дороге, проходившей вдоль северного берега Женевского озера.

— А ты сегодня бодрячком, — заметил Эйннер. — Новые горизонты открылись?

— Нет, просто выспался, — сказал Мило, ничуть не погрешив против истины. Впрочем, дело было не только в отдыхе. Он как будто вернулся вдруг в прежнюю жизнь и, хотя тело еще ныло, чувствовал себя так, словно снова влез в шкуру Туриста, а переключившийся мозг автоматически взял под контроль одолевавшие его еще накануне волнение и тревогу. Мило знал — это ненадолго, но сейчас по-другому было нельзя. Потом, скоро, загнанное под крышку волнение прорвется и сломает его окончательно, как случилось шесть лет назад, когда он едва не погиб. — И может быть, появилась надежда.

— Держу пари, насчет надежды в книге тоже что-нибудь есть, — заметил Эйннер и вопросительно взглянул на Мило, ожидая, что тот поделится с ним тайной мудростью Писания.

А почему бы и нет?

— Там сказано, что на нее лучше не рассчитывать.

К владениям Угримова подъехали в половине двенадцатого, миновав по пути несколько неброских особняков. Вставшие перед ними высокие электрифицированные ворота были снабжены видеокамерами и переговорным устройством. Мило вышел из машины, прошел, похрустывая, по посыпанной гравием дорожке и нажал кнопку.

— Oui? — ответил голос с сильным русским акцентом.

Мило ответил на русском.

— Пожалуйста, передайте Роману, что его хочет видеть Чарльз Александер.

Он оглянулся — сидевший в машине Эйннер подался вперед и напряженно смотрел на него. В динамике щелкнуло.

— Мистер Александер-Уивер? — уточнил Угримов. — Давненько не виделись.

Мило посмотрел в видеокамеру, улыбнулся и помахал рукой.

— Полчаса, не больше. Есть разговор.

— А ваш друг?

— Ему присутствовать необязательно.

— Тогда пусть подождет там.

— Я не против.

Он вернулся к машине и сказал Эйннеру оставаться на месте. Через пару минут по другую сторону ворот появился черный «мерседес». Из него вышли двое. Одного Мило узнал — встречались шесть лет назад.

— Привет, Николай.

Русский сделал вид, что не узнает гостя. Его напарник открыл дверь в воротах, а когда Мило прошел, запер ее на ключ. Все трое сели в «мерседес», причем Мило посадили сзади, и автомобиль медленно покатил назад.

Вопреки ожиданиям, дом Угримова в конце длинной, извилистой дорожки вовсе не походил на шикарный особняк. Вкус у русского оказался скромнее. Машина остановилась перед невысоким, но широким каменным строением в форме буквы «U» с выложенным плитами внутренним двориком и бассейном. Там гостя уже ожидал хозяин — Роман Угримов полулежал в шезлонге, потягивая что-то розовое и пенистое. Тяжело поднявшись, он поставил стакан на стеклянный столик и шагнул навстречу Мило с протянутой рукой. Волосы его за минувшие шесть лет окончательно поседели.

— Давненько не виделись, — повторил русский.

Мило согласно кивнул и опустился на любезно предложенный Угримовым второй шезлонг.

— Выпьете что-нибудь? У Николая неплохо получается грейпфрутовый дайкири.

— Спасибо, нет.

— Как хотите. — Русский тоже сел.

Блеск согретых полуденным солнцем каменных плит резал глаза.

— Мне нужна информация.

— Информация? Это я могу. Информация — мой бизнес. Но вы ведь пришли с миром? Угрожать больше не будете? — спросил с улыбкой Угримов. — В прошлый раз получилось не очень хорошо.

— Вы убили ту девушку. Я сам это видел.

— Нет, мистер Уивер, не видели. На террасу вы не смотрели. Никто ничего не видел. По крайней мере, никто не видел, как она спрыгнула. — Он покачал головой и с притворным сожалением вздохнул. Все в этом человеке было притворное, фальшивое, неискреннее. — Тяжелый был день. Да еще вы с этими вздорными обвинениями.

— Я здесь по другому поводу. Насчет вашей компании, «Угритек».

— Это хорошо. Всегда рад новым инвесторам.

— Кто такой Рольф Винтерберг?

Угримов поджал губы и снова покачал головой.

— Понятия не имею.

— А как насчет трехсот тысяч долларов, положенных Рольфом Винтербергом на счет в «Юнион-банке»? Деньги снял потом Сэмюель Рот. Или встречи с участием суданского министра энергетики? В прошлом году. В этом самом доме.

Русский пристально посмотрел на него поверх стакана и, допив дайкири, поставил стакан на столик.

— Вы вообще-то представляете, чем занимается «Угритек»?

— Не знаю и знать не хочу.

— А следовало бы поинтересоваться, — Угримов погрозил ему пальцем. — Мы делаем добрые дела, Мило. Несем технологии двадцать первого века народам Африки. Другие смотрят на Китай, но я оптимист. Я вижу будущее в нашем прошлом, в том самом черном континенте, из которого мы все когда-то выползли. У Африки есть потенциал. У нее природные ресурсы — руды, нефть, открытые пространства. Ей бы диктовать свои условия, но нет. А почему так происходит? Вы об этом не задумывались?

Шутит или говорит всерьез? Мило не понимал.

— Продажные правительства?

— Верно. Однако коррупция — не причина, а только следствие. Коренная причина всех проблем Африки выражается одним словом: невежество.

Мило потер нос, сел поудобнее.

— Ваши расистские взгляды меня не интересуют.

Русский громко рассмеялся и тут же посерьезнел.

— Только не надо обвинять меня в отсутствии политкорректности. Разумеется, африканцы не дураки. Невежество есть нехватка объективных знаний. И это — проклятие Африки. Почему деревенские жители не верят, что презерватив защитит их от СПИДа?

На это у Мило был ответ.

— Потому что так говорят католические священники.

— Очень хорошо. Получается, католическая церковь поощряет невежество. А почему некоторые верят, что секс с девственницей убивает вирус СПИДа?

— Я вас понял, Роман.

— Поняли. Так вот, «Угритек» — только не обвиняйте меня в эгоизме — есть, по сути, попытка сломать оковы невежества, вытащить континент из тупика. Начинаем мы с компьютеров, подключенных к Интернету. В прошлом году установили две тысячи компьютеров в школах Найроби и крупных поселках.

— А в Хартуме сколько?

— Примерно столько же. Не помню.

— Поэтому к вам и приезжал министр энергетики?

Угримов посмотрел на пустой стакан.

— Николай!

Лысый не заставил себя ждать.

— Не возражаешь?

Николай не возражал и, забрав стакан, удалился.

— Так что? — спросил Мило.

Угримов похлопал ладонями.

— Знаете, Уивер, тут о вас всякое рассказывают. Поговаривают, что вы в бегах. Это правда?

— Да, — ответил после недолгой паузы Мило.

— И вот человек, скрывающийся от своих же, объявляется у моего порога. Странно.

— Вы будете отвечать на мои вопросы? Да или нет?

— Ну что вы так спешите. Попробовали бы лучше дайкири.

— Спасибо, не хочу.

— Вы кого-то убили?

— Нет.

— И, разумеется, я должен верить. А ведь вы так и не поверили, что я не убивал малышку Ингрид, хотя я и объяснил, что бедняжка покончила с собой.

— Вы правы.

Угримов вдруг улыбнулся.

— Помните наш последний разговор? Вы были не в духе. Что и неудивительно, ведь в вас, кажется, стреляли? Каждый бы на вашем месте расстроился.

— Я был, как вы выразились, не в духе, потому что вы не желали отвечать на мои вопросы. Не сказали, например, зачем к вам приходил Фрэнк Додл. Но сейчас-то сказать можно.

— Вы слишком многое хотите знать. — Мило пожал плечами. — Объяснение простое, мистер Уивер. Фрэнку Додлу требовалось сменить личность. Хотел стать каким-то южно-африканцем. И он знал, что у меня есть связи, что я могу быстро все устроить.

— Так он за этим приходил? Просил новые документы?

— Он связался со мной двумя днями ранее. В тот день, когда вы его убили, Додл пришел за готовыми бумагами. Паспорт при нем нашли?

Этого Мило не знал — делом Додла он уже не занимался, и насчет паспорта ему никто не сообщил.

— Ингрид как-то связана со всем этим?

Угримов погрустнел.

— Ингрид Шепплхорн. Красивая была девочка. Вы ведь ее не видели… только на фотографиях?

— Я видел ее накануне вечером, на террасе.

Русский вздохнул.

— Ваш Фрэнк Додл тот еще кретин. Другого от цээрушников ожидать трудно, но не до такой же степени. Предложил мне сделку — да, он собирался заплатить за документы. Зачем еще и угрожать? У него были доказательства того, что я не только ее опекун. Наверное, какие-то фотографии.

— Она была еще ребенком.

— Да, ей было тринадцать, — согласился Угримов. Взгляд его ушел вдаль. Он задумчиво пожевал губу. — Забеременела. В моем положении… — Он закрыл глаза, откашлялся и наконец посмотрел на гостя. — Если бы это вышло наружу, мне грозили бы серьезные неприятности. Такие вещи бизнесу не помогают. Что мы любили друг друга, это никого не интересует. Важны только цифры.

Мило, подумав о Стефани, хотел сказать, что тринадцатилетнюю девочку нетрудно заставить поверить во что угодно, даже в любовь. Но сказал другое.

— Вы убили ее, чтобы продемонстрировать, что он не может больше контролировать вас?

— Она спрыгнула с балкона, — прошептал русский.

Может быть, за прошедшие годы Угримов и сам убедил себя, что все было именно так?

— Так или иначе, случилась трагедия. Осложненная смертью Додла. А потом все отступило, ушло в тень из-за другой трагедии, в Нью-Йорке. — Он снова улыбнулся. — Кому трагедия, а кому счастье. Вы ведь именно тогда познакомились со своей женой?

Как много он знает, подумал с беспокойством Мило, стараясь не выдать охватившей его тревоги.

— Да, мы все еще вместе.

— Я слышал.

— От кого?

Снова улыбка.

— Помните Энджелу Йейтс? — спросил Мило. — Она была со мной в Венеции.

— Конечно помню. Если не ошибаюсь, она и застрелила вашего идиота Додла. Я прочитал где-то, что она и сама недавно покончила с собой. А потом пошли слухи, что вас разыскивают как раз в связи с ее смертью. Так это правда?

— Правда то, что ее убили. Но не я.

— Не вы?

— Нет.

Русский поджал губы.

— Вы интересуетесь моей африканской компанией, это как-то связано с ее убийством?

— Да.

— Понятно. — Он причмокнул. — В тот день, когда ваша красотка Энджела Йейтс застрелила дурака Додла, мир, в котором мы все жили, остановился. И теперь люди, которые прежде не могли выговорить это слово, читают Коран.

— Вы тоже изменились?

Угримов покачал головой.

— Можно и так сказать. У меня другие приоритеты. Круг друзей расширился, среди них теперь не только белые.

— И вы поставляете компьютеры террористам?

— Нет, нет. Никогда этим не занимался.

— А Китай?

Угримов недоуменно нахмурился.

Разговор затягивался, и Мило уже надоело ходить вокруг да около, что в порядке вещей у русских.

— Давайте к делу. Рассказывайте.

— А что взамен, мистер Уивер?

Мило сильно сомневался, что может предложить что-то такое, чего не мог бы получить человек с такими связями и таким влиянием.

— Как насчет информации?

— Касательно чего?

— Чего пожелаете, Роман. Вы ответите на мои вопросы, я — на ваши. Если, конечно, буду знать ответ.

Николай поставил на стол стакан со свежим дайкири. Угримов улыбнулся.

— Мне нравится ваш стиль, мистер Уивер.

Они замолчали, ожидая, пока Николай вернется в дом.
37 

— Вас, как я понял, интересуют две темы. Некто Рольф Винтерберг со счетом в швейцарском банке и мои отношения с правительством Судана. Так?

— Так.

— Вообще-то они в некоторой степени связаны. Я бы даже сказал, очень связаны. Вы, разумеется, понимаете, что я человек влиятельный. И, как большинство влиятельных людей, сижу на пузыре, который может лопнуть в любую секунду. Взять, к примеру, того же Фрэнка Додла. В том случае пузырь мог лопнуть из-за некоторых моих… пристрастий. С тех пор мое положение укрепилось, и такого рода мелочи мне уже не страшны. Но тогда, шесть лет назад, я был у всех на виду. Я только начал внедряться в европейскую экономику. — Угримов пожал плечами. — Я был почти беззащитен.

— И поэтому убили Ингрид. Она была вашим слабым местом.

Русский махнул рукой.

— Давайте не будем ворошить прошлое. Поговорим о том, что случилось потом, точнее, через три месяца после того печального дня. В декабре две тысячи первого. На меня вышел — через американских друзей — один молодой человек. Вышел с похожим предложением. Да, он тоже намеревался меня шантажировать! И я подумал: Господи, за что такое проклятие? Не знаю. Речь шла уже не о девушках, а о кое-чем куда более неприятном.

— И о чем же?

Русский качнул головой.

— Если я вам расскажу, это уже не будет только моим секретом, согласны? Скажу лишь, что дело касалось финансовой стороны моего бизнеса. Упомянутый молодой человек обещал не только сохранить все в тайне, но и позаботиться о том, чтобы никто и никогда не узнал о нашем секрете. То есть он становился бы в некотором смысле моим покровителем.

— Как его звали?

— Представился Стивеном Льюисом, так я его и называл.

— Американец?

— Насчет имени сомнения у меня были, но в том, что он американец, никаких. Наглый, бесцеремонный тип. Вел себя так, словно весь мир — его хозяйство.

— Что ему было нужно от вас?

Угримов отпил дайкири, потом поднялся и закрыл ведущую на террасу дверь. Вернувшись, сел не сразу, а постоял с минуту, глядя на начинавшийся за двориком лес.

— Вы уже знаете, о чем он меня попросил. — Русский сел и, еще раз оглянувшись, понизил голос. — Принимать деньги, наличные — каждый раз разные суммы, — и класть их в цюрихские банки, на счета, открытые на два имени, мое и Сэмюеля Рота. Что я мог сделать? А вы что сделали бы на моем месте? Конечно, я согласился. Деньги поступали не часто, два-три раза в год. Что в этом незаконного? Ничего. Я посылаю в банк своего человека с подложными документами — последние два года мы пользуемся бумагами на имя Рольфа Винтерберга, — и он открывает счет.

Вот оно как, удивился Мило. Выходит, за проделанную работу Тигру платили, используя весьма несложную схему, применяемую главным образом для отмывания денег. И Энджела подошла к ним почти вплотную.

— У него была борода? — спросил он на всякий случай, не надеясь особенно на ответ.

— Что?

— У Стивена Льюиса была борода?

Русский расплылся в улыбке.

— Так вы его знаете! Да, да, борода. Рыжая. И волосы тоже рыжие. И рожа красная. Вы его знаете!

Ну вот, опять связи. Мило покачал головой.

— Пока еще нет, не знаю. Но надеюсь в скором времени познакомиться. Пожалуйста, продолжайте.

— Добавить особенно нечего. Свое обещание он сдержал. Мои фискальные секреты так и остались секретами; Льюис появлялся время от времени. Передавал деньги — наличными, в евро — и инструкции, а мой человек, Рольф Винтерберг, эти инструкции выполнял. Признаюсь, соглашение даже пошло мне на пользу. В какой-то момент у меня возникли другие проблемы, и немцы стали требовать от Швейцарии моей выдачи. Скажу честно, испугался. Рассказал Льюису, и тот — не спрашивайте как — устроил все наилучшим образом. По крайней мере, швейцарцы оставили меня в покое. — Угримов кивнул и, помолчав, добавил: — Вот так все и было. До последнего времени.

— И что же случилось?

— В понедельник я получил уведомление из Министерства иностранных дел. Что там было? А попробуйте догадаться. Оказывается, новая администрация решила, что я не могу считаться идеальным гражданином. Оказывается, фрицы в Бонне не успокоились и все еще точат на меня зуб.

— И вы связались с Льюисом.

— Какое там. Номера телефона он никогда мне не давал — работа строилась по другому принципу. И тут — бывают же совпадения! — четыре дня назад снова пожаловал мой спаситель. С прощальным, как выяснилось, визитом. Я, конечно, решил попросить о помощи. Да только приехал он без денег и без инструкций, с пустыми руками. Объявил, что наше сотрудничество заканчивается. Поблагодарил. Заверил, что волноваться мне не о чем, что его люди никогда не выдадут наш маленький секрет и что мне тоже следует помалкивать. Что касается моих новых проблем с немцами, то он помочь больше не в силах, мол, все кончено, время прошло.

Какая невероятная удача. Письмо из швейцарского Министерства иностранных дел было тем самым выигрышным купоном, с помощью которого Мило мог конвертировать проскальзывавшую в тоне собеседника злость в жажду мести. В противном случае разговора бы не получилось, и Угримов никогда не рассказал бы о многолетнем сотрудничестве со Стивеном Льюисом, известным также как Ян Клаузнер и Герберт Уильямс. Сколько еще имен у этого гада?

Угримов прокашлялся, отхлебнул дайкири.

— Не знаю, что за игру вы ведете, мистер Уивер, но надеюсь, что она направлена не против меня.

— Не думаю, — задумчиво произнес Мило. — Расскажите о Судане.

— О, вам это понравится! То, о чем я только что рассказал, связано с Суданом лишь посредством нашего неуловимого мистера Льюиса.

— Слушаю.

— Дело было в прошлом октябре, когда мы еще дружили. Льюис приехал сюда и попросил об одолжении. Не могу ли я пригласить к себе мистера аль-Джаза, министра энергетики. Я, конечно, его знал. Тот еще тип — подозреваю, что он сбывает наши компьютеры на сторону. Но делать нечего, Льюис намекнул, что наше дальнейшее сотрудничество зависит от моего ответа. О'кей. Я отправил приглашение, министр его принял, а четвертого ноября приехал. Льюис, разумеется, уже был здесь с четырьмя американскими бизнесменами. И, предвосхищая ваш вопрос, — русский поднял руку, — сразу скажу: нет. Они не представлялись. Вели себя весьма грубо. По просьбе Льюиса я перебрался в гостиную и сидел там, пока не услышал, как министр закричал что-то и выскочил из дому, хлопнув дверью. Охрана за ним. Я вышел попрощаться. Суданец кипел от ярости. И знаете, что он мне сказал?

Мило пожал плечами.

— Вот его слова: «Мы, черт бы вас побрал, продаем, кому хотим!» Да, да, именно так. А потом добавил: «Будете угрожать нашему президенту, и я спалю вашего!» — Угримов покачал головой. — Веселенький получился вечер.

— Что ему предложили, вы, конечно, не знаете?

— Люди Льюиса заранее проверили комнаты на жучки. Потом все уехали, молча, не сказав ни слова, а я напился и завалился спать. Бывает так, что дома чувствуешь себя посторонним. Понимаете?

— Понимаю.

Что же получается? — думал Мило, глядя на умолкшего русского. Герберт Уильямс представлял группу американских бизнесменов. После неудавшейся попытки договориться о чем-то с министром энергетики они наняли Тигра для убийства мусульманского экстремиста. «Будете угрожать нашему президенту…» Похоже, Тигр был прав. Цель убийства — вызвать недовольство населения, спровоцировать беспорядки, ослабить позиции и без того не пользующегося популярностью правительства. И заинтересованы в этом не какие-то террористы, а бизнесмены. Почему? «Мы продаем, кому хотим!»

Продаем что?

Единственное, что Судан мог продать кому-то в Америке, это нефть.

Кому Судан продавал нефть? Китайцам. Американские компании ничего там не покупали — из-за эмбарго.

Солнце припекало. Мило поднялся, прошел к стеклянной двери, в тень, попытался отдышаться.

— Вы в порядке, Уивер?

— Да. Это все?

Угримов вытянулся в шезлонге, поднес к губам стакан с дайкири.

— Все. А теперь ваша очередь. Я могу задавать любые вопросы?

— Да. Отвечу, если смогу.

— Справедливо, — согласился русский и, нахмурившись, спросил: — Куда посоветуете уехать?

— Что?

— Я собираюсь уехать из Швейцарии. Куда? Мне нужна страна с хорошим климатом. Такая, где за мной не станут гоняться немецкие банкиры. И лучше, если бы там было поменьше американцев.

— Как насчет Судана?

— Ха!

Шутка пришлась Угримову по вкусу, и Мило понял, что вообще-то русскому ничего от него не нужно, что на откровенность его толкнула только злость.

— А что Льюис? Вы ведь, конечно, пытались выяснить, кто он такой?

— Конечно. Давно.

— И что?

— Ничего. Такие, как он, умеют заметать следы. Все, что мы раскопали, это несколько имен. Например, Герберт Уильямс в Париже.

— А Ян Клаузнер не встречался?

Русский задумался, потом покачал головой.

— Нет. Был еще Кевин Трипплхорн.

— Трипплхорн?

— Да. Похоже, имен у него было немало.

Трипплхорн, Трипплхорн… Где-то это имя уже всплывало. И тут Мило вспомнил. Вспомнил и понял. Не все, но достаточно. Кевин Трипплхорн, Турист. Трипплхорн, он же Ян Клаузнер, он же Герберт Уильямс, он же Стивен Льюис. Человек, попавший на фотографию с полковником И Леном. Человек, замеченный вблизи Энджелы Йейтс. Шпионивший за ней или собиравший на нее компромат. Трипплхорн…

Он очнулся, даже не поняв, что отключился. Угримов хлопал его по щекам и пытался влить в рот дайкири. Вкус у дайкири был горький. В затылке пульсировала тупая боль.

— Вам, Мило, надо о себе позаботиться. На других лучше не рассчитывайте. Хотите совет? Опереться можно только на семью, больше не на кого. — Угримов повернулся и крикнул: — Николай!

Отвозя гостя к воротам, Николай косо посматривал на сомнительного пассажира, а Мило, еще не оправившись от шока, размышлял над последними словами русского. «Опереться можно только на семью, больше не на кого». Странно было услышать такое именно от Угримова.

Покуривавший у ворот Эйннер отбросил сигарету, увидев приближающийся «мерседес». Мило выбрался из салона сам. Николай, выйдя из машины, ткнул в Эйннера пальцем.

— Ты, — сердито сказал он по-английски. — Не сори!
38 

На обратном пути Эйннер заметил, что Женева — один из любимых его городов.

— Ты хоть иногда глаза открываешь? Какие здесь девочки! Я пребываю в состоянии постоянного эротического возбуждения.

— Ага, — сказал Мило, обращаясь к пролетающим за окном деревьям.

— Я тебе покажу. Если только у нас в планах нет проникновения со взломом. Так что, нет?

Мило покачал головой.

— Отлично. Тогда повеселимся. — Они приближались к озеру; деревья редели, домов становилось больше. — Кстати, мог бы рассказать, что там случилось. В конце концов, я же с тобой работаю. Не забыл?

Мило промолчал. Туризм научил его осторожности в обращении с фактами и привел к пониманию того, что Туризм есть корень всего. Следующего уровня понимания он еще не достиг. А потому поступил в соответствии с правилами Туризма — солгал.

— Угримов — тупик. Такое бывает.

— А «Угритек»?

— Если кто-то и использует его компанию для перемещения денег, то ему об этом ничего не известно.

Эйннер нахмурился — новость об очередной неудаче определенно пришлась ему не по вкусу.

— Ну, по крайней мере, мы в Женеве. И у тебя гид, о котором можно только мечтать. Ну что, оторвемся?

— Конечно. Только я сначала вздремну.

— Да, силы уж не те — молодость-то прошла.

К отелю подъехали около четырех. Эйннер сказал, что, пока Мило будет отсыпаться, он отдохнет по-своему, в публичном доме, где бывает при каждом посещении города.

— Классное заведение. Чистое. И относятся к клиенту уважительно. Точно не хочешь?

Мило пожелал коллеге успехов, взял со стенда бесплатную «Геральд трибюн» и направился к лифту. Поднимаясь на этаж, он заметил внизу страницы фотографию добродушного на вид седого старичка с мягкой улыбкой. В сообщении из Франкфурта говорилось, что герр Эдуард Штильман, член правления «Дойчебанка» с десятилетним стажем, найден забитым до смерти в своем офисе на двадцать восьмом этаже. Никаких следов полиция пока не обнаружила. И не обнаружит, подумал Мило, бросая газету на кровать и начиная раздеваться.

В бытность Туристом такое случалось нередко. Он упирался в самую настоящую стену информации и в попытках пробиться через нее выматывался и физически, и психологически. Отследить сразу столько связей не в состоянии никто, даже Турист. Поиск решения требует времени, сосредоточенности, аналитической работы. В этом отношении Туризм сродни искусству. Мило был обычным, средним Туристом, а потому, когда проснулся, принял душ и оделся, никакого чуда не произошло — мозг все еще трещал под избыточным грузом знаний и работал вхолостую.

Он даже не заподозрил ничего, когда Эйннер сказал, что уезжает утром.

— Вот как?

— Да, позвонили. Буду щипать травку на новом лужке. Ты как, сам справишься?

— Сделаю все возможное.

В ночном клубе «Платинум глэм», шумном развлекательном заведении на набережной с видом на Рону, впадающую в Женевское озеро, Мило продержался не больше часа. Минут через пятнадцать он оглох от «техно» и орущих, пытающихся перекричать музыку богатых швейцарских юнцов. Мигали огни, лазеры выписывали узоры на стенах, и Эйннер вскоре потерялся в толпе. Входной билет включал в себя один бесплатный «дринк», но пробиться к бару, где накачанные парни с колючими хохолками на голове ловко жонглировали бутылками под агонизирующий ритм, задаваемый неким диджеем Джаззи Шварцем, оказалось нелегко. Отступая, Мило наткнулся на симпатичных девчонок с высокими стаканами, наполненными какими-то многослойными напитками, и попытался пробраться к стоящим вдоль стены диванчикам. К тому моменту, когда он достиг цели, свободных мест уже не осталось. Так и не поняв, что заставило его притащиться сюда, Мило повернул к выходу.

До двери оставалось несколько шагов, когда путь ему преградила девушка в серебристом платье из ламе, с черной челкой и стаканом мохито, который она держала между грудями. Прокричав что-то, чего Мило не понял, она широко улыбнулась. Он похлопал по уху, показывая, что не слышит, и незнакомка обняла его за шею свободной рукой и притянула к себе.

— Потанцуем?

Он коснулся ее голого влажного плеча, показывая, чтобы она не обижалась, и сказал, что не хочет.

— А твой друг говорит, что хочешь! — сердито, словно поймала его на лжи, объявила незнакомка и, поймав удивленный взгляд, ткнула куда-то пальцем.

Мило оглянулся и за колышущимся полем голов увидел Эйннера, танцующего с высокой блондинкой. Турист помахал ему рукой.

— Он уже заплатил! — прокричала брюнетка.

И только тогда — да и то не сразу, мысли как будто тормозили — до Мило дошло. Он наклонился и чмокнул незнакомку в щеку.

— В другой раз.

Мило отвернулся, но девушка схватила его за руку.

— А как же деньги?

— Оставь себе.

Он вырвал руку, пробился через встречный поток молодых людей в серых костюмах и галстуках и, поднявшись наконец по ступенькам, выбрался на улицу. Было свежо. В ушах гудело. Желающих попасть в клуб оказалось не меньше, чем тех, кому уже повезло оказаться в числе счастливчиков, но четверо плотных парней у входа решительно отсекали не внушающих доверия типов. Впрочем, были и такие, кто довольствовался малым — вином, пивом и сигаретой у тротуара. Посреди улицы вертелась подвыпившая девица, вызывая смех у своих вцепившихся в банки с «Ред буллом» подруг. Проезжавший «мерседес» посигналил ей, и девица, смеясь, отскочила в сторону. Мило повернулся и зашагал к отелю.

Эйннер был еще молод, и города Европы представлялись ему чудесной страной музыки, насилия и легкого секса. Когда-то и для Мило все было таким же. Было, а потом перестало — пришло ощущение пустоты. В какой-то момент он понял, что европейские города похожи на один большой город — с большим потенциалом, но небольшой вариативностью. Он никогда не задерживался на одном месте достаточно долго, чтобы ощутить нюансы, те детали, что определяют характер, делают каждый город особенным. Для него города были частью ярких огней платоновского «города», где все и везде одинаково.

Мило потер глаза и подошел поближе к озеру. Вода была черная и почти невидимая. Теперь все прояснилось: Трипплхорн был одним из Туристов Грейнджера. И Грейнджер контролировал все с самого начала.

Мило купил в магазине бутылку «Абсолюта», взял ключ у портье, снова вошел в кабину лифта — блестящий, элегантный, с зеркалами интерьер уже действовал на нервы, — а в комнате сразу разделся. Может, поискать компьютер да послать весточку Тине? Всего одно слово — дать знать, что жив-здоров. Но нет, теперь за всей ее электронной почтой присматривает Джанет Симмонс. Отказавшись от письма, Мило налил водки и залпом выпил.

Тупая, размеренная пульсация у основания шеи напоминала, что его движущим чувством с самого начала было отчаяние. Заставляешь человека удариться в бега, отрываешь его от семьи, а потом показываешь, что тот единственный, кому он доверяет, использует его — и человек сыплется. Так случилось с Энджелой в 2001-м. Предательство заставляет отчаянно искать что-то стабильное, но единственное стабильное, семья, жена и дочь, недоступны — с ними нельзя повидаться, с ними нельзя поговорить, их нельзя обнять. А без семьи все может закончиться тем же 2001-м, когда он стоял на берегу канала в Венеции и думал о самоубийстве. Без семьи нет причины не прыгнуть.

Несмотря на все эти горькие размышления, дальше первого стаканчика Мило не пошел. Он помнил про полученный Эйннером приказ и уже знал, что должен сделать.


Джеймс Эйннер вернулся в отель около трех ночи. К тому времени Мило вскрыл замок на двери, разделяющей их комнаты, сложил и поставил в шкаф рюкзак, уточнил время рейса и лег на кровать. Он слышал, как открылась и закрылась дверь, как Турист наткнулся на что-то в темноте и выругался, а потом прошел в туалет. Мило бесшумно соскочил с кровати и, держа за спиной моток клейкой ленты, проскользнул в соседнюю комнату.

— Ну что, трахнул кого-нибудь? — спросил он.

— Что? — донесся из-за приоткрытой двери удивленный голос Эйннера. — А… нет. Думал, ты уже спишь.

— Не спится.

Мило присел на край кровати. Он мог проделать все прямо сейчас, пока напарник был в туалете, но Эйннер нравился ему, и Мило не хотел ставить коллегу в унизительное положение.

— Эй!

— Что?

— А ты как в мою комнату залез?

Вот дерьмо!

Мило быстро шагнул к туалету, рванул дверь и врезал ногой по руке, уже державшей пистолет. «Макаров» выстрелил — в тесном помещении хлопок прозвучал оглушительно громко, — пуля ушла в стену над ванной, и Эйннер начал подниматься со стульчака, не успев подтянуть брюки. Мило заставил его сесть сильным, сверху вниз, ударом локтем по плечу и тут же резко ткнул ладонью в подбородок. Затылок глухо стукнулся о стену. Пистолет полетел на пол.

Он еще раз ударил Эйннера головой о стену. Турист захрипел, глаза с проступившими красными прожилками выкатились, губы шевельнулись. Наверное, он хотел что-то сказать — Мило не дал ему такой возможности, врезав локтем по горлу, и подобрал пистолет.

Он знал, что делает парню больно, но ничего другого не оставалось — Эйннера требовалось отключить хотя бы на несколько минут. Мило сорвал занавеску — с перекладины посыпались колечки — и расстелил ее на полу в ванной.

Когда он вернулся, Эйннер, тяжело сопя, пытался подняться.

— Не надо, — предупредил Мило и погрозил пистолетом.

Эйннер вроде бы успокоился, понимая, что уже был бы мертв, если бы это предусматривалось планом, но снова забеспокоился, когда Мило рывком сорвал его с унитаза и потащил за собой из туалета. Сил, однако, хватало только на то, чтобы бессильно шевелить руками и тихонько постанывать. Рубашка сбилась на грудь, штаны сползли ниже колен, а маршрут отмечала вонючая коричневая полоска.

Самое неприятное и самое унизительное. Мило оторвал кусок клеящейся ленты и обмотал ею сначала запястья Эйннера, затем ноги. Потом, отдуваясь, затащил его на штору.

— Что… — просипел Турист.

— Не беспокойся.

Он запахнул край шторы, накрыв концом его лицо.

— Что…

Мило отвернул уголок. За несколько секунд лицо у Эйннера успело побагроветь — так организм отреагировал на мысль задохнуться в пластиковом мешке.

— Все будет хорошо, — Мило запахнул другой край и оторвал зубами еще один кусок ленты. — Послушай меня, Джеймс. Мне нужно уходить, но я должен быть уверен, что ты не увяжешься за мной. Ты ведь хороший Турист, и мне вряд ли удалось бы сбить тебя со следа. Пришлось пойти на такую вот меру. Ты полежишь, а я уйду. Понял?

Эйннер уже сумел восстановить дыхание.

— Понял, — прохрипел он, моргая от боли в перебитом горле.

— Мне не хочется это делать, и я бы не поступил с тобой так, если бы не крайняя необходимость.

— Что сказал Угримов?

Мило уже открыл было рот, но вовремя остановился.

— Джеймс, тебе это знать ни к чему. По крайней мере сейчас. Не хочу, чтобы Фицхью узнал кое-что раньше времени.

Эйннер поморгал ему влажными глазами.

— Ладно.

Мило налепил ему на рот кусочек ленты, потом поднялся и остатком рулона обмотал Эйннера поверх шторы, от плеч до лодыжек, чтобы тот не смог высунуть даже палец. Он старался делать все аккуратно, не причиняя коллеге боли, но с пластиковой занавеской и клейкой лентой на комфорт рассчитывать трудно. Да и оставлял он Эйннера не в самом приятном положении — со спущенными штанами, завернутым в перепачканную дерьмом штору и с грязной задницей. Больше всего бедняга хотел бы сейчас посчитаться за унижение.

Закончив, Мило перетащил его к кровати. Эйннер уже пришел в себя, взгляд его прояснился, глаза над серой лентой горели ненавистью. Мило показал ему пистолет и положил оружие в ящик комода, потом стянул с кровати матрас и укрыл им Туриста с таким расчетом, чтобы любые издаваемые звуки гасли в тюфяке. Пусть полежит до прихода уборщицы.

В бумажнике Эйннера он обнаружил швейцарские франки на сумму примерно в шесть сотен долларов и сунул их в карман, посмотрел на ключи от машины, но забирать их не стал. Потом, не говоря ни слова, взял рюкзак и вышел из номера.

В международный аэропорт Женевы Мило добрался не скоро, сменив два такси и не обнаружив ничего подозрительного. Табло предлагало рейс 2443 «Эр Франс» с отправлением в половине седьмого. Он купил билет за 1200 долларов, воспользовавшись кредитной карточкой на имя Долана. За время часовой стоянки в аэропорту Шарля де Голля Мило успел испытать приступ паники — ему вдруг привиделись подпухшие глаза Рене Бернье.

Уже в воздухе из памяти всплыли слова Эйннера: «Мне достаточно того, что говорит Том. Когда Том на линии, он для меня бог».

Получая приказ, Турист никогда не спрашивает, что и почему. Бог приказал Трипплхорну сопровождать Энджелу в Париже, а Эйннеру снимать их вместе. Бог приказал Трипплхорну встретиться с полковником И Леном — может быть, он всего лишь попросил у китайца сигарету. Бог приказал ему же договориться с коварным русским бизнесменом, чтобы тот клал деньги на определенные банковские счета. Потом бог распорядился, чтобы он связался со знаменитым киллером и указывал, кого и когда нужно убрать. Бог повелел подменить снотворное в квартире у Энджелы и установить отравленную иглу на стуле в миланском кафе, чтобы Тигр, твердо веруя в Христианскую науку, медленно умер, так и не раскрыв никому тайну личности Трипплхорна.

И винить во всем этом самого Трипплхорна не стоило. Он был всего лишь послушным Иовом при боге Грейнджере, и именно бог был творцом всего.
39 

В понедельник утром Мило сошел с самолета в аэропорту Кеннеди — скованный, напряженный, поминутно озираясь. Тем не менее, отстояв в длиннющей, огибающей колонны очереди, напомнившей о недавнем посещении «Дисней уорлда», Лайонел Долан пересек границу Соединенных Штатов без каких-либо проблем. Он взял напрокат машину «шевроле», заплатив за нее строгому, с прыщавым лицом молодому человеку, и некоторое время постоял на тротуаре, вертя на пальце ключи. Тут и там сгибающиеся под тяжестью огромных сумок путешественники обсуждали цены с водителями автобусов. Подъезжали и отъезжали такси. Неподалеку маячили экипированные рациями полицейские. Но никто, насколько можно было судить, не обращал внимания на мужчину лет сорока, то и дело нервно потирающему подбородок и беспокойно поглядывающему по сторонам. Через пару минут он направился к парковочной стоянке.

Первым делом Мило хотел забрать вещи из гаража: деньги, кредитные карточки, старые документы и кое-какое оружие. Однако, отъехав от аэропорта, он сначала повернул на север, в сторону Нью-Рошели, а потом на запад, в направлении Патерсона. Какие бы возможности ни предлагал первый вариант, приходилось учитывать, что тайник, возможно, раскрыт. Мило знал, что за последние годы совершил немало ошибок и попросту наделал глупостей, и уже не сомневался, что несколько широкоплечих парней из Компании поджидают его у Стингер-сторидж: один за кассой и двое-трое в черном внедорожнике с включенным на полную кондиционером.

Ехал он быстро, но осторожно. После поворота на юг до озера осталось не больше часа. Ждет ли его Грейнджер? Скорее всего, старик допускает такую возможность. Обращался ли Том в Компанию с просьбой выделить охрану? На этот вопрос ответа не было. Оставалось только гадать да стараться не привлечь к себе внимание дорожной полиции Нью-Джерси.

С обеих сторон шоссе обступили холмы. Приезжая иногда всей семьей на уик-энд к Грейнджерам, они неизменно удивлялись тому, как практически нетронутая природа могла сохраниться в такой близи от Манхэттена. Жизнь в городе приучала к мысли, что весь мир сотворен исключительно из бетона, стекла и стали. Лес воспринимался почти как чудо. Нечто подобное Мило испытал шесть лет назад, в начале пути, закончившегося встречей с Тиной и Стефани, когда по дороге в Портороз он подумал, что горы, пожалуй, единственное место, где сохраняется естественное равновесие.

Теперь, постарев, Мило уже не верил заманчивым обещаниям новых мест. В бытность Туристом он еще не знал, что география — это люди, что без них природа лишена характера. Хорошо там, где семья.

По этой самой дороге они втроем приезжали к Тому и Терри, когда та была еще жива. Перепады настроения случались у Терри часто, ее как будто бросало из крайности в крайность: она то была готова пригласить к себе весь мир — пить, болтать и веселиться, то искала здесь уединения и не желала видеть даже мужа. В первом случае лучшей хозяйки было не найти, и Тина всегда откликалась на приглашение с радостью, возможно, еще и потому, что в доме у озера ее ждала теплая, дружеская атмосфера, рассеивавшая тоску по оставшейся в Техасе семье.

Том, Терри, Тина и Техас. Ох уж эти «Т». Мило усмехнулся, вспомнив замечание Тины насчет Патрика и Полы в Париже.

На протяжении нескольких месяцев Тина сопровождала Терри, когда та отправлялась на сеансы химиотерапии, и даже стала кем-то вроде ее наперсницы. Когда состояние ухудшилось и даже самые заядлые оптимисты признали, что битва проиграна, Терри сделала крутой поворот: замкнулась, ушла в себя и даже разговор по телефону нередко обрывала на середине предложения. Не хотела, чтобы Тина страдала вместе с ней до самого конца.

Мило оставил машину под соснами, подступавшими почти вплотную к Брейди-драйв, неподалеку от озера, но в доброй полумиле от дома Грейнджера, и, повесив на плечо рюкзак, пошел дальше пешком. Мимо пролетали пикапы и «форды», кое-кто сбрасывал газ и сигналил, предлагая подвезти, но он только улыбался и махал в ответ. Когда до дома осталось несколько сотен ярдов, Мило свернул с дороги и зашагал через лесок.

Дом Грейнджер купил в семидесятые. Построенный в семидесятые, он нес в себе все черты стиля, ставшего популярным благодаря Тедди Рузвельту. Грейнджер рассказывал, что в годы Депрессии владевший домом промышленник, стремясь сэкономить, перебрался сюда из Манхэттена — с женой и слугами.

При новых хозяевах комнаты прислуги отошли в полное распоряжение пауков и ежей, а вот два этажа и три спальни главного корпуса содержались в приличном состоянии.

Минут сорок Мило оставался в лесу — покружил, понаблюдал с разных точек, проверил деревья — и, убедившись, что местность чиста, осторожно направился к дому. «Мерседес» Грейнджера стоял на своем месте, с той стороны, куда выходили окна гостиной, а вот гребной шлюпки у небольшого пирса не оказалось.

Дверь Том оставил незапертой, так что Мило прошел в дом и неторопливо огляделся. Пусто. Он поднялся по лестнице, миновал спальню и остановился у кабинета, небольшой комнаты с одним-единственным глядящим на озеро окном.

Было то время дня, которое фотографы называют «волшебным часом», когда лучи заходящего солнца преломляются особым образом и лица обычных людей обретают то таинственное свечение, что бывает, как говорят, у беременных женщин. Сейчас так сияло озеро и крошечная фигурка посреди него — Том Грейнджер на рыбалке.

Мило просмотрел ящики письменного стола. Нижний был заперт, и его пришлось взломать с помощью обнаруженной в другом ящике отвертки. По прошлым визитам Мило знал, что в нем хранится: «люгер», взятый, как утверждал Грейнджер, у немецкого солдата в дни операции «Балдж», и коробка с патронами. Он проверил, есть ли патрон в патроннике, и вставил обойму.

Если Грейнджер и удивился гостю, то виду не подал. Он привязывал лодку, когда Мило, держа у бедра пистолет, выступил из-за дерева.

— Поймал что-нибудь?

Грейнджер даже не поднял головы.

— Ничего. Как всегда. По крайней мере, в последние годы. Подозреваю, что какой-то осел слил в озеро некую гадость, вот рыба и передохла. — Старик наконец выпрямился и посмотрел на Мило. — Хотя, с другой стороны, может быть, дело во мне — после смерти Терри ни одной рыбешки не вытащил. — Он заметил «люгер» и нахмурился. — Надеюсь, ящик не взломал?

— Пришлось.

Грейнджер покачал головой.

— Ключ в верхнем ящике.

— Извини.

— Ладно. — Он достал из лодки удочку и наклонился за снастями, потом посмотрел вверх, на чистое, безоблачное небо и махнул рукой. — Оставлю, пожалуй. Дождя, похоже, не будет.

— Хорошая мысль, — Мило помахал пистолетом. — Идем.

Грейнджер даже не пытался протестовать. Недовольство вызвал разве что взлом ящика. Он знал, что Мило придет, и, может быть, даже ждал его, день за днем, заполняя пустые дни рыбалкой.

Сели в гостиной, но сначала старик прошел к барному шкафчику, содержавшему в себе добрую дюжину самых разных бутылок, и выбрал скотч десятилетней выдержки. Скотч он налил в коллинзовский стакан, потом вернул бутылку на место и наполнил второй стакан водкой «Финляндия». Поставив водку перед гостем, Грейнджер опустился в узкое, обитое кожей кресло. Мило сел на диван. Между ними стоял низенький кофейный столик, к стене привалился допотопный радиоприемник, ровесник самого дома.

— Итак. Вижу, ты все понял.

— Да.

— И пришел ко мне. Я в твоем списке первый?

— Да.

— Хорошо, — Грейнджер приложился к стакану. — Рассказывай. Что у тебя есть? Какие собрал доказательства?

Мило перевел дух. Он знал — все ответы у старика, но как их получить? Никаких особенных приемов в его распоряжении не было, а те, что были, не годились, чтобы вытащить правду из крестного отца его дочери, старого друга и человека, знающего все эти приемы наизусть.

— Мне не нужны никакие доказательства — я никого не убивал. Это ты, Том, устроил так, что я подался в бега. Ты обманул меня.

— Я всего лишь пытался помочь.

Мило с трудом сдержался, чтобы не закричать, не выплеснуть все, что накопилось, не дать воли чувствам. И дело не только в том, что Грейнджер был его другом, почти семьей, которой Мило никогда не знал; нет, дело было вот в этом: в уютных креслах, в гостиной с милыми старыми безделушками, в том, как они сейчас потягивают дорогие напитки из хрустальных стаканов.

Он поставил свой на стол и вышел в кухню.

— Доказательства? — крикнул ему вслед Грейнджер.

Мило не ответил, вернувшись с рулоном клейкой ленты.

Старик помрачнел.

— Ради бога, Мило, разве нельзя просто поговорить?

Мило оторвал полосу.

— Нет, Том. Нельзя.

Грейнджер не сопротивлялся и молча ждал, пока Мило привязывал его к спинке кресла. Обмотав старика пять раз, от плеч до локтей, он зубами оторвал и убрал конец, отступил, проверил свою работу и вернулся к дивану.

— Придется тебе самому подавать мне стакан, — сказал Грейнджер.

— Знаю.

— Кнут и пряник.

— На себя посмотри. Тебе бы в рекламные агенты, Том. Заменил и подменил — это ведь твой прием?

Мило моргнул. Лицо старика расплывалось, и он едва различал его в наступивших вдруг сумерках. Солнце как-то незаметно скрылось за холмами. Он включил напольную лампу.

— И все-таки, какие доказательства ты собрал? Не предположения. Не слухи и домыслы. Доказательства. Я слушаю.

— Ты подставил меня, Том. Устроил так, чтобы я сбежал из «Дисней уорлда», хотя мог бы и остаться. Да, меня подозревали, но не больше того. Ведь так?

Грейнджер, безуспешно пытавшийся ослабить путы и принять более удобное положение, кивнул.

— Это ты все организовал. Ты передавал деньги Роману Угримову, который затем передавал их Тигру. Ты контролировал Трипплхорна, который направлял Тигра. Вот почему ты так долго прятал от меня его досье. Поэтому, а не потому, что его завербовал Фицхью.

— Верно, — согласился, помолчав, Грейнджер. — Я действительно скрывал от тебя досье именно по этой причине, но я и показал его потом как раз потому, что Харриса завербовал Фицхью.

— Не уходи в сторону. Тигру приказывал ты. Энджела, как и я, шла по его следу. И ты распорядился ее убить. Снова Трипплхорн?

— Да.

— Полковник И Лен тут вообще ни при чем. Трипплхорн просто засветился перед камерами в нужных местах.

— МИ-шесть… — начал Грейнджер, остановился и с явной неохотой кивнул. — Верно, Мило, это все я.

— А раз так, то выходит, что муллу Салиха Ахмана тоже убили по твоему приказу.

— Да. — Видя, что Мило, похоже, кое-чего не понимает, старик повторил раздраженно: — Доказательства?! Они ведь у тебя есть?

Что ответить? И нужно ли? Признать, что настоящих, реальных доказательств нет — и Грейнджер просто замолчит. Солгать? Старика так просто не проведешь, он потребует подтверждения.

Отвечать не пришлось — молчание сказало все за него. Грейнджер укоризненно покачал головой.

— Черт, Мило, да у тебя ничего нет. Верно?

— Верно.

— И чем же ты занимался последние дни? Пил?

Мило поднялся, как бы напоминая, кто тут задает вопросы, постоял, потом взял стакан со скотчем и поднес Грейнджеру к губам. Старик сделал пару глотков. Мило поставил стакан на стол.

— Послушай, Том. Расскажи мне, что, будь оно проклято, происходит.

Грейнджер, подумав, кивнул.

— Ладно уж, так и быть. Раз ты сам не дошел… Причина стара как мир. Потому-то мы и не можем больше сидеть сложа руки.

— Нефть.

Старик попытался пожать плечами; жест не получился — помешала лента.

— Вроде того. Но это лежит на поверхности. А вот если б ты сказал «империя», заработал бы золотую звездочку. Да еще и бонусное очко, если б помянул Китай.
40 

Начав говорить, Грейнджер уже не мог остановиться. Лента удерживала его в кресле, но голова двигалась свободно, и слова лились легко. Рассказывал старик подробно, объясняя детали, и впечатление было такое, что вся эта история давно точила его изнутри и теперь он спешит избавиться от нее.

— Слушай, Мило, и постарайся отнестись к этому серьезно, по-взрослому. Что мы имеем? Сочащийся нефтью континент и самые продажные правительства, какие только видывал свет. Думаешь, Судан — это страна всеобщей любви, мира и покоя? Да они там рвали друг дружке глотки еще до того, как мы сделали выбор в пользу небольшой интервенции. И ведь мы старались провести ее без лишнего шума, спокойно и мирно. Ты и сам знаешь. Наши люди встретились с их министром энергетики в доме Угримова. Мы сказали им четко и ясно: перестаньте продавать сырую нефть Китаю, продавайте ее нам. Мы снимем эмбарго. Да что там, мы даже предложили платить больше. Ты меня слышишь? Их президент получал бы больше денег и мог бы построить себе больше дворцов и возвести больше статуй в свою честь. Но он же гордец. Политики, убивающие собственный народ, обычно все такие. Гордые. Министр позвонил ему, и он отказался. Наотрез. Мы его умасливали. Угрожали. А в конце пригрозили, что, если он не пойдет на сделку, мы превратим его жизнь в сущий ад, хотя она у него и без того не сахар.

— Значит, все из-за нефти. Ты это хочешь сказать?

— Мило, ты как те протестующие, что и сейчас, по прошествии восемнадцати лет, все еще пытаются призвать к ответу «Эксон Вальдес». Смотри на мир шире. Да, из-за нефти. Так было всегда. Мы не против потерять немного тут или там. Какая-то страна не желает торговать с нами? Что ж, мы не станем распушать перья. Дело не в нефти, а в том, что нас ждет. Дело в Китае. Они получают из Судана семь процентов своей нефти. Потребление увеличивается год от года — это необходимо для роста экономики. Потеря семи процентов не станет для них катастрофой, но что будет через год? Через десять лет? Китай готов прибрать к рукам всю нефть, и уже сейчас треть ее импортируется из Африки. И они не могут позволить себе потерять такой источник.

— Том, ты постоянно только об одном и говоришь. Нефть, нефть.

Привязанная к подлокотнику рука шевельнулась. Грейнджер поднял палец.

— Подожди. Это лишь начало. Что нужно Китаю для обеспечения будущих поставок? Ему нужна стабильная Африка. Они идут в ООН. Просят вмешаться и навести порядок в Судане. Предлагают соответствующую резолюцию. Мы можем заблокировать любое решение. Наложить вето. Хорошо быть постоянным членом Совета Безопасности. Можно блокировать все, что захочешь. Мы блокируем и блокируем и тем самым загоняем Китай в угол. До тех пор — и это важно, — пока они не вмешиваются сами. Посылают части своей Народной армии. Мы по уши влезли в Ирак и теперь расплачиваемся за глупость. А раз уж не можем уйти, то почему бы не подставить подножку старым врагам. Пусть и у Китая будет свой Ирак. А еще лучше — несколько. Посмотрим, что у них получится.

Мило смотрел на старика и удивлялся — Грейнджер оживился, как будто, поделившись секретами, получил заряд бодрости.

— Ты согласен с такой тактикой?

Грейнджер пожал плечами — насколько это позволяла лента.

— Элемент коварства присутствует, признаю. Но есть и логика. Чтобы свалить целую страну, бывает достаточно нескольких рассчитанных ударов, одного-единственного убийства. Правительства умеют создать впечатление, что они неуязвимы. Это далеко не всегда так.

— Ты не ответил на вопрос.

— Я долго в это верил, Мило. Много лет. Дело зашло слишком далеко. Если ты убираешь симпатизирующего террористам муллу, кто станет жаловаться? Ты оказываешь услугу миру. А когда за убийством наступает хаос, ты удивляешься и говоришь: ах, какой сюрприз. Но так просто бывает далеко не всегда. Есть свидетели, от которых нужно избавляться. Как, например, от Рахмана, приятеля Энджелы.

— А потом и от самой Энджелы.

— Да. Сначала мы пытались отстранить ее по-тихому, опорочить, пустить слух. Ну, ты в курсе. Когда же Энджела позвонила и попросила прислать фотографии Тигра, я понял — она подобралась вплотную. Мы организовали подставу, чтобы обвинить ее в измене. Хотели вынудить уйти в отставку или, в худшем случае, посадить в тюрьму. Ненадолго. Ровно настолько, чтобы след успел остыть. К тому времени все поползло по швам — это видел даже такой старый дурак, как я. Слишком много мертвых свидетелей. Так что, когда пришло время прижать ее по-настоящему, я решил послать тебя. Как-никак ты подобрался к Тигру ближе всех, ты даже встретился с ним. В общем, лучшего варианта не было. Ты ее старый друг. Как и с теми убийствами, о которых я говорил, я мог сделать один небольшой ход, который вызвал бы хаос, а потом разыграть простачка: мол, я и не думал, что все так закончится.

— Ты хотел, чтобы со всем разбирался я.

— Да. И тут ты позвонил. Помнишь? После ланча с Энджелой. — Грейнджер вздохнул. — Тем звонком ты подписал ей смертный приговор.

Мило попытался вспомнить, что такое он мог сказать, но прошло две недели, и разговор, самый для него обычный, помнился смутно.

— Ты сказал, что Энджела вышла на след Рольфа Винтерберга, — пояснил Грейнджер. — От Винтерберга до Угримова один шаг, а там еще один до нас. Знаешь, кто был со мной в кабинете, когда ты позвонил?

— Фицхью.

— Вот именно. Он сразу же заставил меня позвонить Трипплхорну и — в его присутствии — отдать приказ: устранить Энджелу как можно быстрее.

— Но… — начал было Мило. И осекся. Получается, в смерти Энджелы виноват он сам? — Ведь потом, когда он ушел, ты мог отменить приказ!

— Может быть, — Грейнджер снова попытался пожать плечами. — А может быть, я и сам изрядно перепугался.

Мило отошел к шкафчику, достал бутылку, налил себе еще водки.

— Будешь?

— Да, спасибо.

Он налил водки и Грейнджеру. Поднес стакан. После первого глотка старик закашлялся. Мило поставил его стакан на столик, отхлебнул из своего. Сел.

— Что-то здесь не так. По-моему, ты сочинил всю эту историю, чтобы прикрыть собственную задницу.

Грейнджер ненадолго задумался.

— Я понимаю, что? ты имеешь в виду. Шпионаж вообще и Туризм в частности — одна большая легенда. И чем больше рассказываешь, тем сильнее все переплетается, тем больше нарастает слоев. Правду трудно отличить от выдумки. Но то, что я рассказываю тебе сейчас, истинная правда. Можешь задавать вопросы. Спрашивай, что хочешь.

— Меня интересует твой звонок в «Дисней уорлд».

— Ответ ты и сам знаешь. Я преследовал две цели. Чтобы тебя не взяли. И чтобы ты, уйдя в бега, принялся за работу. Не скрою, я очень расстроился, когда ты объявил, что собираешься в отпуск. Надо было завинтить гайки. Убедить тебя каким-то иным способом я бы не смог.

— То же и с досье на Тигра. Ты дал его мне, чтобы я не доверял Фицхью, если он вдруг выйдет на связь.

Грейнджер кивнул.

— Связывая Тигра с Фицхью, я всего лишь подталкивал тебя к пониманию реального положения дел. Сам бы ты их с Тигром не связал. Не пойми меня неправильно — тот факт, что Фицхью завербовал Тигра, сам по себе ничего не значит. Конечно, он не хочет, чтобы об этом стало известно, но особенно бояться ему нечего. Я же хотел нацелить тебя на сбор настоящих улик. — Старик покачал головой. — Похоже, переоценил. Ты так ничего и раскопал.

— Зато нашел след, ведущий к тебе.

— Верно. След. А где все остальное? Где хитрые шпионские штучки? Ты же профессионал. Я-то думал, ты явишься с доказательствами, видеозаписями, отпечатками, выписками из банковских счетов. Ты ни в чем не сможешь меня обвинить и ничего не сможешь доказать, если только не записываешь наш разговор. — Он помолчал. — Если не можешь доказать мое участие, то как докажешь, что за всем стоит Фицхью? Думаешь, он любитель? Его участие всегда вербально, от реальных дел он держится подальше. С Угримовым не встречался — они не узнали бы друг друга, даже если бы очутились в одной комнате. Как ты рассчитываешь собрать улики против такого человека?

Удивительное дело. Грейнджера вынудили уйти, он сидел, привязанный к креслу, и смотрел в дуло собственного пистолета, но при том вел себя так, словно они разговаривают в его кабинете на авеню Америк, откуда он заправлял миром Туризма.

— Ты больше не командуешь, Том.

Возможно, поняв, что забылся, и осознав нелепость своего положения, Грейнджер вздохнул.

— Наверное, оно и к лучшему, что я уже ни за что не отвечаю. Видишь, какую кашу заварил?

Мило промолчал.

— Ты ведь знаешь, когда это началось? Игра с Тигром. Практически сразу после твоего ухода из Туризма. Ты тогда спас от него эту голландскую фашистку. Да, ты его остановил, но мы знали, что он хорош, и отложили информацию для возможного использования в будущем. А буквально на следующий день — ты был тогда в Венеции — террористы ударили по Нью-Йорку. Мы собирали военных и готовились нанести ответный удар по Афганистану, но Фицхью и кое-кто еще, эти уже почуяли, куда подует ветер. Они уже обсудили варианты. Фицхью приехал ко мне. Сюда. Это было самое безопасное место. Он спросил, можем ли мы задействовать Туристов в их операциях. Послать несколько человек на Ближний и Средний Восток и кое-кого убрать. В Иране, в Саудовской Аравии. Я ответил, что Туристов к такого рода действиям не готовят, что лучше обратиться к частным лицам, использовать людей вроде Тигра. — Старик кивнул. — Да, я первым про него вспомнил. Или, по крайней мере, назвал. Через неделю Фицхью явился с контрпредложением. Поручить кому-то из Туристов разыскать Тигра и выйти на него под видом клиента.

— Трипплхорн.

— Конечно.

Шесть лет Мило занимался этими «хирургически точными ударами», пытаясь найти связующую нить. Умеренный исламист в Германии, министр иностранных дел Франции, британский бизнесмен. Что, постоянно спрашивал он себя, может их объединять? Иногда, упершись в стену, он отступал, оправдываясь тем, что ничего общего между ними нет, что заказы выполнялись для разных людей. Возможно, такое и случалось, но каждый раз, когда на контакт с Тигром выходил Трипплхорн, он же Герберт Уильямс, он же Ян Клаузнер, он же Стивен Льюис, результат, пусть даже неявно, служил целям американской внешней политики.

Шесть лет Мило корпел за компьютером в офисе, координируя усилия своих Турагентов, и все шесть лет человек, сидящий теперь перед ним, делал вид, что помогает ему. Шесть лет он ловил того, кого, как выясняется, никто поймать не хотел.

— Он пришел ко мне, — прервал вдруг молчание Мило. — Тигр пришел ко мне, потому что получил мое досье. Тоже твоя работа?

— Передал через Трипплхорна. Приказ инфицировать Тигра СПИДом поступил сверху, так что я поделать ничего не мог. Лишь добавил для него кое-какую информацию. Фицхью думал, Тигр не догадается, где подхватил вирус. Я знал, что он его недооценивает. Знал — по крайней мере подозревал, — что человек религиозный, воздержанный сделает правильный вывод. Я надеялся, что он постарается найти тебя хотя бы потому, что твое досье было последним документом, полученным им от тех, кто его убил.

— Все прошло по плану, — сказал Мило, думая, что, наверное, никогда не поймет, как работают мозги у этого человека.

— Не все. Я рассчитывал, что ты, уйдя в бега, вернешься не с пустыми руками. Даже дал тебе Эйннера в помощь. Кстати, где он сейчас?

Мило откашлялся.

— Мне пришлось… вывести его из строя.

— Глядишь, оно и к лучшему. Ты ведь понимаешь, к чему я веду? Я дал тебе все, что мог, и, наверное, переоценил твои способности.

— Ты мог бы открыться нам. Мне и Энджеле. И ты не дал практически ничего из того, что мог.

Грейнджер подавил зевок.

— Может, ты и прав. Но если бы я с самого начала все тебе рассказал, что бы ты сделал? Не вытерпел бы, пошел к Фицхью, выложил карты на стол и даже не попытался бы отследить связи, собрать улики. Ты бы повел себя как Турист, загнал бы Фицхью со всей его шайкой в угол, поставил на колени. Ты бы не стал затруднять себя поиском доказательств, необходимых, чтобы остановить всю операцию. Короче, действовал бы в типичном для тебя стиле — с кулаками напролом.

— Теперь все кончено. Вашего киллера больше нет.

— Думаешь, они не найдут другого? В том-то и дело, что методика отработана. Кандидат уже отобран, один камбоджиец из Шри-Ланки. У парня даже никакой дурацкой клички нет, что еще предпочтительнее. Там его сейчас Джексон ищет.

Мило допил водку и еще раз наполнил оба стакана.

— Ты пытаешься убедить меня, что я должен что-то сделать. Что?

— Ей-богу, Мило, ты не дурак и сам все понимаешь. Без улик у тебя ничего нет. Только то, что я тебе рассказал. А если они узнают, что ты сейчас здесь, то позаботятся, чтобы и я замолчал.

— Они не знают, где я.

— Я бы на твоем месте не был так уверен. Имей в виду, избавившись от меня, они позаботятся и о том, чтобы ты тоже никому ни о чем не рассказал.

У виска задергалась жилка — верный признак беспокойства. Старик, конечно, прав. Мило потер щеку.

И тут же другая мысль: Грейнджер лжет. Старик сам загнан в угол. Знает, что Мило отвезет его на авеню Америк. Может быть, даже предвидел такой вариант. «Шпионаж — одна большая легенда». Грейнджер тоже не представил доказательств, а все, что он говорил, было не более чем болтовней, словесной трухой, которой заполняют пустоты между реальными событиями.

Уивер вдруг поймал себя на том, что задержал дыхание. Вдохнул. Да, миленькая история. Сочинить такую мог разве что ветеран вроде Грейнджера. Получилось, надо признать, убедительно — он и сам едва не поверил.

Мило поднял стакан — старик с готовностью подставил губы. Едва он сел, как на столе у стены зазвонил телефон. Мило посмотрел на Грейнджера.

— Ждешь кого-то?

— Который час?

— Одиннадцать.

— С местными я давно не общаюсь. Может, Фицхью проверяет.

Мило поднялся — в голове шумело, но ясности мысли он не утратил — и выключил лампу. Телефон продолжал звонить уже в темноте — седьмой гудок, восьмой… — а он стоял у окна, отвернув тяжелую штору, и всматривался в темноту. Он видел деревья и блестевшую в лунном свете гравийную дорогу, а потом на луну набежало облако, и картина растворилась. На девятом звонке телефон умолк.

Мило не знал, что думать, чему верить.

— Уходим.

— Ради бога, — проворчал Грейнджер. — Я устал. Вымотался. Порыбачил бы сам целый день…

Он оглянулся — фигура в кресле поникла, голова опустилась вперед. В тишине отчетливо слышалось тяжелое, надсадное дыхание.

— Ты как?

Старик поднял голову.

— Просто притомился. Поверь мне, если там кто-то и есть, то только парни из Компании. Предпочитаю, чтобы пустили в расход в собственной постели, чем поджаривали несколько месяцев в камере, а потом пристрелили на какой-нибудь вшивой конспиративной квартире.

Мило снова повернулся к окну. Озеро, луна и тишина. Если хвоста не было, то и спешки нет. Все это нервы; ему просто отчаянно хочется поскорее поставить точку. Он отпустил штору.

— Ладно. Уйдем утром. Рано. А вот спать придется вместе.

— Ты всегда на меня заглядывался.

— И хватит пить.

— Я только начал, — возразил Грейнджер. — Может, снимешь ленту, чтобы я сам себе налил? Выпью скотча. Что-то водка мне не пошла.
41 

Спали в комнате наверху. В ящике кухонного стола Мило нашел шпагат, один конец которого обмотал вокруг запястья Грейнджера, второй — вокруг своего. Ночь прошла спокойно, если не считать, что в какой-то момент старик проснулся и заговорил:

— Хочу, чтобы ты знал, — мне это не нравилось. Поэтому я и соврал, сказал, что наши Туристы для операций по ликвидации не готовы.

— Успокойся. Спи.

— Знал бы, чем все кончится, придумал бы, как пресечь это в зародыше. Может, если б я дал добро на использование наших Туристов, мы и смогли бы удержать все под контролем.

— Спи, — повторил Мило, и Грейнджер откинулся на подушку и захрапел, как будто ничего и не говорил.

Утром встали, побрились, приняли душ. Мило не выпускал Грейнджера из виду. Старик приготовил на завтрак яичницу с тостами. Сначала ел молча, потом начал заново, словно хотел убедить Мило, что теперь ему нужно верить.

— Нет, правда, я рассчитывал, что ты найдешь ответы. Глупо, наверное, но тогда мне так не казалось, — Грейнджер опустил вилку. — Ты ведь мне не веришь?

— Нет, — ответил Мило, прожевав. — Не верю. А если бы и верил, все равно отвез бы тебя туда. Я так жить не могу, а ты единственный, кто способен поправить положение. Для меня. Для Тины.

— А… — с блеклой улыбкой протянул старик. — Семья. Конечно. — Он с усилием сглотнул. — Наверное, ты прав. Ты еще молод, чтобы портить себе карьеру из-за такой мелочи. Они что-нибудь придумают. Представят дело так, что виноват только я один. Упрячут меня подальше и начнут заново. С тем парнем, камбоджийцем.

Мило старался не слушать; сейчас его беспокоило только собственное будущее. Он отвезет старика на Манхэттен, поможет на допросах, а потом улетит в Техас — за семьей. Все просто.

Закончили. Мило вымыл посуду.

— Пора.

Словно прочитав его мысли, Грейнджер кивнул.

— Пора возвращаться к нормальной жизни.

Мило надел пиджак, потом нашел куртку для старика. Проверил карманы.

— Знаешь, — сказал Грейнджер, — у меня такое чувство, будто, разговаривая с тобой, я предаю империю. Ну не смешно ли? Со времени последней большой войны мы, как псы, помечали свою территорию. После одиннадцатого сентября все изменилось, надобности в улыбках больше нет. Можно бомбить, калечить, пытать сколько душе угодно, потому что против нас только террористы, а их мнение ничего не значит. Знаешь, в чем реальная проблема?

— Собирайся.

— Проблема в таких, как я, — словно не слыша, продолжал Грейнджер. — Империи требуются люди железные. Я больше не гожусь — недостаточно крепок, мне еще нужны какие-то придумки для распространения демократии.

— Собирайся, — повторил Мило.

Старик хмуро посмотрел на него.

Вышли. Утро выдалось прохладное, солнце еще не выглянуло из-за деревьев. Пока Мило закрывал дверь, Грейнджер стоял, подбоченясь, в сторонке и смотрел на дом.

— Вот чего мне будет недоставать.

— Не раскисай.

— Я был честен с тобой, Мило. По крайней мере, в этом доме.

Взяв старика за локоть, Мило повел его вниз по ступенькам к засыпанной листьями дорожке.

— До машины придется пройтись. Твою брать не хочу.

— Ничего, не рассыплюсь, — улыбнулся Грейнджер.

Что-то прожужжало возле уха, как комар, и он дернулся. Улыбка осталась на лице, но голова запала назад, а на лбу появилось что-то вроде пятнышка тени. Жужжащий звук повторился — Грейнджера развернуло, а из плеча брызнула кровь. Мило разжал пальцы, и старик завалился лицом вперед и немного вбок. На затылке у него зияла страшная, развороченная дыра, из которой на песок вытекала кровь и что-то еще.

Мило показалось, что он застыл от ужаса, глядя на уже неживое тело, хотя на самом деле прошло не больше четверти секунды. Время — понятие относительное, и, пока он смотрел на Грейнджера, оно растянулось, чтобы донести до него простую истину: бывший шеф говорил правду. Старик знал, что разговором с гостем подписал себе приговор. Впрочем, Мило сделал то же самое.

Следующая пуля прошла мимо. Он развернулся, упал и скатился за бетонные ступеньки, поднимавшиеся от дорожки к двери. Выхватив «люгер», Мило попытался сосредоточиться. Три пули. Глушитель. Глушитель влияет на точность, значит, стрелок где-то поблизости.

Вопрос: какую тактику изберет стрелок? Подойдет ближе или будет ждать?

Ответ: сегодня понедельник, а в понедельник приходит почта. Ее доставляют утром, примерно в половине десятого. Стрелок тоже это знает. Часы показывали девять.

Сменить позицию нельзя — стрелок держит ступеньки под прицелом и ждет. Однако долго оставаться на месте не может и в ближайшие полчаса должен из укрытия выйти. Мило закрыл глаза и прислушался.

В голове носились мысли, и он пытался отогнать их подальше, но получалось плохо. Грейнджер говорил правду. Правду. Другого объяснения быть не могло. Поэтому старика решили убрать, пока он не выложил эту правду в напичканной камерами и микрофонами комнате для допросов на девятнадцатом этаже здания на авеню Америк. И убрать Мило, пока он не передал информацию дальше. Обрубить все концы здесь, у тихого озера.

А Тина и Стефани? Они в Остине, под наблюдением. Это он знал. Но под чьим наблюдением? Компании или Нацбеза? Мило с удивлением поймал себя на том, что надеется на последнее. Пусть бы за ними присмотрела Джанет Симмонс.

Если он выберется отсюда живым…

Нет, не если, а когда он выберется отсюда живым. Еще одно правило Туризма. Ни при каких обстоятельствах не сомневайся в себе. С сомнениями приходят ошибки.

Когда он выберется отсюда живым…

Стоп. Не торопись. Слушай. Есть только звуки. Идущий не может стрелять прицельно.

Вот: хруст гальки.

Он поднялся — «люгер» в вытянутой, слегка согнутой в локте руке — и, пятясь, оглянулся. Ярдах в двухстах человек в охотничьем камуфляже остановился и поднял винтовку. Мило юркнул за угол.

Теперь в дом. Он пробежал к той стороне дома, что выходила к озеру, отыскал окно в гостиную, выбил локтем стекло — звук разнесся над водой — и, уже нырнув в комнату, услышал топот бегущих ног.

Упав на ковер, Мило выронил пистолет, но тут же нашарил его под стулом. Шагнул к противоположному окну, выглянул. Как раз вовремя: стрелок — длинноствольная винтовка за спиной, «ЗИГ-Зауэр» в руке — обходил дом. Мило увидел его лишь мельком — высокий, с крупным, немного кривым носом, в охотничьей шляпе и… с густой рыжей бородкой.

Мило вернулся к двери в столовую, оперся плечом о коробку и взял на прицел разбитое окно. Долго ждать не пришлось — звук разбитого стекла донесся с противоположной стороны дома, точнее — если он правильно помнил, — из гостевой спальни. Мило бросился к закрытой двери, распахнул, прицелился — в окне никого не было.

И тут же разбилось еще одно окно. В гостиной. Мило бросился назад — снова никого.

Теперь у Трипплхорна имелись варианты проникновения в три разные комнаты. Мило взбежал по ступенькам на первую площадку и опустился на корточки.

Он слышал, как Турист забирается в дом через окно, но не смог определить, в которое из трех. Впрочем, это уже неважно — чтобы добраться до Мило, ему в любом случае придется подниматься по лестнице.

Минуты три он слышал только звук шагов и открывающихся дверей. У подножия лестницы никто не появлялся. Прежде чем переходить ко второму этажу, Трипплхорн хотел убедиться, что на первом никого нет. Шаги остановились.

— Тебе бы лучше спуститься сюда, — сказал высокий голос с незнакомым акцентом.

— С какой стати, Трипплхорн?

Пауза.

— Странное имя. Жаль, не знаю, кто такой.

— Это же я, Мило Уивер. Из европейского отдела.

— Не понимаю, о ком ты толкуешь.

— Раньше меня звали Чарльзом Александером.

Снова пауза. Потом шепотом что-то вроде «дерьмо». Туристам не привыкать убивать своих, и угрызениями совести никто при этом не терзается, но Эйннер, похоже, был прав, когда говорил, что имя Чарльза Александера осталось на слуху в определенных кругах.

— Кто тебя послал? — спросил Мило.

— Ты сам знаешь, кто отдает приказы.

— Раньше это был тот, кто лежит сейчас во дворе.

— Грейнджер? Да, случалось. И не так давно.

Руки вспотели, глаза слезились, так что, когда Трипплхорн пролетел мимо лестницы, стреляя вверх, Мило среагировал с опозданием. Турист палил вслепую, и пули вошли в верхние ступеньки. Мило успел послать две — обе мимо.

— Преимущество у меня! — крикнул он. — Так что лучше уходи.

— Подожду. Я терпеливый.

Мило перевел дыхание.

— У тебя десять минут. В половине десятого привезут почту.

Он спустился на две ступеньки, держась поближе к стене, чтобы не скрипеть.

— Убью почтальона, — равнодушно ответил Турист.

Мило прошел уже пять ступенек, осталось десять.

— И как Фицхью думает все это объяснить? Вам ведь не разрешается убивать гражданских.

Пауза. Мило остановился.

— Даже если я уйду, все равно буду поджидать тебя снаружи. И ты это знаешь.

Спускаться и одновременно говорить Мило не мог — Трипплхорн понял бы, что голос приближается.

— Решишься стрелять в присутствии полиции? Перестань, Трипплхорн. Ты проиграл и сам это понимаешь.

— Если ты тот, за кого себя выдаешь, то знаешь, что шансы у меня есть.

Мило промолчал. Еще две ступеньки.

— Если ты Александер, то знаешь, что провал — не вариант.

Еще две. Осталось шесть. Хватит.

— Александер? Ты еще здесь?

Мило вытянул руку, теперь пистолет был в трех ступеньках от угла.

— Может, ты и прав. Может, мне и впрямь лучше уйти — половину работы я сделал. — Выскочив из-за угла, Трипплхорн выстрелил в сторону площадки. Наверное, он понял свою ошибку, но исправить ее уже не успел — Мило пустил пулю ему в грудь. Грохнувшись на гладкий пол, Турист по инерции проехал к двери, оставляя за собой пятна крови. Лежа на боку и все еще сжимая пистолет в вытянутой руке, Трипплхорн смотрел на Мило.

— Черт… — В горле у него булькнуло. — Ты меня подстрелил.

— Ты зря не надел бронежилет.

Охотничья куртка быстро пропитывалась кровью, отчего темно- и светло-зеленый узоры сливались в одно расплывающееся монохромное пятно. Мило выбил из слабеющих пальцев «ЗИГ-Зауэр», и тот отлетел в гостиную. Он присел на корточки рядом с раненым, лицо которого было знакомо по фотографии, сделанной в кафе на Корсо-Семпионе. Да, именно этот человек сидел за столиком против Тигра — в тот раз он принес ему деньги и угостил отравленной иглой.

— Кто отдает приказы?

Трипплхорн закашлялся, сплюнул кровь на деревянный пол и покачал головой.

Выколачивать из него информацию Мило не стал. Впрочем, он и так знал — или, по крайней мере, убеждал себя в этом, — что Трипплхорн работает на Теренса Фицхью. А потому без лишних слов выстрелил Туристу в голову. Потом обыскал труп, забрал сотовый и портативное устройство, похожее на то, которым Эйннер открывал автомобили в Европе.

Мило вышел через переднюю дверь, прошел мимо Грейнджера и направился к лесу. Там его вырвало. Согнувшись над палыми листьями, он понял: стошнило не потому, что он увидел смерть и убил сам, а из-за переизбытка адреналина и недоедания. Это открытие встревожило еще больше, чем смерть, — оказывается, он уже не способен на естественные человеческие реакции.

Глядя на собственную блевотину, он знал, что думает и чувствует как Турист. Неуравновешенный Турист.

Пока одна его половинка пребывала в отчаянии, другая уже просчитывала следующий шаг. И нисколько от этого не страдала. Мило вытер рот и вернулся к дому.

Через пять минут, стоя за разбитым окном в гостиной и сжимая в руке ключи от машины Грейнджера, Мило увидел почтовый грузовичок. Тот медленно проехал по дорожке и остановился в нескольких ярдах от крыльца. Из кабины вылез и направился к крыльцу толстяк в белом комбинезоне. Несколько секунд он, словно не веря глазам, смотрел на тело хозяина дома, потом повернулся, рванул назад, проворно сел за руль и дал задний ход. Еще через минуту грузовичок развернулся и исчез в облаке пыли.

Минут десять, не больше.

Мило открыл переднюю дверь, вытащил завернутое в полиэтиленовый мешок тело Трипплхорна и отволок его к «мерседесу» Грейнджера. Загрузив труп в багажник, сел за руль, выехал на дорогу и свернул направо, к холмам. Где-то за спиной уже завывали полицейские сирены.

Хороший обрыв попался на глаза на шоссе 23, и как раз в этот момент зазвонил сотовый Трипплхорна. Номер не определился. После четвертого гудка Мило взял трубку и нажал «прием», но ничего не сказал.

— «Американец передал Лимасу…»

Мило знал, откуда фраза, однако сомневался, что точно помнит продолжение. Понизив голос, он прошептал:

— «Еще одну чашку кофе».

— Готово?

— Да.

— Оба?

— Да.

— Проблемы?

— Нет.

В трубке вздохнули.

— Хорошо. Можешь отдохнуть. Понадобишься — позвоню.

Мило дал отбой. Код был взят из «Шпиона, пришедшего с холода».

«Американец передал Лимасу еще одну чашку кофе и сказал: „Почему бы вам не пойти и поспать?“»

Если бы я мог, подумал он.
42 

Их было трое. Работали посменно. Один — немолодой, грузный, дежуривший по ночам, — носил усы, как будто и не слышал, что семидесятые давно закончились. Его она окрестила Джорджем. С шести утра до двух дня за домом наблюдал Джейк — неуклюжий, долговязый парень с лысиной на макушке, — у него на руле всегда лежала книжка. Третьим был Уилл — он заступил в понедельник после двух. Тогда-то она и вышла из дому и направилась к красному седану со стаканом лимонада. И тогда же узнала его настоящее имя.

Он наблюдал за ней через большущие, как у летчика, солнцезащитные очки и, когда понял, куда она идет, подтянулся, стащил с головы наушники — Тина вспомнила Мило и его айпод — и опустил стекло.

— Добрый день, — сказала она. — Вот, подумала, что вас тут, наверное, жажда замучила.

Он смутился.

— Я… э-э… нет, все в порядке.

— Да будет вам. — Она подмигнула. — И снимите эти очки, чтобы я видела ваши глаза. Тому, кто прячет глаза, доверять нельзя.

Он снял и заморгал от яркого света.

— Вообще-то нам не положено…

— Пожалуйста.

Она просунула в окно стакан, так что ему ничего не оставалось, как только принять угощение или оттолкнуть, рискуя облиться лимонадом.

Он воровато зыркнул по сторонам, словно опасаясь свидетелей.

— Спасибо.

Тина выпрямилась.

— А имя у вас есть?

— Роджер.

— Роджер, — повторила она. — Ну, мое вы, конечно, знаете.

Он смущенно кивнул.

— Вы только стакан потом принесите.

— Обязательно.

Когда Тина вернулась домой, лежавший на диване Мигель спросил, отчего она такая довольная.

Хотя Мило редко говорил о своей работе в бытность оперативником, время от времени с его губ срывались весьма примечательные высказывания. Однажды они смотрели по телевизору какой-то старый фильм, в котором два агента, половину картины палившие друг в друга, сидели в кафе и мирно обсуждали свою недавнюю войну.

— Не понимаю, — сказала Тина. — Почему он его не застрелит?

— Потому что теперь это уже никому не нужно, — ответил Мило. — Убив его, он ничего не выгадывает. Шпионы, когда не рвут друг другу глотку, могут при случае и потрепаться. Глядишь и узнаешь что-то полезное, что может пригодиться в будущем.

Не прошло и часа, как в дверь постучал Роджер. Открыла Ханна.

— Мой стакан? — удивилась она, снимая очки.

Он кивнул, и тут появилась Тина.

— Входите, Роджер.

— Не думаю, что…

— Вам ведь нужно убедиться, что я не сбежала?

Он замялся. Откашлялся.

— Не совсем так. Мы просто присматриваем, чтобы с вами ничего не случилось.

— Что? — спросила Ханна.

— Это уже забавно. — Тина постаралась улыбнуться. — Шучу, Роджер. Входите, там ведь жарко.

Понемногу разговорились. Тина налила еще лимонаду, и они устроились за столом в кухне, а родители оставили их одних. Допрос? Нет-нет, просто беседа. Тина призналась, что понятия не имеет о том, что происходит. И почему ей ничего не говорят? Роджер, хоть и взял лимонад, все еще мялся и отмалчивался.

— Я знаю, что она думает, — продолжала Тина. — Ваш босс, Джанет Симмонс. Сказала, что мой муж убийца. У меня такое в голове не укладывается. Зачем Мило убивать старого друга? — Она покачала головой. — Вы можете объяснить?

Роджер пожал плечами, как бы говоря, что для такого простого человека, как он, дело слишком запутанное.

— Послушайте, — сказал он наконец. — По-моему, ничего особенного не произошло. В том смысле, что какого-то большого конфликта нет. Спецагент Симмонс свое дело знает, опыта ей не занимать. Говорит, улики серьезные. А он еще и сбежал. — Словно защищаясь от дальнейших вопросов, Роджер выставил ладони. — Больше я ничего не знаю, договорились?

Он и впрямь ничего больше не знал — наивное лицо служило лучшим тому подтверждением. И злиться на Роджера бессмысленно — все равно что кричать в «Старбаксе» на кассира, когда претензии хочется предъявить отсутствующему менеджеру.

Что она могла сделать? Покорно ждать, когда Мило снова позвонит? В прошлый раз Тина обошлась с ним несправедливо и потом всю неделю корила себя. Где он? Жив ли?

Весточка прилетела во вторник. Сообщение пришло в виде большой почтовой рассылки, направленной для прикрытия по двадцати адресам. Тина догадалась об этом потому, что все прочие адреса содержали в себе небольшую неточность. Обратный адрес был ей не знаком: janestuk@yahoo.com.

FW: Барбекю по-техасски

Дорогие друзья,

По случаю девятнадцатилетия Дрю приглашаем вас на НАСТОЯЩЕЕ ТЕХАССКОЕ БАРБЕКЮ — у Лоретты, 6 вечера, четверг, 19 июля. Будет круто!

Джейн и Стю Ковальски

Сын Ковальски действительно учился со Стефани, но ему недавно исполнилось только семь. Тина тут же написала ответ с извинениями, объяснив, что уехала на несколько дней в Техас, и пообещав в качестве подарка «НАСТОЯЩИЙ техасский соус барбекю».

Был вторник, и часы показывали пять пополудни. Пора. Стефани играла с Ханной в «Горы и лестницы», Мигель снова сидел перед телевизором — смотрел финансовые новости. Тина позвенела его ключами.

— Можно взять «линкольн»? Хочу съездить за мороженым.

Он на секунду оторвался от телевизора и нахмурился.

— Мне с тобой прокатиться?

Тина покачала головой, чмокнула отца в щеку, наказала дочери не баловаться и пообещала скоро вернуться. Стефани выигрывала и отказываться от победы ради поездки не собиралась. Выходя, Тина положила сотовый на холодильник — она смотрела телевизор и знала, что спутники могут за несколько секунд установить ее местонахождение по сигналу телефона. Потом сняла с вешалки две куртки и сложила их так, что со стороны они походили на собранную для стирки одежду.

Улица накрыла горячей волной. Тина остановилась, прижав куртки к груди, потом прошла к бетонированной площадке, где стоял отцовский «линкольн» — Мигель менял машину каждый год, однако хранил верность марке. Возясь с замком, она краем глаза заметила у дома Шеффилдсов красный седан. Роджер сделал вид, что не смотрит на нее, но подался вперед — включить зажигание.

Вот черт!

Тина заставила себя успокоиться. Положила свернутые куртки на переднее сиденье, медленно проехала по улице и свернула на ведущее в город шоссе — красный седан не отставал, маяча в зеркальце заднего вида.

С шоссе Тина выехала на плазу и припарковалась возле прачечной «Ландромат». Седан пристроился неподалеку. Она вошла в прачечную, где влажный воздух кондиционера сражался с теплом от машин, сунула куртки в камеру, но монетку кидать не стала. Другие клиенты — их было немного — никакого внимания на нее не обратили. Тина села на свободный стул у окна и стала наблюдать за стоянкой.

Рано или поздно ему придется на что-то решиться. Ее он не видит, а пить захочется. Или сбегать в туалет. Надо только набраться терпения. Роджер не выдержал через сорок минут. Вышел из машины в своих жутких очках и потрусил к «7-11», расположенному по соседству с прачечной.

Вперед.

Тина выскочила из «Ландромата», оставив в машине куртки, метнулась к «линкольну» и вырвалась с парковки, едва не сбив какого-то велосипедиста. Вместо того чтобы мчаться к шоссе, она повернула вправо и остановилась за плазой, на проселочной дороге. Потом вышла и, подбежав к высокой, разрисованной граффити стене, выглянула из-за угла. Сердце колотилось как бешеное.

«Ландромат» и «7-11» были на дальней стороне плазы, но она все же увидела Роджера, вышедшего из магазина с большим красно-белым стаканом. Он остановился, огляделся — Тина отпрянула — и побежал к машине. Правда, уехал не сразу, наверное, звонил начальству — доложить о промашке и получить новые инструкции. Такие они все — без приказа никуда.

Потом седан совершил тот же, что и Тина, маневр, только повернул не вправо, а влево, к шоссе, и понесся назад, к дому ее родителей.

Ей хотелось плясать от радости. Тина Уивер провела Министерство национальной безопасности. Таким успехом могут похвастать немногие.

Она завела мотор, но тронулась не сразу — руки дрожали, и пришлось подождать. Восторг еще не выветрился, а его уже разбавлял страх. А если они решат сделать что-то с родителями? Или со Стефани? Смешно, конечно, ведь Тина хотела отделаться от них лишь ненадолго. А может, они расшифровали сообщение, поняли, что она задумала, и уже взяли Мигеля, Ханну и Стефани, чтобы заставить ее действовать по их указке?

Да или нет? С этим вопросом телевизор не справлялся.

Она ехала по проселку, мимо ветхих, обшарпанных домишек, возле которых не было не только газонов, но даже клочка травы, пусть даже бурой, выгоревшей. Лето выдалось засушливое, и некоторые дворики за металлической сеткой оград напоминали пылесборники. Через несколько минут Тина выехала на нормальную дорогу и повернула на север, к Бриггзу.

У выезда на хайвэй, на расчищенной от всего, кроме пыли, площадке расположилось загороженное щитами заведение под вывеской «Кухня Лоретты». Еще ребенком Тина бывала здесь с родителями и однажды, уже после замужества, притащила сюда Мило. «Настоящее техасское барбекю» — так она отрекомендовала скромную придорожную кафешку. Потом они приезжали сюда еще не раз, смываясь от родителей, чтобы угоститься жареной грудинкой и булочками с густым, острым соусом и потолковать о своем, обсудить планы на жизнь. Здесь они предавались мечтам, распределяя все заранее: в какой университет пойдет Стефани, куда они переедут, когда выиграют в лотерею и бросят работу, как назовут своего второго ребенка, сына, и какой у него будет характер. А потом врач сообщил неприятную, тяжелую новость: Мило бесплоден.

О том, кто посещает «Кухню Лоретты», можно было судить по теснившимся на стоянке пикапам и огромным фурам. Тина отыскала свободное местечко между двумя грузовиками, подождала до шести и, стараясь не дышать, прошла в зал.

Среди сидевших за легкими пластмассовыми столиками рабочих-строителей и водителей с замасленными руками мужа не оказалось, поэтому она подошла к окошку и попросила грудинку, булочки с соусом и ребрышки. Принявшая заказ розовощекая девушка взяла деньги и вручила ей номерок. Тина отыскала свободный столик и села, стараясь не обращать внимания на шумных, веселых, смеющихся мужчин. Некоторые из них поглядывали на нее весьма откровенно, но дружелюбно.

Она практически не спускала глаз с шоссе и пыльной стоянки за деревянными щитами, но так и не заметила его, пока он не очутился у нее за спиной и, коснувшись плеч, не прошептал:

— Это я.

Его щека оказалась вдруг рядом, и Тина повернулась и поцеловала его в губы. Некстати подоспели слезы, и они просто замерли на несколько секунд, обнявшись. Наконец Мило отступил, и Тина смогла разглядеть мужа. Он выглядел уставшим и похудевшим, под глазами проступили мешки.

— А я беспокоилась. Думала, тебя уже нет.

Мило поцеловал ее еще раз.

— Пока жив. — Он взглянул на стоянку. — Хвоста за тобой я не заметил. Как тебе удалось?

Она рассмеялась и погладила его по небритой щеке.

— Есть в запасе пара трюков.

— Двадцать седьмой! — крикнула девушка в окне раздачи.

— Это мы, — сказала Тина.

— Я возьму. — Он поднялся и тут же вернулся с подносом, на котором высилась горка еды.

— Где ты пропадал? — спросила она, когда он снова сел.

— Всего не перескажешь. Том умер.

— Что?! Том?..

Мило кивнул и, понизив голос, добавил:

— Его убили.

— Убили… Кто?

— Не важно.

— Как это не важно! Конечно важно! Ты его арестовал?

Вопрос прозвучал глупо, и Тина сама это поняла. Прожив несколько лет с человеком, работающим на Компанию, она практически ничего не знала о том, чем они там занимаются.

— Видишь ли… В общем, тот, который стрелял… мне пришлось его убить.

Тина зажмурилась — в нос ударил сделавшийся вдруг неприятным запах уксуса — и подумала, что ее сейчас вырвет.

— Он и тебя хотел убить? Тот…

— Да.

Тина открыла глаза и уставилась на мужа. Потом крепко, до боли, стиснула его руку, переполненная той дикой, всепоглощающей любовью, что накатывает вместе с желанием вцепиться в любимого зубами, съесть его, вобрать в себя целиком. Чувство это не приходило к ней давно, наверное, с их первых дней. У него была колючая, мокрая от слез щека. Чьих? Его? Нет — Мило никогда не плакал.

— Проблема в том, что все решат, будто это я убил Грейнджера. Я пока скрываюсь, но как только о его смерти станет известно, оставаться в этой стране будет слишком опасно.

Она взяла себя в руки. Отстранилась, но не убрала руки с его запястья.

— И что теперь?

— Последние два дня я только об этом и думаю, — сухо, по-деловому ответил он. — И, как ни крути, решения нет. Компания хочет моей смерти.

— Что? Почему?

— Не важно, — сказал он и, прежде чем она успела возразить, добавил: — Ты только знай, что, если я снова покажусь, меня тут же убьют.

Тина кивнула, изо всех пытаясь не растерять остатки самообладания, держась за его собранность, его логику, его рассудительность.

— Ты ведь хотел собрать какие-то доказательства. Ты их собрал?

— Не совсем.

Она снова кивнула, словно понимала, о чем речь, словно жила в его мире.

— Итак, Мило, какой будет ответ?

Он медленно вдохнул через нос. Посмотрел на еду, к которой так и не прикоснулся. И, словно обращаясь к подносу, проговорил:

— Исчезнуть. Всем троим. — Он остановил ее движением руки. — Подожди. Это не так трудно, как может показаться. Деньги у меня есть, отложены. Мы сменим имена, документы. Ты их получила?

— Да.

— Можно уехать в Европу. Я знаю людей в Берлине и Швейцарии. Все устроится, я об этом позабочусь. Поверь. Конечно, будет нелегко. Мы вряд ли сможем навещать твоих родителей, но они смогут приезжать к нам.

Хотя Мило и говорил медленно, Тина в какой-то момент поймала себя на том, что не понимает мужа. Час назад худшим, что она могла представить, было бы известие, что Мило ранен. Думая об этом, она только что в обморок не падала. А теперь он говорит, что они, как семья, должны исчезнуть с лица земли. Уж не ослышалась ли? Нет, не ослышалась — она поняла это по его лицу. И ответ пришел еще до того, как мозг успел все усвоить и предложить логическое решение:

— Нет, Мило.
43 

Слезы просочились после Свитуотера. Первые часы никаких слез не было, только щипало в глазах. Мило вряд ли смог бы сказать, из-за чего вдруг расплакался, что сломало задвижку. Может быть, виноват был огромный щит с рекламой страхования жизни — счастливая семья, по-видимому только что получившая полис уверенности в завтрашнем дне, одаряла проезжающих широкими голливудскими улыбками. Может быть. Не важно.

Впереди, пуская красного петуха по широкой, иссушенной техасской равнине, садилось солнце, когда ему открылась простая, но оглушающая истина: а ведь он не был готов к тому, что случилось. Туристы выживают только потому, что умеют предвидеть неожиданный исход того или иного события и, соответственно, подготовиться. Может быть, его оплошность означала, что он и не был никогда таким уж хорошим Туристом, потому что ему и в голову не приходило, что жена откажется исчезнуть вместе с ним.

Мило еще раз прошелся по ее аргументам. Поначалу речь шла только о Стефани.

«Нельзя вот так взять и сказать шестилетней девочке, что теперь у нее другое имя и что она вот-вот останется без всех своих друзей. Нельзя, Мило!»

А что лучше, остаться без друзей или лишиться отца? Он так и не спросил. Промолчал, потому что боялся услышать:

«Ну, у нее ведь есть еще Патрик».

Потом она все же согласилась, что проблема не только в дочери.

«Что я буду делать в Европе? Я даже по-испански едва говорю!»

Да, она его любит. Увидев, что убивает его отказом, принялась целовать колючие, воспаленные щеки, повторяя, что любит, любит, любит. Вопрос не в этом. Это даже и не вопрос. Да, любит, но это не значит, что она готова сломать дочери всю жизнь ради того, чтобы скитаться вместе с ним по миру и постоянно оглядываться — не целится ли в спину киллер.

«Разве это жизнь, Мило? Поставь себя на наше место».

Он и ставил. Представлял их со Стефани в «Евродиснейленде», где никто не помешает закончить оборванные каникулы, где не надо вздрагивать от нежданных звонков по сотовому, где те же развлечения, те же сладости, тот же смех. Просто у них будут другие имена. Лайонел, Лора и Келли.

Теперь он понял, что? пробило на слезы: осознание ее правоты. Смерть Грейнджера выбила Мило из колеи, превратила в отчаявшегося мечтателя, воображающего, что волшебный мир Диснея еще может принадлежать им.

Он слишком влюбился в свои фантазии, чтобы понимать, насколько они смешны.

И что теперь? Где он? В пустыне. Она вокруг, куда ни глянь — плоская, пустая. Семьи нет, единственный реальный союзник в Компании мертв, убит из-за его же глупости и недомыслия. И во всем мире остался только один союзник, тот, кому он так не хотел звонить, тот, чьих звонков всегда страшился.

В Хоббсе, у мексиканской границы, Мило остановился на заправке, соседствовавшей с магазином с шелушащимися белыми стенами и без кондиционера. Потная толстуха за прилавком разменяла деньги и указала на телефон в дальнем углу, рядом с консервированными супами. Он набрал номер, который запомнил тогда, в «Дисней уорлде», и опустил в приемник все свои четвертаки.

— Да? — произнес знакомый старческий голос.

— Это я.

— Михаил?

— Мне нужна твоя помощь, Евгений.
Часть 2 Туризм — это одна большая легенда Среда, 25 июля — понедельник, 30 июля, 2007 год 
1 

Теренс Альберт Фицхью стоял в кабинете на двадцатом втором этаже, принадлежавшем некогда Тому Грейнджеру. За высокими, до потолка, окнами открывался панорамный вид на небоскребы, и оттого казалось, что смотришь на городские джунгли. За жалюзи на противоположной стене трудились в своих закутках за тонкими перегородками молодые, бледные, тщедушные Турагенты — разбирались в донесениях Туристов, сортировали, отбраковывали и укладывали результаты своих трудов в аккуратные тонкие папочки, поступавшие затем в Лэнгли, где уже другие аналитики готовили на их основе собственные доклады и рекомендации для политиков.

И все эти Турагенты ненавидели его.

Ненавидели не его лично — Теренса Альберта Фицхью, ненавидели как воплощение некоей концепции. За время службы он побывал во многих офисах Компании по всему миру и знал, что между начальниками департаментов и их подчиненными возникает со временем подобие любви. Когда начальника выгоняют или убивают, чувство это постепенно рассеивается. Тем более это касается отделов, которые, как департамент Туризма, существуют невидимо для внешнего мира и сотрудники которых зависят от шефа в еще большей степени.

Чувства можно оставить на потом. Фицхью опустил жалюзи и подошел к компьютеру. Даже теперь, по прошествии недели, ему не удалось разобраться в том бардаке, что оставил после себя Грейнджер, потому что старик и сам не отличался организованностью и был одним из тех замшелых ветеранов холодной войны, которые слишком во многом зависят от своих секретарш и поддержание порядка доверяют им. Там, где за ними подчищать некому — как на рабочем столе компьютера, — собирается в итоге столько мусора, что сам черт ногу сломит. Впрочем, это касается и всего остального. Поначалу, впрочем, Фицхью решил, что с зачисткой справился неплохо. Трипплхорн получил соответствующее указание, и когда Фицхью позвонил, Турист подтвердил — правда, каким-то странным, тихим голосом, — что задание выполнил. Отлично.

Затем, уже прибыв на место, он обнаружил кровь в доме. И зачем Трипплхорну понадобилось убирать тело Уивера? В этом не было никакой надобности. На следующий день эксперты-криминалисты едва не довели его до инфаркта — оказалось, кровь не Уивера. Чья она, они еще не знали, но он знал.

По телефону отвечал не Трипплхорн, а Уивер.

И вот после такой недели отчаянных, неловких зачисток — чудо.

Фицхью подключился к сетевому серверу, ввел личный код и еще раз просмотрел утреннюю видеозапись, представлявшую собой наспех сделанный монтаж материалов, полученных с нескольких камер наблюдения. Начиналась она с привычной, обыденной сцены: усталые, спешащие на работу люди. Временной код внизу экрана показывал 9.38. Затем в толпе появилась голова, которую техник отметил стрелкой. Голова двигалась по противоположной стороне авеню Америк. Вот она остановилась и торопливо пересекла улицу в потоке желтых такси.

Картинка на мгновение пропала — переключение на вторую камеру, наблюдающую уже за их стороной улицы. К этому времени служба безопасности идентифицировала объект, и ее сотрудники в вестибюле заняли предусмотренные регламентом позиции. У входа в здание Уивер, похоже, засомневался. Остановился вдруг посреди тротуара, мешая пешеходам, повертел головой, словно забыл, где север, а где юг, потом все же продолжил путь к двери.

Теперь его перехватила третья камера. Установленная на приличной высоте, она позволяла видеть весь вестибюль. У входа Уивера поджидал здоровяк Лоуренс, возле пальмы расположился второй охранник, еще двое укрылись в коридорчике за лифтом.

Едва Уивер вошел, как Лоуренс шагнул к нему. Сначала все шло хорошо. Они вполне миролюбиво перекинулись парой фраз, но тут на сцену выступили остальные трое. Увидев их, Уивер занервничал, даже запаниковал. По крайней мере, только так Фицхью мог объяснить тот факт, что он вдруг круто развернулся и бросился к выходу. Лоуренс оказался на высоте и успел схватить его за локоть. Уивер ударил охранника в челюсть, однако помощь уже подоспела.

Сцена получилась на удивление тихая, слышались только возня да сопение и еще изумленный вздох оставшейся за кадром Глории Мартинес. Когда все поднялись, Мило был уже в наручниках, и его повели к лифту.

Странно, но он улыбался и даже подмигнул Глории. А еще произнес пару слов, которые не уловили микрофоны. Позднее охранники доложили, что сказал Уивер: «Туризм — это жестко». Каков наглец.

Впрочем, к тому моменту когда Мило доставили в камеру на девятнадцатом этаже, ему было уже не до шуток.

— Почему ты его убил?

Фицхью начал партию с этого вопроса. Сразу показать, что к чему, установить правила и ждать. А следующий ход будет зависеть от того, что скажет Уивер.

Мило — руки у него были по-прежнему скованы за спиной — недоуменно моргнул.

— Кого?

— Тома, черт возьми! Тома Грейнджера!

Пауза. В этот миг тишины Фицхью понял, что не представляет, какой ответ даст Уивер. Тот наконец пожал плечами.

— Том приказал убить Энджелу Йейтс. Выставил ее предательницей, а потом убил. Лгал вам и мне. Лгал Компании, — Мило подумал и добавил: — Потому что я любил его, а он меня использовал.

Получается, Уивер убил Трипплхорна, а потом застрелил Тома Грейнджера? Если так, то Фицхью мог, по крайней мере, перевести дыхание — повеяло свежестью.

— Мне наплевать, что ты о нем думал. Грейнджер был ветераном ЦРУ и твоим непосредственным начальником. Ты убил его, Уивер. И что я, по-твоему, должен думать? Теперь я твой начальник — стоит ли мне ожидать чего-то подобного? Может, ты и меня пристрелишь, если я чем-то тебе не понравлюсь?

Впрочем, время для вопросов еще не пришло, а потому он с деланым огорчением объявил, что спешит на совещание.

— Реорганизация. Реструктуризация. Подтирай тут за вами. — Выходя, он шепнул Лоуренсу: — Раздеть и в черную яму.

В переводе на общепонятный язык это означало раздеть человека догола, дать ему освоиться, привыкнуть к наготе и примерно через час выключить свет.

Темнота дезориентирует, но сама по себе не страшна. Просто темнота. «Яма» будет потом, когда охранники в инфракрасных очках возьмутся за него всерьез, работая по двое, при необходимости посменно. Ни лучика света, только вылетающие из мрака невидимые кулаки.

Когда теряется ощущение времени, когда вокруг тьма, когда человека молотят, как боксерскую грушу, у него очень скоро остается только одно желание: чтобы его перевели в комнату, где есть свет и где он все-все расскажет.

Фицхью прочитал отчет Эйннера, представленный после их поездок в Париж и Женеву. Вопреки ожиданиям — как-никак он пострадал от Уивера, — Эйннер утверждал, что Мило не причастен к смерти Энджелы Йейтс. «У него была возможность подменить таблетки, но не было мотива. Как выяснилось, он хочет найти ее убийцу даже сильнее, чем я».

К отчету Туриста Фицхью сделал короткую приписку «бредовый домысел», после чего впечатал свои инициалы и дату.

В начале пятого в дверь постучали.

— Да? Войдите.

Дверь открыла специальный агент Джанет Симмонс.

Фицхью постарался не выдать раздражения. И снова, как и при первой встрече, подумал, что она производила бы приятное впечатление, если бы не так сильно стремилась к противоположному. Темные волосы сурово убраны назад, темно-синий костюм, чересчур свободные слаксы — Фицхью называл такие лесбиянскими.

— А я думал, вы еще в Вашингтоне.

— У вас Уивер, — ответила она, убирая руки за спину.

Фицхью откинулся на спинку кресла — интересно, ей-то откуда известно?

— Да, он сам к нам пришел. Явился к центральному входу.

— Где он сейчас?

— Парой этажей ниже. С ним работают. Мы пока ничего не спрашивали, но он уже признался в убийстве Тома Грейнджера.

— Причины?

— Приступ злости. Решил, что Грейнджер его использовал. Предал.

Она подошла к свободному стулу, положила руку на спинку, но садиться не стала.

— Я хочу поговорить с ним.

— Конечно.

— И как можно скорее.

Фицхью покачал головой, всем видом давая понять, что он далеко не так прост, как может кому-то показаться.

— Как только представится возможность. В этом я могу вас уверить. Но не сегодня. Сегодня никак не получится. Завтра с ним весь день буду разговаривать я. Сами понимаете, вопросы безопасности.

Симмонс все-таки села, скользнув одним глазом по панораме за окном и уставившись вторым на хозяина кабинета.

— Знаете, если понадобится, я ведь могу и власть употребить. Понимаете? Как-никак он убил Тома Грейнджера на американской территории.

— Грейнджер служил у нас, а не у вас.

— Это значения не имеет.

Фицхью сел поудобнее.

— Вы так держитесь, Джанет, будто Уивер — ваше орудие мести. А он всего лишь продажный служащий.

— Три убийства за месяц — Тигр, Йейтс и Грейнджер. Не многовато ли для продажного служащего?

— Вы ведь не думаете, что их всех убил он?

— Я составлю мнение, когда поговорю с ним.

Фицхью облизал губы.

— Вот что я вам скажу, Джанет. Дайте нам поработать с ним еще один день без постороннего вмешательства. Послезавтра, в пятницу, я разрешу вам присутствовать на допросах. — Он поднял три пальца. — Слово скаута.

Симмонс ненадолго задумалась, как будто еще могла выбирать.

— Хорошо, послезавтра. Но кое-что мне нужно сегодня.

— И что же?

— Личное дело Уивера. Не то, что в открытом доступе, а то, что хранится у вас.

— Боюсь, быстро не получится, и мне…

— Перестаньте, Теренс. Я не собираюсь ждать, пока вы перепрячете его или уберете все самое пикантное. Раз уж мне предлагается потерпеть один день, я бы хотела занять этот день интересным чтением.

Он поджал губы.

— А вот агрессивность здесь совсем ни к чему. У нас обоих одна цель. Кто-то убивает моих людей, и я хочу, чтобы он до конца жизни смотрел на мир через решетку.

— Рада, что мы в этом согласны, — сказала она, хотя никаких следов радости на ее лице Фицхью не заметил. — И мне нужно личное дело.

— Но хотя бы десять минут подождать вы можете?

— Это — могу.

— Тогда, пожалуйста, в приемной. Я пришлю его туда.

— А что жена? — поинтересовалась, поднимаясь, Джанет. — С ней вы уже поговорили?

— Коротко. В Остине. И уже после того, как Уивер вышел на контакт. Она об этом ничего не знает, и мы досаждать ей больше не хотим — миссис Уивер и без того пришлось нелегко.

— Понятно.

Не протянув на прощанье руки, она повернулась, вышла из кабинета и промаршировала между закутками в своих лесбиянских слаксах, провожаемая взглядом Фицхью.

Он поднял трубку телефона, набрал 49 и, услышав по-военному четкий ответ охранника, бросил отрывисто:

— Имя.

— Стивен Норрис, сэр.

— Слушайте меня внимательно, Норрис. Слушаете?

— Так точно. Сэр.

— Если вы еще раз пропустите кого-то из этого чертова МНБ, не получив моего разрешения, ваша служба здесь закончится. Отправитесь охранять наше посольство в Багдаде, а вместо бронежилета получите футболку с портретом Буша. Все ясно?
2 

Номер она сняла на двадцать третьем этаже отеля «Хайатт», над Грэнд-сентрал. Как и любое помещение, в котором работала Джанет Симмонс, комната быстро превратилась, грубо говоря, в свинарник. Она не любила гостиничные одеяла и сразу сбросила их на пол. Туда же отправились дополнительные подушки — ей вполне хватало одной, — меню обслуживания, алфавитный каталог предоставляемых гостям услуг и то «лишнее», что занимало прикроватные столики. Только избавившись от всего, что отвлекало, Джанет уселась наконец на кровати, включила лэптоп и открыла новый вордовский документ, чтобы перенести мысли в слова.

Джанет Симмонс не нравился Теренс Фицхью. Было что-то неприятное в том, как его взгляд оценивающе описывал контуры ее бюста. Но не только это. Ее бесило то, как он сочувственно хмурился, словно все, что она говорила, было для него крайне огорчительной новостью. Театр да и только. Когда она после убийства Энджелы Йейтс ворвалась в его вашингтонский кабинет, он встретил ее точно так же, будто давая понять: этим расследованием буду руководить я. Можете быть уверены.

После такого приема Джанет ничего, в общем-то, и не ждала, а потому немало удивилась, когда на следующий день в ее офис на Мюррей-лейн, 245, доставили пакет, содержавший слегка подредактированный анонимный отчет о видеонаблюдении за Энджелой Йейтс. Там-то она и обнаружила то, что искала: в 11.38 вечера в квартиру Йейтс вошел Мило Уивер. Наблюдение было приостановлено без объяснения причин (надо отметить, что и установлено оно было также без каких-либо обоснований). К тому времени, когда камеры снова включились, Уивер уже ушел. Примерно через час Йейтс умерла от передозировки. Удобный момент и единственный подозреваемый. Мило Уивер.

Позднее, уже в «Дисней уорлде», она увидела его испуганную, но строптивую супругу и сонную дочурку, явно не ожидавших появления людей с оружием. Только вот самого Мило застать не удалось. Выяснилось, что его предупредил Грейнджер.

Еще через неделю Грейнджер был убит в Нью-Джерси. Место преступления выглядело весьма странно. Обведенный мелом контур тела Грейнджера во дворе в общую картину вписывался, но вот три разбитых снаружи окна… А кровь неустановленного лица у ступенек, перед дверью? А семь выпущенных из «ЗИГ-Зауэра» пуль в самих ступеньках? Никто не дал никакого объяснения, хотя Симмонс и так все поняла: возле дома был третий. Фицхью старательно изображал недоумение и растерянность.

А потом случился Остин, где находившаяся под наблюдением Тина исчезла внезапно из поля зрения на целых три часа. Когда Роджер Сэмсон попросил объяснений, Тина призналась: Мило хотел, чтобы они с дочерью сбежали за границу, и что она отказалась. Уивер снова пропал, и Джанет уже не надеялась увидеть его вновь, но тут позвонил Мэтью, информатор МНБ в ультрасекретном отделе ЦРУ под названием «Туризм», и сообщил потрясающую новость.

Почему Мило сдался?

Джанет вскрыла пакет, который передала ей Глория Мартинес, и открыла досье.

Мило Уивер родился 21 июня 1970 года в городе Роли, штат Северная Каролина. Родители: Вильма и Теодор (Тео) Уиверы. В октябре 1985-го, как сообщала вырезка из местной газеты «Ньюс&Обсервер», «на трассе I-40 произошла дорожная авария, когда на выезде из Моррисвиля пьяный водитель допустил лобовое столкновение с шедшим навстречу автомобилем». Водитель, Дэвид Саммерс, погиб, как и находившиеся во второй машине Вильма и Теодор Уиверы. В живых остался только их сын Мило.

Джанет перепечатала основные факты в свой новый документ.

Далее сообщалось, что в пятнадцатилетнем возрасте Мило Уивер попал в приют для мальчиков Св. Кристофера в городке Оксфорд, Северная Каролина. Джанет насторожило отсутствие каких-либо документов того времени, но приложенная следом еще одна газетная вырезка объясняла данный факт тем, что через год после того, как Мило покинул Северную Каролину, случившийся в приюте пожар уничтожил весь архив.

Стипендия позволила Уиверу поступить в университет Лок-Хейвена, скромное учебное заведение в сонном, затерянном в горах пенсильванском городишке. За годы учебы Мило зарекомендовал себя «не склонным к прилежанию» студентом, подозревавшимся местной полицией в употреблении наркотиков. Отмечалось, что он «часто посещал некий дом на перекрестке Уэст-Черч и Четвертой улицы, где регулярно устраивались вечеринки с марихуаной». Поступив в университет как «неопределившийся», он к концу первого года выбрал в качестве специализации «международные отношения».

Будучи весьма скромным по размерам, Лок-Хейвен славился тем, что активно развивал программу студенческого обмена, занимая по этому направлению первое место на Восточном побережье. Осенью 1990-го, на третьем году учебы, Мило отправился в Англию, в Плимут, где продолжил занятия в колледже Св. Марка и Св. Иоанна. В первых отчетах ЦРУ отмечалось, что Мило Уивер быстро обзавелся друзьями, главным образом из Брайтона, принимавшими активное участие в политической деятельности тамошних социалистов. Молодые люди хотя и называли себя лейбористами, больше склонялись к «экоанархизму» — термин, отметила для себя Симмонс, вошел в широкий обиход лишь спустя десятилетие. «Идеалы указанной группировки ему чужды, но желание принять участие в чем-то масштабном и значительном определяет едва ли не все его предприятия. Он бойко говорит по-русски и отлично по-французски».

Впервые ЦРУ вышло на контакт с Мило во время его поездки в Лондон в конце 1990-го, примерно за месяц до запланированного возвращения в Пенсильванию. Внедренный в студенческую среду агент МИ-5 — «Эбигейл» — пригласила его в клуб «Марки» на Чаринг-Кросс, где, улучив момент, познакомила с шефом лондонского филиала, проходившим в отчетах под кодовым именем «Стэн».

Судя по тому, что вторая встреча была назначена уже в Плимуте, Уивер произвел благоприятное впечатление. Мило забросил учебу, а так как срок его британской визы истек, ушел в подполье, присоединившись к друзьям-анархистам.

Вербовка прошла на удивление быстро, и Симмонс не преминула отметить данный факт в своем документе. Что касается первого задания, то никаких деталей в досье не было; имелась лишь отсылка к файлу WT-2569-A-91. Так или иначе, участие Мило в операции продолжалось недолго, потому что уже в марте его внесли в платежную ведомость ЦРУ и направили в округ Перкиманс, Северная Каролина, где он прошел четырехмесячные курсы в «Пойнте», тренировочной школе Компании, не столь известной, как знаменитая «Ферма», но имеющей столь же высокий статус.

Мило направили в Лондон, где он работал (судя по отчетам, дважды) с Энджелой Йейтс, еще одной скиталицей, принятой в большую семью Компании. Автор одного донесения предполагал, что они были любовниками, в другом отчете утверждалось, что Йейтс — лесбиянка.

В британской столице Мило Уивер начал внедряться в сообщество русских экспатриантов, и, хотя материалы оперативных дел хранились в каком-то другом месте, Симмонс смогла в общих чертах проследить его дальнейшую карьеру. Он общался с самыми разными людьми, от дипломатов до мелких уголовников, но задача перед ним, похоже, ставилась двойная: собирать информацию о набирающей силу русской мафии, боровшейся за свое место в криминальном мире Лондона, и раскрывать шпионов, которых Москва время от времени засылала в Великобританию.

Работа с уголовными элементами шла неплохо — в первый же год представленная им информация привела к двум крупным арестам, — но в чем Мило преуспел по-настоящему, так это в поимке шпионов. В его распоряжении было три источника из аппарата русской разведки: Денис, Франка и Тадеуш. Всего лишь за два года Мило раскрыл пятнадцать агентов-нелегалов и перетянул на свою сторону еще двенадцать, согласившихся вести двойную игру.

В январе 1994-го тон отчетов начал меняться, в них все чаще отмечалось его увлечение спиртным и женщинами (к Энджеле Йейтс это, по-видимому, не относилось), высказывалось подозрение, что Мило и сам стал двойным агентом и снабжает информацией своего же информатора Тадеуша. Через шесть месяцев его уволили, виза была аннулирована, а ему самому выписали билет домой.

Так завершилась первая стадия карьеры Мило Уивера. Вторая документально подтвержденная стадия началась семь лет спустя, в 2001-м, через месяц после падения башен-близнецов, когда Уивера официально приняли на работу в департамент Тома Грейнджера, теперь уже в должности «инспектора» с весьма туманно обозначенными функциями. Период в семь лет, с 1994-го по 2001-й, как будто выпал из жизни.

Джанет Симмонс, разумеется, знала, что это означает. Увольнение, как и все ему предшествовавшее, было игрой, и все эти годы Мило занимался нелегальными операциями под прикрытием, работал под началом Тома Грейнджера, возглавлявшего сверхсекретный отдел ЦРУ. Другими словами, Мило Уивер был Туристом.

Итак, прекрасная карьера. Оперативник — агент-нелегал — администратор. Возможно, она нашла бы ответы на свои вопросы в тех выпавших семи годах, но их покрывала непроницаемая завеса тайны. Надавить на Фицхью, намекнув, что ей известно о существовании отдела Туризма, Джанет не могла из-за опасения скомпрометировать Мэтью.

Она неуверенно закрыла досье. Что-то было не так. Что-то в прочитанном зацепило внимание. Что? Она торопливо пролистала страницы назад. Так. Детство в Роли. Отчет о годах, проведенных Мило в приюте Святого Кристофера в Оксфорде, Северная Каролина. Затем еще два года в весьма либеральном художественном колледже в Пенсильвании. А вот и отчет Эбигейл: «Он бойко говорит по-русски и отлично по-французски».

Джанет взяла сотовый, набрала номер и уже через секунду услышала ворчливый, недовольный голос Джорджа Орбака:

— Что еще?

Она взглянула на часы — почти одиннадцать.

— Ты дома?

Зевок.

— В офисе. Похоже, отключился.

— У меня для тебя кое-что есть.

— Помимо спокойной ночи?

— Записывай. — Она продиктовала данные из отчетов о детстве Мило Уивера. — Выясни, жив еще кто-то из Уиверов. Здесь говорится, что они все умерли, но всякое бывает. Я хочу поговорить хоть с кем-нибудь.

— Не слишком ли глубоко копаем?

— В досье говорится, что через пять лет после смерти родителей он бегло говорил по-русски. Скажи мне, Джордж, как сирота из Северной Каролины ухитрился так хорошо выучить чужой язык?

— Ну, посещал курсы…

— В общем, ты проверь, ладно? И заодно посмотри, нет ли у нас кого-то из приюта Святого Кристофера.

— Сделаю.

— Спасибо, — Симмонс дала отбой и тут же набрала другой номер.

Несмотря на позднее время, Тина Уивер, похоже, не спала, в комнате работал телевизор.

— Да?

— Здравствуйте, миссис Уивер. Это Джанет Симмонс.

Пауза. Затем:

— Добрый вечер.

— Послушайте, я понимаю, что у нас с вами не заладилось…

— Понимаете?

— Я знаю, что Роджер разговаривал с вами в Остине. Надеюсь, он вел себя корректно.

— Роджер просто душечка.

— Я хотела бы поговорить с вами кое о чем. Завтра вас устроит?

Снова пауза.

— Хотите, чтобы я помогла вам выследить мужа?

Не знает, подумала Симмонс.

— Я хочу, чтобы вы помогли мне установить истину.

— И что вас интересует?

— Вы ведь хорошо знаете прошлое Мило?

Ее «да» прозвучало не очень уверенно.

— Из его родственников кто-то еще жив?

— Если кто и жив, Мило о таких не знает, — ответила Тина и издала какой-то странный звук, как будто подавилась.

— Тина? Вы в порядке?

— Да, — выдохнула она. — Просто икота.

— Выпейте воды. Поговорим завтра, хорошо? Ничего, если утром? Где-то в десять, в половине одиннадцатого?

— Ладно, — сказала Тина и положила трубку.
3 

Утром штатный водитель забрал Фицхью от отеля «Мансфилд» и высадил в половине десятого на авеню Америк. Расположившись за столом, он первым делом снял трубку и набрал номер.

— Джон?

— Так точно, сэр, — ответил бесстрастный голос.

— Будьте добры, спуститесь в пятую комнату и поработайте с нашим клиентом до моего прихода. Буду не позже чем через час.

— Лицо?

— Нет, лицо не трогать.

— Есть, сэр.

Фицхью положил трубку, проверил почту и, воспользовавшись логином и паролем Грейнджера, подключился к Некселу. Сообщение было одно, от Сэла, «крота» Компании в Министерстве безопасности.

Дж. Симмонс без предупреждения отправилась в ДТ.

— Спасибо, — сказал он компьютеру.

Толк от сообщения был бы, если бы оно пришло до вчерашнего, заставшего его врасплох, появления Симмонс. Если Сэл и дальше собирается работать так же, на рождественские бонусы ему лучше не рассчитывать.

На столе его внимания ждала настоящая почта. В стопке писем обнаружился адресованный Грейнджеру толстый конверт со штемпелем Денвера. Служба безопасности уже проверила марки, так что Фицхью вскрыл его без опасений. Внутри обнаружился паспорт цвета кирпича. Осторожно, ногтем Фицхью открыл документ — с фотографии на него смотрел Мило Уивер. Страдальческий взгляд и вытянутый подбородок придавали ему сходство с узником ГУЛАГа. Под фотографией стояло имя: Михаил Евгеньевич Власов.

— Чтоб меня… — прошептал Фицхью.

Он встал, подошел к двери, открыл и пальцем поманил одного из Турагентов. Когда Турагент закрыл за собой дверь, Фицхью, нахмурившись, пощелкал пальцами, как будто запамятовал его имя.

— Гарольд Линч, — подсказал аналитик, молодой человек лет двадцати пяти с влажными от пота блондинистыми волосами.

— Точно. Слушай меня, Гарри. У нас появился новый след. Похоже, Мило Уивер — русский «крот».

Лицо аналитика выразило полное недоверие, но Фицхью уже развивал тему.

— Нужно выяснить, когда он мог выйти на контакт с ФСБ. Проверить, не было ли связей с известными нам русскими шпионами. Возьми. — Он протянул конверт и паспорт. — Пусть этим займутся специалисты. Я хочу знать, кто это послал, какого он роста и какое у него любимое блюдо.

Линч озадаченно смотрел на паспорт — похоже, столь резкий поворот дела немало его озадачил.

— Все, ступай.

В любом случае, кто бы его ни послал, паспорт был настоящим подарком с небес. Еще до начала допроса Фицхью получил серьезное оружие. Убийство и государственная измена. От одного обвинения Мило еще мог отбиться, но от двух…

Новость была столь хороша, что он решил поделиться ею с Джанет Симмонс. Секретарша, плотная женщина в розовом, разыскала и набрала ее номер. После второго гудка в трубке прозвучало:

— Симмонс.

— Ни за что не отгадаете, что у меня сегодня появилось.

— Не стану и гадать.

— Русский паспорт на имя Мило Уивера.

Симмонс ответила не сразу, и паузу заполнил дорожный шум — она куда-то ехала.

— И что это ему дает? Двойное гражданство?

Он ожидал от нее большего энтузиазма.

— Я бы сказал, это подтверждает версию о двойном агенте.

— Паспорт выписан на его имя?

— Нет. На имя Михаила Евгеньевича Власова.

Снова пауза.

— Кто прислал?

— Не указано. Мы сейчас этим занимаемся.

— Спасибо за информацию, Теренс. Передайте привет Мило.

В половине одиннадцатого Фицхью, воспользовавшись собственной карточкой-ключом, спустился на лифте на девятнадцатый этаж с длинными коридорами и парными дверьми. Одна вела в камеру, другая в диспетчерскую, заставленную камерами, мониторами и записывающим оборудованием. С тонкой серой папкой в руке он вошел в диспетчерскую камеры номер пять.

Макс, сильно пьющий отставной агент, сидел, похрустывая чипсами, перед мониторами, на которых кричал и катался по полу голый Мило Уивер. Кричал он каждый раз, когда через него пропускали электрический ток. Крики отдавались в крохотном помещении неприятным, каким-то дребезжащим эхом.

Невысокий, худощавый мужчина в забрызганном кровью белом фартуке делал свою работу молча. Звали его Джон. Один из охранников — на руках у него были резиновые перчатки — держал Мило за плечи, другой, чернокожий здоровяк, стоял у стены, утирая рот и глядя в сторону.

— Что это он, черт возьми, делает? — спросил Фицхью.

Макс вытряхнул на ладонь еще чипсов.

— Не удержал завтрак. Вон оно, под ногами.

— Господи. Убери его оттуда.

— Что, прямо сейчас?

— Да, прямо сейчас!

Макс приложил к уху наушник, пробежал пальцами по клавиатуре и сказал:

— Лоуренс.

Чернокожий выпрямился и прижал к уху палец.

— Выходи.

Лоуренс медленно направился к двери под крики Уивера. Фицхью встретил охранника в коридоре и, хотя Лоуренс был на голову выше, ткнул его пальцем в грудь.

— Увижу такое еще раз, вылетишь. Понял?

Лоуренс отвел налитые кровью глаза и кивнул.

— Возвращайся в вестибюль и пришли кого-нибудь покрепче. Не бабу, а парня с яйцами.

Еще раз кивнув, охранник поплелся к лифту.

Макс уже предупредил Джона, так что когда Фицхью вошел в камеру, Мило сидел на корточках у стены. Кровь сочилась из нескольких мест на груди, ногах, в области паха. Второй охранник стоял, вытянувшись, у противоположной стены. Джон укладывал электроды. Мило расплакался.

— Позор. — Фицхью постучал его папкой по локтю и, отступив, скрестил руки на груди. — Загубить такую карьеру. И из-за чего? Из-за желания отомстить. На мой взгляд, полная чушь. — Он опустился на корточки, посмотрел в покрасневшие глаза Мило и раскрыл папку. — Так вот как Мило Уивер защищает свое честное имя? — Он постучал пальцем по большой цветной фотографии — Том Грейнджер у ступенек своего дома на озере Хопатконг. За этой фотографией последовали другие: панорамные снимки, демонстрировавшие положение тела — в пяти ярдах от ступенек; крупным планом — входные отверстия в плече и на лбу. Две мягкие пули, оставившие на выходе развороченные раны и изуродованное тело Томаса Грейнджера.

Слезы потекли обильнее, и Мило, покачнувшись, завалился на пол.

— Вот еще плакса, — Фицхью выпрямился.

Все в маленькой белой комнате ждали. Мило глубоко вздохнул несколько раз, взял себя в руки, вытер глаза и нос и кое-как поднялся.

— Ты мне все расскажешь, — сказал Фицхью.

— Знаю, — ответил Мило.
4 

За Ист-Ривер, в Бруклине, скорость пришлось сбросить — движение здесь сильно замедлилось, приходилось то и дело притормаживать и даже останавливаться из-за выскакивающих перед машиной пешеходов, особенно детей. Специальный агент Джанет Симмонс кляла всех и каждого. Ох, уж эти людишки — несутся куда глаза глядят, как будто уж им-то поперек дороги никто и ничто не встанет. Никто и ничто — ни автомобили, ни перекрестный огонь, ни маньяки, ни скрытые от посторонних глаз махинации секретных служб, которые могут запросто перепутать тебя с кем-то и упрятать в клетку, а то и просто пустить по ошибке пулю в голову.

Припарковалась она на Проспект-авеню, неподалеку его пересечения с Гарфилд-стрит. Припарковалась с таким расчетом, чтобы ее машину не было видно из окна кабинета Фицхью.

Она, конечно, пошумела в этом кабинете, хотя, сказать по правде, никаких реальных рычагов воздействия на Теренса Фицхью в деле Мило Уивера у нее не было. Да, он убил Тома Грейнджера на американской территории, но и убийца, и жертва служили в ЦРУ, которое, в соответствии с законом, и занималось расследованием.

Так почему бы не отступиться? Что ей нужно? Она и сама не знала ответа. Возможно, зацепило убийство Энджелы Йейтс. Успешная женщина, столь многого достигшая в профессии почти исключительно мужской, погибла от руки человека, которого она, Джанет Симмонс, упустила в Теннесси. Означало ли это, что она несет ответственность за смерть Энджелы Йейтс? Может быть, и нет. Тем не менее Джанет чувствовала себя виноватой.

Это нелепое чувство ответственности висело над ней черной тучей чуть ли не всю жизнь, хотя штатный психотерапевт в министерстве, тощая, бледная девчонка с нервными, неуклюжими движениями и манерами девственницы, неизменно ее поправляла. Проблема не в том, что Джанет Симмонс ответственна за всех, кто встретился ей на жизненном пути, а в том, что Джанет Симмонс думает, что может быть ответственной за них.

— Вы полагаете, — твердила девчонка, — что можете контролировать все и всех. Серьезная ошибка в восприятии мира.

— То есть вы хотите сказать, что у меня пунктик насчет контроля? — рассмеялась Симмонс.

А девчонка крепче, чем можно было предположить.

— Нет, Джанет, я хочу сказать, что вы — мегаломан. Другими словами, у вас мания величия.

Так что ее желание исправить совершенное Мило Уивером зло не имело ничего общего ни со стремлением к справедливости, ни с сочувствием, ни с любовью к людям, ни даже с борьбой за равенство прав мужчин и женщин. Но это еще не означало, что ее действия не были благородны сами по себе — с таким выводом не спорила даже девчонка-психотерапевт.

Однако на протяжении нескольких недель это ее благородное желание сдерживалось отсутствием веских доказательств. Она могла доказать, что у Мило были возможности для совершения убийств, но не могла представить убедительных мотивов.

Дом Уиверов стоял в ряду ему подобных городских особняков, хотя и выглядел чуть более обветшалым. Входная дверь была открыта, и Симмонс поднялась по ступенькам, не став никого беспокоить. На третьем этаже она позвонила.

Сначала ничего, потом мягкие шаги босых ног по дереву. «Глазок» потемнел.

— Тина? — Симмонс поднесла к «глазку» развернутое удостоверение. — Это Джанет. Я могу отнять у вас несколько минут?

Звякнула цепочка. Дверь открылась — перед ней стояла Тина Уивер, босоногая, в свободных слаксах и футболке. Без лифчика. Выглядела она точно так же, как при их первой встрече в «Дисней уорлде», только более уставшей.

— Может, я не вовремя?

При виде гостьи Тина как будто понурилась.

— Даже не знаю, нужно ли мне с вами разговаривать. Это ведь вы за ним гоняетесь.

— Я полагаю, что ваш муж убил двух человек. Может быть, трех. Вы что, ждете, что я просто махну рукой — мол, ладно, чего не бывает?

Тина пожала плечами.

— Вы знаете, что он вернулся?

Тина не спросила, ни когда, ни куда, — только моргнула.

— Да, сдался сам. Сейчас он в манхэттенском офисе.

— У него все хорошо?

— У него большие проблемы, но он здоров. Можно войти?

Тина как будто и не слышала — она уже повернулась и пошла по коридору к гостиной, оставив дверь открытой. Джанет последовала за ней в комнату с низким потолком, большим, но старомодным телевизором с плоским экраном и дешевой мебелью. Тина опустилась на диван и, подтянув колени к подбородку, выжидающе смотрела на гостью.

— Стефани в школе?

— Сейчас летние каникулы, агент Симмонс. За ней присматривают.

— А вам на работу не надо?

— Как вам сказать, — Тина смахнула что-то с руки. — Директор библиотеки может позволить себе гибкий график.

— Библиотека «Эйвери». Серьезно.

Судя по выражению лица, Тина сильно сомневалась, что такая должность может произвести на кого-либо серьезное впечатление.

— Вы вроде бы собирались о чем-то спрашивать? Задавайте свои вопросы. Отвечать я умею — у меня хорошая практика.

— В последнее время?

— На прошлой неделе приходили двое из Компании. Вот здесь, в этой самой комнате, и сидели.

— Я не знала.

— У вас, ребята, похоже, проблемы с межведомственной коммуникацией.

Симмонс покачала головой.

— Спецслужбы — как ревнивые супруги. Но мы все же обмениваемся информацией. — Она улыбнулась, чтобы скрыть раздражение — Фицхью, будь он неладен, прислал своих людей, а ей ни слова. — Дело в том, Тина, что расследование идет сейчас на разных уровнях, и мы надеемся, что сумеем понять, как эти уровни контактируют.

Тина снова моргнула.

— На каких это разных уровнях?

— Ну, например, как я уже говорила, убийства. Одно подтвержденное, с ним уже ясно, а еще два предстоит доказать.

— Подтвержденное? Как?

— Мило сознался в убийстве Тома Грейнджера.

Симмонс приготовилась к взрыву эмоций, однако никакого взрыва не последовало. Глаза у нее, конечно, покраснели и повлажнели от слез. Она даже всхлипнула тихонько.

— Послушайте, мне очень жаль, но…

— Тома? — зло бросила Тина. — Мило убил Тома Грейнджера? Нет. — Она покачала головой. — С какой стати? Том — крестный Стефани!

Тина поплакала еще немножко, потом подняла голову.

— Что он говорит?

— Что?

— Мило. Вы сказали, что он сознался. Как он это объяснил?

Симмонс замялась.

— Ну, видите ли, Мило утверждает, что Том использовал его и что он в порыве гнева…

Тина вытерла глаза. Теперь она выглядела какой-то странно спокойной.

— В порыве гнева?

— Да.

— У Мило не бывает порывов гнева. Он не тот человек.

— Знаете, понять, какой человек на самом деле, бывает очень трудно.

Тина широко улыбнулась, но голос остался прежним, неприязненно-настороженным.

— Не надо читать мне лекции, агент Симмонс. Поживите с мужчиной шесть лет, поднимите вместе с ним ребенка, и вы получите о нем прекрасное представление.

— Ладно. Беру свои слова обратно, — согласилась Джанет. — Тогда скажите мне сами, почему Мило мог убить Тома Грейнджера.

— По-моему, есть только две причины, — проговорила Тина после недолгого раздумья. — Если бы приказало начальство…

— Это одна. А вторая?

— Если бы пришлось защищать семью.

— Он настолько заботливый?

— В разумных пределах. Если бы Мило решил, что нам угрожает серьезная опасность, он пошел бы на все, чтобы устранить угрозу.

— Понятно. — Симмонс задумчиво кивнула. — Неделю назад он приезжал к вам в Техас. Вы ведь жили в доме у родителей?

— Ему нужно было со мной поговорить.

— О чем?

Тина пожевала губу. Посмотрела в окно.

— Вы ведь уже знаете. Вам же Роджер все рассказал.

— Я стараюсь полагаться не только на отчеты. О чем вы разговаривали?

— О том, чтобы уехать.

— Уехать из Техаса?

— Из страны. Бросить все и начать с чистого листа.

— Не понимаю, — слукавила Симмонс. — Что это все означает?

— Это означает, агент Симмонс, что у него были серьезные проблемы. Вы, например, разыскивали его из-за убийств, которые он не совершал. Мило сказал мне, что Тома больше нет. Но еще он сказал, что его убил кто-то другой и он потом убил этого человека.

— Кто этот другой?

Тина покачала головой.

— Он не посвящал меня в детали. Такой уж Мило человек. — Она помолчала. — Всегда избегал подробностей, которые могли бы меня расстроить. Сказал только, что единственный шанс выжить — исчезнуть. Что Компания убьет его, потому что там считают, будто это он убил Грейнджера. Мило хотел, чтобы мы со Стефани исчезли вместе с ним. — Вспоминать тот разговор Тине было трудно — она с усилием сглотнула. — У него уже и паспорта были готовы. На каждого из нас. На имя Долан. Он хотел, чтобы мы уехали вместе с ним. Исчезли. И начали заново где-нибудь в Европе. Уже как Доланы.

— И что вы?

— Вы же видите. Мы здесь, а не в Европе.

— Вы не согласились. Почему?

Тина посмотрела на Джанет Симмонс, слегка нахмурясь. Неужели у этой женщины вообще нет никакой интуиции? Неужели ей все нужно разжевывать?

— Да потому, агент Симмонс. По тысяче причин. Разве можно вырвать шестилетнюю девочку из привычного окружения, назвать ее другим именем и при этом надеяться, что все пройдет гладко, что у нее не останется ран, которые не заживут никогда? Как зарабатывать на жизнь в Европе, если я не знаю языков? И что это за жизнь, если нужно постоянно оглядываться? Что скажете?

Тина выдала эту серию риторических вопросов легко и гладко, на одном дыхании, как будто репетировала с того самого дня, когда отказала мужу в последней просьбе. Этими причинами, сформулированными уже потом, постфактум, она оправдывала свой отказ, пусть даже они и не имели отношения к тому первому «нет».

— Мило ведь не биологический отец Стефани?

Сил уже не оставалось, и Тина только кивнула.

— А биологический… — Симмонс сделала вид, что припоминает, хотя знала все эти факты наизусть. — Патрик? Патрик Хардеман?

— Да.

— А он долго был с вами после ее рождения? В смысле, до Мило?

— Нисколько не был. Мы расстались, когда я была беременной.

— А с Мило вы встретились…

— В тот самый день, когда родила.

Симмонс вскинула брови — на сей раз удивление было непритворным.

— Вот это совпадение.

— Можно и так сказать.

— Вы встретились в…

— Мне бы не хотелось об этом говорить. Если большой необходимости нет…

— Боюсь, Тина, что такая необходимость есть.

— Ладно. В Венеции.

— В Венеции?

— Да. Мы познакомились в Венеции. Я ездила туда отдохнуть. Была на восьмом месяце, оказалась в плохой компании. А может, и в хорошей. Это как посмотреть.

— Вы встретили Мило, значит, в хорошей.

— Ну да.

— Расскажете, как это случилось? Поверьте, помочь может все, что угодно.

— Помочь в чем? Вы ведь хотите упрятать моего мужа за решетку.

— Я вам уже говорила. Хочу, чтобы вы помогли мне установить правду.

Тина спустила ноги на пол и села так, чтобы смотреть гостье прямо в лицо.

— Ладно. Раз уж вы действительно хотите знать…

— Хочу.
5 

Тина не могла больше выносить этот кошмар. Даже здесь, в кафе под открытым воздухом, возле Гранд-канала, в нескольких шагах от выгнутой спины деревянного чудовища, моста Риальто, было нестерпимо жарко.

Окруженная водой и пронизанная каналами, Венеция должна была бы смягчать жару, но вода только добавляла влажности, как и река в Остине, где Тина выросла. Вот только в Остине не приходилось носить в разбухшем животе восьмимесячный калорифер, от которого отекали ноги и наливалась тяжестью поясница.

Наверное, было бы легче, не будь здесь всех этих толп. Порой казалось, что население целого мира превратилось в потных, шумных туристов и, как по команде, одновременно устремилось в Венецию. Это из-за них передвигаться по узким улочкам, избегая столкновения с африканскими лоточниками, торгующими дешевыми подделками под «Луи Вюитон» — по дюжине сумочек на каждой руке, — становилось все труднее и труднее.

Тина отпила апельсинового сока и заставила себя взглянуть на проплывавший мимо вапоретто, под завязку забитый обвешанными камерами туристами. Потом снова обратилась к лежавшей на столике раскрытой книжонке — «Когда вы ждете ребенка». В той главе, до которой она дошла, говорилось о «стрессовом недержании». Великолепно.

«Прекрати, Тина. Будь внимательной, восприимчивой, впитывай впечатления».

И о чем только думали Маргарет, Джеки и Тревор, когда, собрав свои скромные накопления, купили в последний момент эту поездку в Венецию — пять дней, четыре ночи? Понятно, о чем — спешили доставить удовольствие, пока еще есть время, пока ребенок, который уже на подходе, не загнал последний гвоздь в крышку гроба ее свободной, беспечной жизни.

— А еще чтобы ты поняла, что тот хрен не единственный образчик мужской половины человечества, — сказал Тревор.

Других представителей той самой половины здесь и впрямь хватало, но все они не очень впечатляли. Итальянские парни провожали свистом и сальными взглядами едва ли не каждую проходившую мимо юбку, шептали на ухо приглашения. И только ее они не трогали. Беременные женщины слишком напоминали им их собственных — разумеется, святых — матерей.

Живот не только защищал от мужчин, но и вдохновлял их на благородные поступки — перед ней, например, открывали двери. Совершенно незнакомые люди улыбались Тине, а однажды какой-то старичок, указывая на высокий фасад старинного здания, прочитал ей целую лекцию по истории, из которой она ничего не поняла. Тина уже начала подумывать, что дела пошли в гору, но прошлым вечером получила письмо. По электронной почте.

Оказывается, Патрик с Полой были в Париже. Эти три «П»… Он спрашивал, не «прошвырнется» ли она с ними по городу, а заодно и с Полой наконец познакомится. «Пола очень хочет».

Вот так. Тина перелетела через океан, чтобы отвлечься от своих проблем, и тут…

— Извините. — По другую сторону от столика стоял и улыбался ей американец — лет пятидесяти с небольшим, с лысиной на макушке. Кивнув на свободный стул, он добавил: — Не возражаете?

Когда подошел официант, незнакомец заказал водку с тоником и стал смотреть еще на один вапоретто. Потом, вероятно устав от воды, перевел взгляд на нее. И наконец предложил:

— Позвольте вас угостить.

— Что? О, нет, спасибо.

Она тоже улыбнулась ему — просто так, чтобы не показаться невежливой. Потом сняла очки.

— Извините. — Он запнулся. — Просто я здесь один, и вы, похоже, тоже. Так почему бы не получить от такого совпадения хотя бы бесплатный стаканчик?

Тина улыбнулась — может быть, он и прав.

— Действительно, почему бы и нет? Спасибо… — Она вскинула брови.

— Фрэнк.

— Спасибо, Фрэнк.

Она протянула руку — получилось до смешного чинно.

— Шампанского?

— Вы, наверное, не заметили.

Тина подвинулась чуть назад и приложила руку к своему большому, округлому животу.

Фрэнк даже рот открыл.

— Что, не видели такого раньше?

— Нет, просто… — Он почесал лысину. — Теперь понятно. Знаете, вы как будто лучитесь.

«Ох, только этого мне и не хватало», — хотела сказать Тина, но сдержалась — как-никак комплимент.

Официант принес водку с тоником, и Фрэнк взял Тине еще один апельсиновый сок, а она отметила, что сок здесь возмутительно дорог.

— И посмотрите, сколько наливают. — Тина подняла маленький стаканчик. — Безобразие.

Она остановилась, подумав, что нужно настраиваться на позитивное и не зацикливаться на негативном, но Фрэнк развил тему, пожаловавшись на торговцев поддельным барахлом, сталкиваться с которыми ей уже доводилось, и через пару минут они уже вполне свободно и к взаимному удовольствию обменивались впечатлениями, посмеиваясь над идиотизмами туризма.

Отвечая на его вопросы, Тина рассказала, что работает в библиотеке искусства и архитектуры Массачусетского технологического института в Бостоне, и, отпустив парочку саркастических реплик, дала понять, что отец ребенка предпочел сбежать от ответственности.

— Ну вот, теперь вы знаете обо мне все. А вы кто, журналист?

— Агент по недвижимости. Офис у меня в Вене, но объектов много повсюду. Здесь у меня сделка по продаже палаццо. Оно, кстати, неподалеку.

— Правда?

— Покупает один русский. Столько денег, вы бы не поверили.

— Наверное.

— Бумаги нужно подписать в течение сорока восьми часов, но пока я совершенно свободен. — Он помолчал и, словно обдумав что-то, добавил: — Я могу пригласить вас в театр?

Тина снова сняла черные очки. Из памяти сами собой всплыли слова Маргарет, сказанные месяцев пять назад, когда Патрик сбежал от нее в первый раз. «Он еще мальчишка, Тина. Ребенок. Тебе нужен мужчина постарше. Человек с чувством ответственности». Ни о чем подобном Тина тогда не думала и думать не собиралась, но понимала — в настоятельном совете подруги есть определенная логика.

Фрэнк приятно ее удивил. Они расстались, и он появился у нее в пять — в приталенном костюме, с билетами в театр «Фениче» и оранжевой лилией с каким-то подозрительным, галлюциногенным запахом.

Об опере Тина знала совсем мало и поклонницей этого вида искусства себя не считала, а вот Фрэнк, притворившийся поначалу невежей, оказался в некотором смысле знатоком. Он раздобыл места в партере, так что никто не мешал им рассматривать Принца, Короля Треф и Труффальдино в постановке «Любовь к трем апельсинам». Время от времени он наклонялся и шепотом объяснял непонятные места сюжета. Впрочем, сюжет большого значения не имел. В современном прочтении классическая история превратилась в абсурдистскую оперу о проклятом принце, отправляющемся на поиск трех апельсинов, в каждом из которых спит принцесса. Публика смеялась чаще, чем Тина, но те шутки, что доходили, ей нравились.

Потом Фрэнк угостил ее обедом в траттории и много рассказывал о Европе, в которой прожил много лет. Особенно интересными показались Тине истории об обосновавшихся здесь американцах. Потом он настоял на том, чтобы оплатить завтрак. Она приняла это за грубоватый намек, но ошиблась: проводив до отеля, Фрэнк поцеловал ее в щеку — на европейский манер — и пожелал спокойной ночи. Настоящий джентльмен, в отличие от околачивающихся на каждом углу итальянцев.

Проснувшись рано утром во вторник, Тина быстро умылась и начала складывать вещи, готовясь к возвращению домой — до ее рейса оставались ровно сутки. Досадно — только-только привыкла к смене часовых поясов и познакомилась наконец с интересным, культурным мужчиной, как уже надо улетать. Последний день она собиралась посвятить поездке на остров Мурано — посмотреть на знаменитых мастеров-стеклодувов.

Своими планами Тина поделилась с Фрэнком, когда они подходили к великолепной, но, к сожалению, загаженной голубями площади Сан-Марко.

— Сегодня я вас приглашаю, — сказала она. — Катер отправляется через час.

— Я бы с удовольствием, — вздохнул он, подводя ее к открытому кафе, — но проклятая работа не позволяет. Русский может позвонить в любой момент, и если меня не будет на месте, сделка сорвется.

Во время завтрака Фрэнк был непривычно молчалив и рассеян, а в какой-то момент вдруг напрягся и посмотрел куда-то мимо нее.

— Что такое?

Проследив за его взглядом, она увидела плотного, бритого наголо мужчину с крепкой шеей, который шел через толпу в их направлении.

— Палаццо, — коротко объяснил Фрэнк, нервно покусывая нижнюю губу. — Надеюсь, они дадут нам позавтракать.

— Ничего страшного, поедим потом.

Лысый добрался до их столика. Потная голова блестела под солнцем.

— Все готово, — сказал он с сильным русским акцентом.

Фрэнк промокнул губы салфеткой.

— Подождете, пока мы позавтракаем?

— Нет.

Он смущенно посмотрел на Тину и положил салфетку на стол. Руки у него дрожали. Неужели от страха? Или от волнения — комиссионные наверняка огромные. Потом он вдруг улыбнулся ей.

— Хотите посмотреть? Это настоящий дворец.

Тина посмотрела на тарелку с недоеденным завтраком, потом на русского.

— Может быть, мне лучше…

— Чепуха, — оборвал ее Фрэнк и повернулся к русскому: — Надеюсь, с этим проблем не будет?

Лысый замялся.

— Вот так, — Фрэнк подал руку, помогая Тине подняться и выйти из-за стола. — Только не слишком быстро, — сказал он русскому. — Ей тяжело.

Едва войдя в палаццо через переднюю дверь и очутившись перед уходящей в полумрак крутой, узкой лестницей, Тина пожалела, что согласилась составить Фрэнку компанию. Лысый русский напоминал головореза славянина, которых так много в современных боевиках, а пешая прогулка от площади Сан-Марко изрядно ее утомила. И теперь еще лестница…

— Может быть, я подожду здесь?

Фрэнк посмотрел на нее чуть ли не со страхом.

— Понимаю, вы устали, но там есть что посмотреть. Поверьте мне, не пожалеете.

— Но…

— Идемте.

Русский был уже на середине пролета.

Фрэнк протянул руку.

— Я вам помогу.

И она уступила. В конце концов, до сих пор он вел себя по-джентльменски. Вызывая из памяти картины прошлого вечера — обед, опера, — Тина постаралась отвлечься от неприятных ощущений. Наверху она оглянулась, но увидела только мрачные, тонущие в тени старинные здания. А потом русский открыл дверь, и мрак рассеялся.

Она переступила порог.

Да, Фрэнк был прав — сюда стоило прийти.

Он подвел ее к изящному дивану в стиле Тенрейро. Русский прошел в другую комнату.

— А вы не шутили, — Тина повернулась, оглядывая комнату.

— Ну, что я говорил? — Фрэнк посмотрел на дверь, за которой исчез русский и которая осталась чуть приоткрытой. — Послушайте, мне нужно просмотреть бумаги, а потом я покажу вам остальное.

— Правда? — Тина чувствовала себя ребенком, получившим неожиданный подарок. — Было бы интересно.

— Я быстро.

Фрэнк погладил ее по плечу, теплому и влажному после отнявшего много сил подъема по лестнице, и вслед за русским проскользнул в соседнюю комнату.

Работая в библиотеке МПИ, Тина многое узнала о дизайнерской мебели, главным образом из журналов, но в жизни никогда ее не видела. В углу стояло кресло из черной кожи и розового дерева бразильского мастера Серхио Родригеса. Напротив кресла — шезлонг, созданный по заказу Полем Татлом в 1972-м. Сама Тина сидела на диване из розового дерева бразильского дизайнера Жоакима Тенрейро. В какой-то момент она поймала себя на банальной мысли — а сколько все это стоит?

Посторонний звук заставил обернуться — в комнату с террасы вошла роскошная девушка лет двенадцати-тринадцати. У нее были прямые, доходившие до талии каштановые волосы. Под розовым летним платьем проступал силуэт юного, но уже не детского тела.

— Привет, — сказала Тина.

Взгляд девушки остановился на ее животе. Она быстро произнесла что-то по-немецки и, пройдя через комнату, села рядом с Тиной на диване. Нерешительно протянула руку.

— Можно?

Тина кивнула. Девушка осторожно погладила живот. Щеки ее порозовели.

— Я. Тоже.

От удивления Тина открыла рот.

— Ты беременна?

Девушка нахмурилась, потом закивала.

— Ja. Я иметь ребенок. Буду иметь.

— О…

Интересно, подумала Тина, знают ли ее родители.

Девушка протянула руку.

— Ингрид. Мое имя.

Тина пожала маленькую, сухую ладошку.

— А я — Тина. Ты здесь живешь?

Ингрид, кажется, не поняла, но тут внутренняя дверь распахнулась, и в комнату вошел высокий пожилой мужчина с тронутыми сединой волнистыми волосами и в безупречно пошитом костюме. За ним следовал Фрэнк, выглядевший непривычно робко.

Девушка положила руку на живот Тины.

— Sehen Sie, Роман!

Роман, подойдя к дивану, обворожительно улыбнулся. Тина не стала возражать, когда он, взяв ее руку, склонился над ней в галантном поцелуе.

— Что может быть прекраснее женщины, ждущей ребенка. Рад познакомиться, мисс…

— Кроу. Тина Кроу. Вы ее отец?

— Дядя. Роман Угримов.

— Должна сказать, мистер Угримов, у вас красивый дом. Просто восхитительный.

Угримов, кивнув в знак благодарности, повернулся к девушке.

— Ингрид, познакомься с Фрэнком Додлом.

Девушка встала и вежливо протянула руку. Угримов, положив руку ей на плечо, посмотрел американцу в глаза.

— Ингрид очень дорога мне, понимаете? Она для меня все.

Девушка застенчиво улыбнулась.

— Тина, думаю, нам пора, — сказал Фрэнк.

Она огорчилась — уж очень хотелось увидеть весь этот сказочный дворец, — но прозвучавшее в голосе Фрэнка беспокойство остудило желание продолжить знакомство с палаццо. Да еще беременная девушка-подросток и этот русский дядюшка с подчеркнуто нежным отношением к ней…

Тина неловко поднялась — Ингрид поспешила помочь ей — и взяла Фрэнка за руку. Он прошептал «извините», наверное имея в виду несостоявшуюся экскурсию.

Лысый громила проводил их вниз. Спускаться было легче, чем подниматься. Они дошли до середины лестницы, когда сверху донесся голос Ингрид и затем ее смех, громкий, носовой, немного гнусавый.

К тому времени, когда русский открыл дверь и они, выйдя на площадь, остановились в тени, Тина поняла — здесь что-то не так. Подождав, пока дверь закроется, она сказала:

— Послушайте, Фрэнк, если он только сейчас подписал бумаги, то почему уже переехал?

Но Фрэнк не слушал — он во все глаза смотрел влево. Женщина примерно одного с Тиной возраста выступила из подворотни и побежала к ним.

— Фрэнк! — крикнула незнакомка.

«Жена Фрэнка?»

С другой стороны улицы, справа, к ним бежал мужчина. Полы расстегнутого пиджака хлопали, как крылья, а в руке у него был… пистолет. Кто такой? Довести мысль до конца Тина не успела, потому что вверху, над ними, прогремел голос Угримова:

— А я ведь люблю ее, ты, тварь!

Тина шагнула вперед и тут же отступила, потому что Фрэнк смотрел в небо. Пронзительный крик накатил стеной, растянулся в глухой вопль и оборвался — словно мимо промчался поезд.

«Эффект Доплера» — отреагировал ее ошеломленный мозг.

А потом она увидела что-то падающее. Трепещущее… розовое… каштановые волосы… тело… тело той девушки, Ингрид. И…

В 10.37 Ингрид Шепплхорн упала в трех футах от Тины. Глухой удар, хруст, кости, прорвавшие плоть. Кровь. Тишина.

Она не могла дышать. Ее парализовало. Не могла даже кричать, а Фрэнк выхватил пистолет, выстрелил три раза и побежал. Незнакомая женщина — жена? подружка? грабительница? — метнулась за ним. Тина споткнулась и завалилась на мостовую. Вот тогда она и закричала.

Рядом с ней оказался мужчина, тот, что с пистолетом. Вид у него был немного потерянный. Какое-то время он смотрел на кровавое месиво в трех футах от нее. Потом заметил Тину, и она испуганно замолчала, но крик все равно прорвался — сам собой, помимо ее воли.

— У меня схватки! Мне нужен врач!

— Я…

Мужчина не договорил. Он посмотрел в ту сторону, куда побежали Фрэнк и женщина с пистолетом. Они скрылись из виду.

— Вызовите же доктора! — крикнула Тина, и тут они услышали три сухих хлопка. Три выстрела.

Мужчина снова посмотрел на нее, как на тающий в воздухе призрак, и вынул сотовый.

— Все будет хорошо, — проговорил он, набирая номер. Потом поговорил с кем-то на итальянском. Тина разобрала слово «ambulanza». И только когда он закончил, увидела, что незнакомец тоже ранен, куда-то в грудь. Его рубашка быстро темнела от крови.

Страх и тревога отступили, их оттеснил материнский прагматизм. Не важно, что он ранен, «скорая» уже в пути. С ребенком ничего не случится, о нем позаботятся. Она успокоилась, схватки ослабли. В какой-то момент незнакомец взял ее за руку, сжал запястье — похоже, он уже не понимал, кто с ним рядом. Потом появилась та женщина — позднее Тина узнала, что ее зовут Энджела Йейтс. Женщина плакала. Мужчина печально посмотрел на свою сообщницу.

— Вы кто такой? — спросила Тина.

— Что?

Она стиснула зубы, переводя дыхание.

— У вас пистолет.

Незнакомец, словно шокированный этим известием, разжал пальцы, и пистолет упал на камни.

— Кто… — Она выдохнула боль через сжатые зубы. Три раза. — Кто вы?

— Я… — Он сжал ее руку еще сильнее и прохрипел: — Я — турист.
6 

Даже теперь, хотя прошло шесть лет, воспоминания давались нелегко: она застыла с открытым ртом, уставившись на кофейный столик, отказываясь смотреть на ту, что задавала все эти вопросы, бередила прошлое.

— Так то был Мило?

Тина кивнула.

Но вопросы еще оставались.

— По-вашему, что он имел в виду? Когда сказал, что он турист? Согласитесь, для такой ситуации довольно странное заявление.

Тина вытерла пальцем глаза и подняла наконец голову.

— Он получил две пули в грудь и истекал кровью. В такой, как вы говорите, ситуации человек всякое может сказать.

Симмонс согласно кивнула, но для себя сделала два вывода. Первое, в 2001-м Мило дошел до столь плачевного состояния, что мог кому угодно, даже совершенно незнакомой женщине, проболтаться о своей сверхсекретной работе. Второе, Мило поправился достаточно быстро, и Тина не успела понять, что, называя себя «туристом», он имел в виду работу.

— А что он делал там? В Венеции? Наверняка ведь рассказывал. У него был пистолет, была стрельба, был человек, который провел с вами целый день, а потом сбежал.

— Не сбежал, — поправила Тина. — Его убили. Мило был оперативником, а Фрэнк — Фрэнк Додл — украл у правительства три миллиона долларов.

— У нашего правительства?

— У нашего. В тот вечер Мило написал заявление об отставке. Не из-за меня и не из-за Фрэнка. И даже не из-за того, что случилось в Нью-Йорке и о чем мы узнали позднее. Он больше не мог так жить.

— А тут еще и вы.

— А тут еще и я.

— Давайте вернемся немножко назад. Вас обоих отвезли в итальянскую больницу. Родилась Стефани. А когда снова появился Мило?

— Он и не пропадал.

— То есть?

— Мило после операции определили в палату наверху. И он, как только пришел в себя, поднялся и отправился искать меня.

— Он ведь не знал вашего имени.

— Мы поступили одновременно. Он пробрался в комнату дежурной медсестры и нашел меня в журнале регистрации. Я после родов отключилась, а когда очнулась, Мило спал на стуле у моей кровати. В палате стоял телевизор, и как раз шел выпуск новостей. Я не понимала, что говорят, но видела, что случилось со Всемирным торговым центром.

— Теперь понимаю.

— Ничего вы не понимаете, — с чувством заговорила Тина. — Я, когда увидела, что произошло, расплакалась. И Мило проснулся. Я объяснила, в чем дело, и он, когда понял, тоже заплакал. Он сидел, я лежала, и мы оба плакали. С тех пор мы не разлучались.

Пока Симмонс обдумывала услышанное, Тина поднялась и взглянула на часы на DVD-плеере — было начало первого.

— Совсем забыла. Мне пора забирать Стефани. У нас ланч на очереди.

— Но я еще не закончила.

— Потом. Разве что вы меня арестуете. Ну, арестуете?

— Мы можем еще поговорить?

— Только позвоните заранее.

Симмонс подождала, пока Тина оденется. Ждать пришлось минут пять. Тина умылась, привела себя в порядок и переоделась в светлое летнее платье.

— Ну, какой следующий уровень?

— Что? — не поняла Симмонс.

— Вы сказали в самом начале, что расследование идет на нескольких уровнях. Один — это убийство. А другой?

Не стоило этого касаться, подумала Симмонс. И вообще было бы предпочтительнее получить ответы еще до вечера, пока Тина не успела ничего придумать.

— Давайте отложим это до завтра.

— И все-таки, хотя бы в нескольких словах. Что там за второй уровень?

Симмонс рассказала о русском паспорте.

— Мило — гражданин России. Это новость для всех нас.

Тина вспыхнула и тут же решительно покачала головой.

— Нет-нет, это для прикрытия. У шпионов всегда есть такие документы. Может быть, он выполнял в России какое-то задание.

— Он говорил вам об этом?

— Нет.

— А он упоминал такое имя, Михаил Власов? Слышали когда-нибудь?

Тина снова покачала головой.

— Что ж, возможно, вы и правы, и это все какое-то недоразумение. — Симмонс ободряюще улыбнулась.

Уже на Гарфилд-стрит, перед тем как расстаться, она позволила себе вскользь коснуться самой важной в их разговоре темы.

— Послушайте, Тина. Вы объяснили, почему отказались сбежать с Мило. Позвольте вам не поверить. Уж слишком простое, обыденное объяснение вы дали. А была ведь и другая причина.

Лицо дрогнуло, исказилось, но в последний момент Тина удержалась, и горькая усмешка, не успев сформироваться, растворилась в принявших прежнее, расслабленное, выражение чертах.

— Вы и сами знаете, агент.

— Вы больше не доверяли ему.

Тень той усмешки все же скользнула по губам. Тина повернула к машине.

Симмонс подходила к углу Проспект-авеню, когда зазвонил телефон.

— Ухватись за что-нибудь покрепче, — сказал Джордж Орбак.

Она поняла не сразу.

— Что?

— Уильям Т. Перкинс.

— Кто такой? — Она щелкнула пультом.

— Отец Вильмы Уивер, в девичестве Перкинс. Дед Мило. Живет в Мертл-Бич, Южная Каролина. В доме для престарелых. Родился в тысяча девятьсот двадцать шестом. Сейчас ему восемьдесят один.

— Спасибо, я бы сама не справилась, — сказала Симмонс, стараясь не выдать волнения. — А почему мы об этом узнаем только теперь?

— Никто и не интересовался.

Некомпетентность — неразлучная спутница разведки. Всем было наплевать, никто даже не задался вопросом, жив ли дед Мило.

— Пришли мне адрес и предупреди администратора дома престарелых, что я буду у них.

— Когда?

Она открыла дверцу и села за руль.

— Сегодня вечером.

— Билет заказать?

— Да. — Симмонс задумчиво посмотрела на часы и твердо добавила: — Что-нибудь около шести. Мне нужны три места.

— Три?

Она вышла из машины и снова направилась к дому Уиверов.

— Со мной будут Тина и Стефани.
7 

Правда, три лжи, несколько умолчаний. Только это Мило и знал. Об остальном Примаков пообещал позаботиться. Они провели в Альбукерке целую неделю, показавшуюся вечностью. Старик говорил мало. Но задавал много вопросов. Как и Теренс Фицхью сейчас. Требовал всю историю, с самого начала, от Теннесси и до самого конца, в Нью-Джерси. Там, в Нью-Мексико, Мило повторял ее так часто, что знал лучше, чем собственную биографию. Примаков настаивал на деталях.

Он не просто хотел услышать историю, но и спрашивал о вещах, говорить о которых не дозволялось. Задавал вопросы, ответы на которые раскрывали государственную тайну. Требовал от Мило измены.

— Ты ведь хочешь, чтобы я тебе помог?

А раз так, то: структура департамента Туризма, численность Туристов, кто такой Сэл и как выйти с ним на контакт, отношения между Министерством безопасности и Компанией, что известно Компании о самом Евгении Примакове и чего о нем не знают.

И так пять дней. На шестой старик сказал:

— Теперь у меня есть все. Ни о чем не беспокойся. Сдавайся. Расскажи им всю правду. Три раза ты солжешь. Кое о чем умолчишь. Об остальном я позабочусь.

Что включало в себя «остальное», Мило мог только догадываться.

Пошатнулась ли его вера? Конечно. Она дала сильную трещину, когда Мило понял, что его ждет черная яма. Она едва не умерла, когда в то утро Джон вошел в комнату 5 с чемоданчиком, в котором оказался полный комплект самых разных штучек.

— Привет, Джон, — кивнул Мило, но Джон был профессионалом и на такую нехитрую уловку не поддался.

Молча поставил чемоданчик на пол, откинул крышку — Мило увидел блок питания, шнуры и электроды — и вежливо попросил двух охранников держать его покрепче.

Сказать по правде, когда через него пропустили ток, от веры вообще ничего не осталось. Когда скребут по нервам и сверлят мозг, трудно верить во что-то, что находится где-то там, за стенами. Когда тело выгибается дугой и падает на холодный пол, умолкают все голоса. В паузах между пытками он был готов прошептать, прохрипеть или прокричать правду — нет, он не убивал Тома Грейнджера (то была ложь номер один). Но никто ни о чем не спрашивал. В паузах Джон лишь проверял у Мило давление и перезаряжал батарейки.

Поддержать или, точнее, оживить уголек веры помогло только одно, а почему, он и сам не понял. Когда заряд прошил тело, Лоуренс, державший Мило за лодыжки, разжал пальцы и отвернулся. Его вырвало. Джон убрал электроды.

— Ты как?

— Я… — начал Лоуренс и не договорил.

Он поднялся, посмотрел на Мило налитыми кровью глазами, и тут его снова скрючило. Джон, не обращая внимания на охранника, приладил электроды к соскам. Но через жар боли прошла волна облегчения, как будто слабость Лоуренса могла передаться и остальным. Разумеется, он ошибался, и ничего подобного не случилось.

А потом пришел Фицхью и показал фотографии.

— Ты убил Грейнджера.

— Да.

— Кого еще ты убил?

— Туриста. Трипплхорна.

— Когда ты убил Грейнджера? До того, как убил Туриста?

— До. Не после. Раньше.

— Что потом?

Мило закашлялся.

— Ушел в лес.

— Дальше.

— Меня вырвало. Потом улетел в Техас.

— Под именем Долана?

Он кивнул. Под ногами снова была надежная опора правды. Пусть даже и страшной.

— Пытался уговорить жену, чтобы они с дочерью уехали вместе со мной. — Об этом Фицхью, конечно, уже знал. — Они не согласились. То есть Тина не захотела. — Он с трудом выпрямился, посмотрел на Фицхью. — У меня ничего не осталось. Ни семьи, ни работы. Меня искала и Компания, и Министерство безопасности.

— Потом ты пропал. На неделю.

— Я был в Альбукерке.

— Что ты делал в Альбукерке?

— Пил. Сильно. Пока не понял, что так больше продолжаться не может.

— Некоторые пьют всю жизнь. Ты что, особенный?

— Не хочу умереть в бегах. Когда-нибудь… — Он не договорил. Начал снова. — Хочу хоть когда-нибудь вернуться к семье. Если они меня примут. А раз так, то выход только один: сдаться. В расчете на снисходительность суда и все такое.

— Не очень-то убедительно получается.

Спорить Мило не стал.

— Вернемся к той неделе в Альбукерке. Где ты останавливался?

— В отеле «Ред руф».

— С кем?

— Я был один.

Ложь номер два.

— С кем разговаривал? Неделя — это долго.

— Ну… с официантками из «Эпплби и чили». С барменом. Так, ни о чем. — Он вздохнул. — Я их, наверное, пугал.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, один в костюме, другой голый, потом Фицхью сказал:

— Мы все проверим, Мило. Иногда тебе будет казаться, что мы проверяем твою память. Но нет. Это будет испытание на правду. — Он щелкнул пальцами под носом у Мило. — Ты меня понял?

Мило кивнул и сморщился от боли.

— Два стула, — бросил через плечо Фицхью, и второй охранник, решив, что приказ обращен к нему, вышел из камеры. — Джон, далеко не уходи.

Джон коротко кивнул, собрал чемоданчик и тоже вышел. Больше всего он походил на торговца энциклопедиями в конце трудного дня, почему-то забрызганного кровью.

Охранник вернулся с двумя алюминиевыми стульями и помог Мило сесть. Фицхью тоже сел, а когда Мило повело и он свалился со стула, распорядился доставить еще и стол. Помогло. Теперь Мило падал не на пол, а на гладкую белую поверхность, оставляя на ней кровавые полосы.

— Расскажи мне все с самого начала, — сказал Фицхью.

В первый день допрос продолжался почти пять часов и касался событий с четвертого по восьмое июля: встреча с Тигром, злосчастная командировка в Париж и возвращение. Мило уложился бы и в меньшее время, но Фицхью часто останавливал его, уточняя детали. После рассказа о самоубийстве Тигра в Блэкдейле Фицхью, раздраженный тем, что Мило снова едва не сполз со стула, похлопал по столу.

— Для тебя это стало сюрпризом?

— Что?

— Сэм Рот, аль-Абари, как там его еще. Что он был Туристом.

— Конечно.

Мило снова уронил голову, но теперь успел подложить руку.

— Итак, что же получается. Тигр — профессионал с самой дурацкой кличкой, какую мне только доводилось слышать, — приезжает в Штаты с единственной целью поболтать с тобой, а потом раскусывает ампулу с ядом.

Мило кивнул.

— Тогда вопрос. Как твое досье, которое должно храниться в режиме особой секретности, попало в его руки?

— Досье ему передал Грейнджер.

— Вот как! — воскликнул Фицхью, откидываясь на спинку стула. — Может, я не расслышал? Ты утверждаешь, что Том работал с Тигром? Смелое заявление.

— Похоже на то.

— А Сэмюель Рот? Ты сидел и смотрел, как он принимает яд буквально у тебя на глазах, и ничего не предпринял? Не остановил его, хотя и знал, что он располагает важнейшей информацией?

— Я не успел. Все произошло слишком быстро.

— А может быть, ты и не хотел его останавливать? Может быть, ты хотел, чтобы Тигр умер? Может быть — и это уже интересно, — ты знал про капсулу и даже сам раздавил ее за него? Он ведь был слаб, сопротивляться не мог, а на его лице полно твоих отпечатков. Ты парень сильный, тебе это большого труда не составило. Может быть, ты даже сделал это по приказу Тома Грейнджера, почему бы и нет? Ты же готов обвинить беднягу во всех грехах.

Мило промолчал.

Он рассказывал об инструктаже у Грейнджера перед вылетом в Париж, когда Фицхью снова остановил его.

— Значит, ты все-таки спросил насчет Тигра?

— Да, но он не захотел отвечать. Хотя разве так уж трудно показать досье? Я так и не понял, в чем дело. Тогда не понял. Оно попало ко мне гораздо позже.

— Попало? Что попало? — Мило не ответил. Фицхью отодвинулся от стола, закинул ногу за ногу и кивнул. — Мило, я знаю, что он показал тебе досье. Когда ты вернулся из Парижа. Надеюсь, ты не думаешь, что если я завербовал Бенджамина Майкла Харриса, то и сам каким-то образом со всем этим связан. В нашей стране ошибка вербовщика преступлением не считается.

Мило смотрел на Фицхью и думал, как назвать то, что он скажет дальше, — ложью или упущением. Иногда грань бывает так тонка.

— Нет, не думаю. Я знал, что секретность нельзя объяснить только тем, что в досье упоминается ваше имя. Том ведь не был с вами заодно.

— Верно. Он был заодно с Тигром.

— Поэтому я и сообразил не сразу, — объяснил Мило. — Грейнджер дал досье, чтобы сбить меня со следа. Хотел, чтобы я к вам присмотрелся.

Фицхью согласно кивнул.

Продолжили. Фицхью по-прежнему то и дело останавливал Мило, требовал разъяснений или изображал замешательство. Когда Мило упомянул, что задержался в Париже из-за возникших сомнений, Фицхью сказал:

— Ты же видел улики. Эйннер показывал фотографии.

— Да, но что они доказывали? Кто кого снабжал информацией, Энджела Герберта Уильямса или Герберт Уильямс Энджелу? Может быть, ее втягивали в чью-то игру? Или Уильямса встревожило ее расследование, и он вел за ней слежку? А возможно, она действительно продалась, и рыжебородый управлял и Тигром, и Энджелой, а информацию сливал китайцам? Если так, то кого он представлял? Один человек провернуть такую операцию не мог. Герберта Уильямса могли водить китайцы.

— Господи, какая-то китайская головоломка.

— Да уж.

Зазвонил телефон. Фицхью ответил — покивал, пару раз хмыкнул и дал отбой.

— Послушай. День был долгий, и ты показал себя молодцом. Продолжим завтра, ладно? Копнем поглубже. — Он хлопнул по столу — со своей, чистой стороны. — Отличная работа.

— Так может, мне дадут поесть? — спросил Мило.

— Конечно. И одежду приличную найдем, — пообещал Фицхью и, отодвинув стул, с улыбкой поднялся. — Я весьма доволен. Весьма. И детали… они придают всей этой грязи человеческое лицо. Думаю, завтра мы поработаем как раз над человеческим лицом. Возьмем, к примеру, Тину. Может быть, обсудим ваши отношения. Поговорим о вашей приемной дочери.

— Дочери, — вставил Мило.

— Что?

— О дочери. Не о приемной дочери.

— Верно. — Фицхью поднял руки, признавая свою неправоту. — Как скажешь, Мило.

Глядя в спину выходящему из комнаты инквизитору, Мило вспомнил инструкции Примакова.

«Всего-то трижды соврать, Мило. Ты врал всю свою жизнь, так стоит ли изменять себе сейчас?»
8 

— Не хотела бы вас пугать, — тихонько сказала Джанет Симмонс, когда Тина вернулась домой. — Мы нашли дедушку Мило по материнской линии, и я полагаю, вам нужно поехать со мной.

— Этого не может быть. Все его родственники умерли.

— Что ж, давайте в этом убедимся.

И вот теперь они сидели в двухмоторном самолете компании «Спирит эрлайнс», вылетевшем из Ла Гуардиа и взявшем курс на Мертл-Бич. Тина держалась за Стефани, потребовавшей и получившей место у окна.

Для ребенка изменение в привычном распорядке дня обернулось волнующим приключением. Ночной полет на побережье, так они это назвали. Малышка держалась молодцом. А ведь девочке тоже пришлось нелегко в последние две недели, после того как к ней в спальню в «Дисней уорлде» ввалился громила с пистолетом, разыскивавший ее внезапно исчезнувшего отца. Ну почему она должна участвовать во всем этом?

— Ты как, милая?

Стефани зевнула в ладошку и снова уставилась в иллюминатор на холодные, свинцовые тучи.

— Немножко устала.

— Я тоже.

— А у нас взаправдашние каникулы?

— Вроде того. Только короткие. Мне нужно поговорить кое с кем. А потом поваляемся на пляже. Неплохо?

Вместо ответа девочка пожала плечами, что немного обеспокоило Тину.

— А она почему летит?

— Тебе не нравится мисс Симмонс? — спросила Тина, бросив взгляд на Джанет, сидевшую через проход и тыкавшую ручкой в кнопки смартфона «Блэкберри».

— Ей папочка не нравится.

Молодчина. И к тому же смышленая. Пожалуй, посообразительнее мамы будет.

Не в первый уже раз Тина спросила себя, почему согласилась сопровождать агента Симмонс. Доверяет ли она ей? Не совсем. Но пресловутая морковка выглядела уж больно соблазнительно: познакомиться наконец с родственником Мило. И дело тут было не столько в доверии или недоверии, сколько в любопытстве.

Самолет совершил посадку около восьми. Тина разбудила дочь перед самым выходом. За окном была тьма, помеченная разбросанными вдоль берега пятнышками света. В аэропорту Мертл-Бич их никто не встречал, так что Симмонс пришлось самой садиться за руль взятого напрокат «тауруса» и искать дорогу с помощью встроенного в смартфон навигатора.

Был вечер вторника, но еще и середина лета, и навстречу то и дело попадались открытые джипы с возбужденными полуголыми парнями в длинных, до колена, шортах, нелепых бейсболках и с банками пива. Удостоенные их внимания крашеные блондинки сдержанно улыбались, поощряя еще более шумное выражение чувств. Из клубов монотонной пульсацией танцевального ритма выплескивалась музыка.

Дом престарелых, Кавенант-Тауэрс, уютно устроившийся в зеленой зоне в северной части города, неподалеку от берега, представлял собой комплекс из двух разделенных лужайкой пятиэтажек.

— Симпатично, — заключила Стефани.

По словам Дейдры Шамис, бойкой, розовощекой директрисы, нарочно задержавшейся сверх положенного, чтобы узнать, что же привело к ним агента Министерства национальной безопасности, Кавенант-Тауэрс вовсе не был «домом престарелых», хотя и располагал собственными медицинскими учреждениями.

— Мы здесь поощряем независимость.

Уильям Перкинс проживал на первом этаже второго корпуса, и Шамис лично проводила гостей до его двери, с преувеличенным радушием приветствуя каждого встречного. Наконец они остановились перед номером 14. Директриса постучала.

— Мистер Перкинс! К вам посетители!

— Попридержи-ка коней! — ответил грубый, сердитый голос.

Тине стало вдруг тревожно за дочь. Что их ждет за дверью? Может быть, дедушка Мило — хотя ей все еще не верилось, что муж знал о его существовании. Но что он за человек? Она отвела мисс Шамис в сторонку.

— Здесь есть место, где моя дочь может подождать? Мне бы не хотелось брать ее с собой.

— О, мистер Перкинс, конечно, большой шутник, но…

— И все-таки, — стояла на своем Тина. — Может быть, какая-то комната с телевизором?

— Да, вон там, по коридору. — Мисс Шамис показала, куда пройти.

— Спасибо, — Тина повернулась к Симмонс. — Я сейчас вернусь.

Она отвела Стефани в комнату с тремя диванами и раскладным креслом. По телевизору шел детективный сериал, привлекший семерых зрителей.

— Милая, ты не против подождать меня здесь?

Стефани поманила ее пальчиком.

— Мамочка, здесь плохо пахнет, — прошептала она.

— Потерпеть-то ты можешь? Ради меня?

Стефани поморщилась, демонстрируя, насколько плохо пахнет, но все же кивнула.

— Только не долго.

— Если что, я в четырнадцатом номере. Поняла?

Тина возвращалась к комнате мистера Перкинса — дверь была открыта, и обе женщины, Шамис и Симмонс, уже вошли, — когда вдруг ощутила необъяснимую, граничащую с паранойей тревогу. Чувство это накатывало не раз с тех пор, как в ее собственном мире обосновались дознаватели и агенты спецслужб.

Паранойя — надо признать, это была все же именно паранойя — заговорила голосом Мило: «Все подстроено, Тина. Слушай. Они ее похитят. Когда ты вернешься за Стефани, ее уже не будет. Она просто исчезнет. Старики здесь все на лекарствах, они ничего и не вспомнят. Симмонс не признается открыто, что Стеф у них. Только намекнет, даст понять, что нужно сделать. Скажет, что тебе надо прочитать на камеру небольшое заявление. Мол, твой муж вор, предатель и убийца. И, пожалуйста, упрячьте его пожизненно за решетку. Сделаете, скажет она, и мы попытаемся найти Стефани».

Нет, сказала себе Тина. Это только страх. Только паранойя.

Она остановилась у открытой двери. Заглянула. Шамис собиралась уходить и улыбалась во весь рот, а Симмонс сидела на стуле у кресла-каталки, в котором обосновался лысый, сморщенный старикашка с вытянутым, обезображенным возрастом лицом. Глаза были огромными за стеклами больших очков в черной роговой оправе. Спецагент жестом пригласила Тину войти, а старик улыбнулся, обнажив желтоватые зубы.

— Тина, будьте знакомы — мистер Перкинс. Уильям, это Тина, жена Мило.

Протянутая было рука застыла в воздухе. Старик посмотрел на Симмонс.

— О чем это вы, черт возьми, толкуете?

— Ну, до свидания! — сказала мисс Шамис и проплыла к двери.
9 

Подступиться к Уильяму Т. Перкинсу оказалось нелегко. Сначала он клялся, что никакого внука у него нет, потом долго отказывался признать существование Мило Уивера. Протесты чередовались с проклятиями, и Тина в конце концов пришла к выводу, что старикан тот еще мерзавец и, наверное, был таким все восемьдесят с лишним лет. Да, у него две дочери, но обе бросили его давным-давно, «даже не попрощавшись».

— Ваша дочь Вильма, сэр. У нее был муж Теодор. А их сына звали Мило. Это ваш внук, — твердила Симмонс, и настойчивость дала результат — признав наконец ее слова за неопровержимое доказательство, старик понурился и согласился: да, один внук у него таки был.

— Мило, — Перкинс покачал головой. — Ну и имечко. Как у собаки. Я всегда так думал. Но Эллен — ей на мое мнение наплевать. Им всем наплевать.

— Эллен? — спросила Тина.

— Бедовая была с самого начала. В шестьдесят седьмом, ей тогда и семнадцати не исполнилось, уже ЛСД пробовала. В семнадцать лет! А в восемнадцать спуталась с каким-то кубинским коммунистом. Хосе Что-то-с-чем-то. Даже ноги брить перестала. Совсем головой тронулась.

— Извините, мистер Перкинс, — вмешалась Симмонс, — но мы не совсем понимаем, кто такая Эллен.

Перкинс растерянно заморгал.

— Кто такая Эллен? Моя дочь, черт бы ее побрал! Вы же спрашиваете про мать Мило?

Тина тихонько охнула.

— Мы думали, его мать — Вильма.

— Нет, — раздраженно поправил старик, — Вильма забрала мальчишку, когда ему было… сколько… года четыре или пять. Своего они с Тео завести не могли, а Эллен… бог знает, где ее тогда носило. Вроде бы умотала в Европу. Или в Палестину. Вильма со мной тоже не разговаривала. Брезговала. Про Мило я от Джеда Финкельштейна узнал — вот еврея она своей милостью не обделила. Понял так, что Эллен ей сама предложила. Она к тому времени уже с какими-то немцами дружбу водила. Было это, по-моему, в середине семидесятых. Ее даже полиция искала. Наверное, решила, что мальчонка обузой будет, вот и попросила сестру забрать его к себе. — Он пожал плечами, потом хлопнул себя по колену. — Представляете? Кинула ребенка и руки умыла!

— Мистер Финкельштейн, где он сейчас? — спросила Симмонс.

— Червей кормит. С восемьдесят восьмого года.

— А чем все-таки занималась Эллен?

— Карла Маркса читала. Мао Цзедуна. А может, и Геббельса, почем мне знать. На немецком.

— На немецком?

Он кивнул.

— Она, когда от Мило отказалась, в Германии была. В западной. Такая уж была девчонка — утруждать себя не привыкла. А я бы так сказал, что родителем быть — это не по парку прогуливаться.

— Вы с ней тогда не разговаривали.

— Сама так решила. На своих ей наплевать было — немчура дороже.

— С сестрой она общалась. С Вильмой.

— Что?

— Я говорю, что с сестрой она ведь общалась.

— Ну да. — Перкинс обиженно насупился. Потом, вспомнив что-то, улыбнулся. — Знаете, что Финкельштейн говорил? Он ведь тоже был немец и германские газеты читал. Так вот, он говорил, что Эллен там полиция схватила. Ее даже в тюрьму посадили. А знаете за что?

Обе женщины выжидающе смотрели на него.

— За вооруженное ограбление. Вот так-то. Докатилась со своими друзьями-комми! Банки пошла грабить! И какой, скажите мне, прок от этого мировому пролетариату?

— Под своим именем? — резко спросила Симмонс.

— Что?

— В газетах ее настоящее имя упоминалось?

Перкинс задумался. Кивнул.

— Фотография точно ее была. А насчет имени Филькенштейн вроде бы не говорил… Стоп! Да, точно. Имя у нее было какое-то немецкое. Эльза, что ли? Да, Эльза. Почти Эллен. Как говорится, близко, но сигара не причитается.

— Когда это было?

— В семьдесят восьмом? Нет, в семьдесят девятом. Да, в одна тысяча девятьсот семьдесят девятом.

— Вы, когда узнали, с кем-нибудь связывались? С посольством? Пытались вытащить дочь из тюрьмы?

Молчание вернулось в комнату Уильяма Т. Перкинса незваным гостем. Он покачал медленно головой.

— Нет. Даже Минни не сказал. Да Эллен и не захотела бы. Отрезанный ломоть. Не желала, чтобы мы ей помогали.

Сколько же раз за последние двадцать восемь лет старик повторял себе это, подумала Тина. Оставил дочь в беде и нашел оправдание. Слабое, конечно, но другого у него не было. Как не было других оправданий и у самой Тины, оставившей в беде мужа.

Симмонс выпрямилась и заговорила. Теперь она выглядела настоящим, стопроцентным профессионалом — строгое, но без суровости, лицо, твердый, однако не жесткий тон — давала понять, что пришла сюда по делу и останется ровно столько, сколько потребуется.

— Итак, еще раз и по порядку. Посмотрим, правильно ли я все поняла. Эллен уходит из дому и связывается с нехорошей компанией. Сначала наркоманы, потом политические экстремисты. Коммунисты, анархисты и прочее. Много путешествует. Палестина, Германия. В тысяча девятьсот семидесятом году рожает ребенка. Мило. В семьдесят четвертом или семьдесят пятом отдает мальчика своей сестре Вильме и ее мужу Теодору. Они воспитывают его как собственного. Последний раз вы слышите о ней в тысяча девятьсот семьдесят девятом, когда ее арестовали за вооруженное нападение в Германии. Ее освободили?

Изложенная в сжатом варианте, история, похоже, шокировала Перкинса. Изложенная частями, она, может быть, представлялась ему обыденной, логичной, объяснимой, но когда от нее остались выстроенные в строгой последовательности сухие факты, зазвучала настолько трагически, что старик отказался в нее поверить. Такое же ошеломляющее впечатление произвела она и на Тину.

Оправившись от шока, Перкинс прошептал:

— Не знаю. Я не знаю, выпустили ее или нет. Справок не наводил. А она со мной не связывалась.

Тина расплакалась. Не к месту и не ко времени, но она ничего не могла с этим поделать. Все обернулось хуже, чем можно было представить.

Перкинс непонимающе посмотрел на нее, потом, вопросительно, на Симмонс, которая лишь качнула головой и, наклонившись, погладила Тину по спине.

— Не спешите с выводами, Тина, — шепнула она. — Может, он ничего об этом и не знает. Помните: мы лишь пытаемся добраться до правды.

Тина кивнула, как будто слова эти что-то значили, и постаралась взять себя в руки. Шмыгнула носом, вытерла глаза, несколько раз глубоко вдохнула.

— Извините, — сказала она Перкинсу.

— Ничего, дорогуша. — Старик наклонился и похлопал Тину по колену, что ей совсем не понравилось. — Мокрое дело не грешное, нюней от этого не становятся.

— Спасибо, — пробормотала Тина, сама не зная, за что благодарит.

— С вашего позволения, — напомнила Симмонс, — вернемся к Мило.

Перкинс подтянулся и сел повыше, демонстрируя, что он еще полон сил.

— Валяйте.

— Эллен исчезает в семьдесят девятом, а шесть лет спустя, в восемьдесят пятом, Вильма и Тео погибают в автомобильной аварии. Так?

— Так.

Никаких раздумий — просто констатация факта.

— И затем Мило отправляют в приют, в Северную Каролину. Верно?

Теперь он ответил не сразу. Нахмурился, как будто копался в памяти, потом покачал головой.

— Нет. Его забрал отец.

— Отец?

— Точно.

Тина напряглась, сдерживая снова подступившие к глазам слезы, но теперь к горлу подкатилась тошнота. Все — все! — что она знала о прежней жизни Мило, оказалось ложью. А значит, ложью был и немалый отрезок ее жизни. Чему верить, если все не так?

— Отец, — повторила Симмонс, как будто все об этом знала. А может, действительно знала? — Он, надо думать, появился после похорон? Или на самих похоронах?

— Точно не скажу, не знаю.

— Почему?

— Потому что я на похороны не ездил, вот почему.

— А что случилось?

— Не хотел ехать. Минни пилила, мол, это наша дочь, как так? Да эта дочь, пока жива была, нос от меня воротила. А как померла, какой толк с мертвой языком трепать? Она мне — а как же Мило? Он ведь наш внук. Кто ж о нем позаботится? Ну я и ответил: слушай, говорю, Минни, он нас пятнадцать лет не знал, с чего ты взяла, что мы теперь ему нужны? Но у нее на все свое мнение. А может, она и права была. — Перкинс поднял руки. — Ладно, сейчас могу признать, а тогда не мог. Упрямый был. — Он подмигнул Тине, и ее едва не стошнило от его ухмылки. — В общем, Минни поехала одна. Поехала, а я остался. Целую неделю сам себе готовил, пока она вернулась. А когда вернулась, мальчишку за ручку не привела и, похоже, не сильно из-за этого расстроилась. Я кричал, что и слушать ничего не хочу, только она все равно рассказала. Такая уж она была, Минни.

— И что она вам рассказала? — спросила Тина.

Ей было дурно, и она сидела, словно парализованная.

— Я к тому и подвожу. — Перкинс шмыгнул носом. — Папаша Мило, как видно, тоже новости смотрел и, как узнал, так сразу за сынком и пожаловал. Это Минни сказала. Мало того что раньше и носа не показывал, так он еще и русский. Как вам?

— Нет, — прошептала Тина. — Не может быть.

В отличие от нее Симмонс все свои сомнения оставила за дверью.

— Что за русский? Имя?

Уильям Т. Перкинс зажмурился и сжал пальцами лоб, словно у него разболелась вдруг голова, но нет, таким образом он всего лишь пытался выдавить из себя воспоминания, лежавшие нетронутыми несколько десятков лет.

— Эви? — Он опустил руку. — Нет, Джени… да Эвгени. Так его называла Минни.

— Фамилия?

Старик устало выдохнул. С нижней губы сползла тонкая ниточка слюны.

— Не помню.

Тине не хватало воздуха. Она поднялась, но легче не стало — как будто попала в густое, обволакивающее облако. Все менялось, все рушилось. Симмонс и старик удивленно посмотрели на нее. Тина села и, с трудом шевеля губами, произнесла:

— Евгений Примаков.

Перкинс пожевал губу.

— Может, и так. Я к тому, что этот русский выскакивает вдруг, как чертик из шкатулки, и уговаривает Минни отдать ему парнишку.

— А что, самого Мило не спросили? — оборвала его Симмонс.

— Откуда мне знать? — огрызнулся старик, но потом решил, что все же может поделиться с гостями какими-то своими соображениями. — Я так понимаю, что Минни мальчишка раньше не знал. Приезжает старуха и говорит, что он должен отправиться к ней домой. А с другой стороны, этот русский, который объявляет, что он его отец. Вы ведь знаете, какие они, русские. Кого хочешь заболтают и убедят, что черное на самом деле белое. Задурил парню голову сказками про то, как у них там хорошо и почему бы ему тоже не отправиться в Россию. В пятнадцать лет я бы и сам — не приведи, конечно, господь — удрал с папашей на Восток. Лучше уж так, чем тащиться за старой каргой, у которой на уме уборка да готовка. — Он помолчал. — Да, Минни была такая.

— А что социальные службы? Они ведь не могли вот так запросто взять и отпустить пятнадцатилетнего подростка с иностранцем. Почему не вмешались?

Перкинс развел руками.

— Кто ж их знает. Да что меня слушать, если я там не был. Но… — Он наморщил лоб. — У таких, как тот русский, денежки водятся. А деньги решают все.

— Не все, — возразила Симмонс. — Мистер Примаков мог забрать мальчика только в одном случае: если ваша дочь вписала его в завещание, наделила родительскими правами.

Перкинс покачал головой.

— Нет-нет. Пусть Вильма нас недолюбливала. Пусть даже ненавидела, но она никогда бы не отдала сына какому-то русскому. Девчонка у меня неглупая.

Симмонс мельком взглянула на Тину и лукаво подмигнула. Она, похоже, осталась довольна разговором, хотя Тина, как ни ломала голову, так и не смогла понять, что такого ценного узнала спецагент. По крайней мере, Мило ничто из этого помочь не могло.

— У меня к вам еще один вопрос, — обратилась Симмонс к старику.

— Отвечу, если смогу.

— Почему Вильма и Эллен так вас ненавидели?

Перкинс моргнул, наверное, раз пять.

— Я хочу сказать, — спокойно, словно проводя собеседование с домогающимся должности кандидатом, продолжала Симмонс, — что вы такого сделали своим дочерям?

Тишина, потом долгий вздох, услышав который можно было подумать, что вот сейчас старик отворит душу и покается в грехах перед чужаками. Но исповеди не случилось. Старик протянул руку и, указывая перстом на дверь, проревел голосом неожиданно крепким и звенящим от злобы:

— А ну проваливайте из моего дома!

Когда они вышли, Тина уже знала, что расскажет Симмонс все. Мило обманывал ее, и она, по крайней мере сейчас, ненавидела его всей душой.

Они уже забрали у заботливых старушек сонную Стефани, когда Тина вдруг вспомнила кое-что еще.

— О боже!

— Что? — спросила Симмонс.

Тина остановилась.

— Когда мы вернулись из Венеции, Мило тоже вернулся. А потом поехал со мной в Бостон — за свидетельством о рождении для Стефани. И там стал просить, чтобы я дала ей второе имя. Я об этом не думала, да мне, в общем-то, было все равно, а для него, похоже, значило очень многое.

— И вы дали ей второе имя?

— Да. Эллен.
10 

За полчаса до их прихода два охранника убрали коробки из-под китайской еды, заменили бутылку с питьевой водой, стерли кровь со стола, стульев и пола. Мило облегченно вздохнул — за ночь камера так пропахла потом и скисшим «Кунг Пао», что его постоянно тошнило.

Первым вошел Фицхью, за ним Симмонс. Последний раз Мило видел ее в «Дисней уорлде», разговаривал — в Блэкдейле. Выглядела она усталой, как будто тоже провела бессонную ночь в клетке с собственной вонью.

«Помни, — сказал ему Евгений, — спасти тебя может только Симмонс, но она об этом знать не должна».

Мило скрестил руки на груди.

— С ней я говорить не буду.

Симмонс выжала из себя улыбку.

— Я тоже рада вас видеть.

Фицхью на улыбки не тратился.

— С кем разговаривать, решать не мне и не тебе.

— А вы не очень хорошо выглядите, — заметила спецагент.

Левый глаз у Мило распух, нижняя губа была рассечена, ноздрю запечатывала корка засохшей крови, но самые страшные синяки скрывала оранжевая роба.

— Постоянно натыкаюсь на стены.

— Я так и поняла, — сказала Симмонс, занимая свободный стул.

Фицхью пришлось отправить охранника за другим. Все ждали. В паузе Симмонс в упор смотрела на Мило, он отвечал ей тем же.

Принесли стул. Фицхью сел.

— Не забывай, Мило, о чем мы говорили вчера. О темах, не подлежащих обсуждению.

Симмонс нахмурилась.

— Я помню, — отозвался Мило.

— Хорошо. Для начала я хотел бы кое-что показать.

Фицхью потянулся к нагрудному карману пиджака, но Симмонс положила руку ему на лацкан.

— Не сейчас, Теренс. — Она убрала руку. — Для начала я хотела бы услышать всю историю.

— Что такое? — Мило выпрямился. — Что у него там?

— Насчет этого не беспокойся, — Фицхью не стал ничего доставать. — Расскажи нам все, ладно? С того же места.

Мило посмотрел на Фицхью.

— Вы улетели во Флориду, — Симмонс дала понять, что с протоколом допроса ознакомилась, пусть даже и бегло. — Должна признать, — она, как и положено опытному дознавателю, развернула руки ладонями вверх, — сбежали вы ловко. Мастерская работа.

— Она что, и дальше в таком же духе разговаривать собирается?

Мило посмотрел на Фицхью, который в ответ пожал плечами.

— Я буду разговаривать так, как сочту нужным, пользуясь в том числе и сарказмом.

— Да, конечно, — согласился Фицхью. — Давайте продолжим. — Он повернулся к Симмонс. — А сарказм постарайтесь умерить, ладно?

Мило еще раз пересказал все, что произошло с ним в «Дисней уорлде», опустив только одну деталь: встречу с Примаковым у «Космической горки». Старика действительно интересовало, что случилось с Энджелой Йейтс, — в этом пункте он Тине не солгал.

В любом следствии дознаватель озабочен в первую очередь тем, чтобы вскрыть причинно-следственные связи, а поскольку визит Примакова никак на этих связях не отразился, то и обойти его было совсем не трудно. Напрягаться не пришлось, и Мило получил возможность оценить поведение противников.

Фицхью был напряжен, сидел выпрямившись и вел себя сдержаннее. Накануне он давал понять, что спешить некуда, что время не поджимает, теперь же заметно торопился, словно допрос проводился для формы, и время от времени повторял нетерпеливо:

— Да, да, это мы уже знаем.

И каждый раз Симмонс сдерживала его одними и теми же словами:

— А я, может быть, не знаю. Вам, Теренс, прекрасно известно, насколько плохо информировано Министерство безопасности. — Она поворачивалась к Мило. — Продолжайте, пожалуйста.

Симмонс желала знать все.

И Мило продолжал. Он излагал свою историю неспешно, последовательно, подробно и даже не забыл назвать цвет «рено» Эйннера, на что Симмонс задумчиво кивнула.

— Симпатичная машина.

— У агента Эйннера хороший вкус.

Когда Мило добрался до встречи с Угримовым, Симмонс снова вмешалась, обратившись к Фицхью:

— Этот Угримов, у нас выдан ордер на его арест?

Фицхью пожал плечами.

— Я об этом ничего не знаю. А ты, Мило?

— Нет, не выдан. В Соединенных Штатах он закон не нарушал. Может приехать в любое время, когда пожелает. Только вряд ли захочет.

Симмонс кивнула и положила руки ладонями на стол.

— Мы до этого еще дойдем, но сейчас меня вот что беспокоит. Вы неплохо поработали, установили столько связей, а потом вернулись и убили Тома Грейнджера.

— Так.

— В приступе гнева?

— Вроде того.

— Не верю.

Мило тяжело посмотрел на нее.

— Знаете, Джанет, мне ведь пришлось очень нелегко. Под стрессом не всегда себя контролируешь.

— Убив своего босса, вы уничтожили важнейшего свидетеля, который мог бы подтвердить по крайней мере часть ваших показаний.

— Я не гений.

Затянувшуюся паузу прервал рингтон сотового. Симмонс взглянула на дисплей, поднялась и отошла в угол. Мужчины молчали.

— Да. Погоди-погоди. Помедленнее. Что? Да… то есть нет. Нет, я этого не делала. Поверь, я не имею к этому никакого отношения. Нет… не надо. Без меня ничего не трогай. Ясно? Я буду… — она посмотрела на Мило и Фицхью, — через полчаса… может быть, чуть позже. Жди. Ты понял? Пока.

Симмонс закрыла телефон.

— Мне нужно идти.

Никто не ответил.

— Мы можем продолжить завтра?

Мило промолчал, а Фицхью, вставая, проворчал:

— Наверное.

Симмонс обвела взглядом комнату.

— Я хочу, чтобы его перевели отсюда.

— Что? — удивился Фицхью.

— По моей просьбе для него освободили одиночную камеру в ГЦПЗ. Позаботьтесь, чтобы к завтрашнему утру он был там.

ГЦПЗ, Главный центр предварительного заключения, находился рядом с Фоули-сквер, на Манхэттене.

— Почему? — спросил Мило.

— Да, — не скрывая раздражения, поддержал его Фицхью. — Почему?

Ему Симмонс и ответила, причем тоном, в котором определенно проступали угрожающие нотки.

— Потому что хочу разговаривать с ним в таком месте, которое вы не сможете контролировать.

Мало того, она стоически выдержала их взгляды, повернулась и вышла.

— По-моему, мисс Симмонс не доверяет ЦРУ, — изрек Мило.

— Да пошла она! — отмахнулся Фицхью. — Не ей мне указывать, когда начинать допрос, а когда заканчивать. — Он ткнул пальцем за спину. — А знаешь, почему она такая дерганая?

Мило покачал головой.

— У нас русский паспорт с твоей фотографией. На имя Михаила Евгеньевича Власова.

Мило растерянно уставился на него. Вот так новость. Какой бы план ни разработал Евгений, он никак не мог предусматривать разоблачение его тайной жизни.

— Как он к вам попал?

— Тебя это не касается.

— Это подделка.

— Боюсь, что нет. Паспорт такого качества даже Компания не изготовит.

— И что это все значит?

Фицхью снова потянулся к нагрудному карману, достал несколько сложенных листочков, расправил и положил на стол. Мило на бумажки даже не взглянул — он не спускал глаз со старика.

— Что это?

— Донесение, попавшее каким-то образом к русским. Здесь информация, непосредственный доступ к которой имел только ты.

Секунду-другую Мило смотрел в глаза Фицхью, потом опустил взгляд на бумажки.

«Москва, Российская Федерация

Дело: С09-2034-2Б (Туризм)

Донесение 1: (ref. Александера) получил документы из болгарского посольства (см. оп. Энджелхед) от Денисова (атташе) направлю через посольство США. 11/9/99.

Донесение 2: (ref. Ганделя) взял материалы у агента ФСБ (Сергей Аренский, мертв), в том числе… документы из болгарского посольства (см. оп. Энджелхед). 11/20/99».

Судя по лаконичному стилю, работа Гарри Линча, одного из лучших Турагентов. В 1999-м Мило, работавший тогда под именем Чарльза Александера, добыл секретные документы из болгарского посольства в Москве. Операция получила кодовое название «Энджелхед». Четыре дня спустя уже другой агент, Гандель, забрал у мертвого — или им же убитого — сотрудника ФСБ копию материалов по операции «Энджелхед». Как эта копия попала к русским, Мило не знал.

Он отложил два листка и пробежал взглядом по третьему.

«Венеция, Италия

Дело: C09-92283-3A (Туризм)

Донесение 1: (ref. Александера) веду Фрэнка Додла, подозреваемого в хищении 3 000 000 долларов. 9/11/01.

Донесение 2: (ref. Эллиота) источник в ФСБ (Виктор) подтверждает получение русскими информации относительно Додла и провале операции по изъятию 3 000 000 в Венеции. 10/8/01».

Фицхью, вытянув шею, тоже прочел документ.

— Да, твоя последняя операция. И, как видишь, информация тоже ушла в Москву.

Мило перевернул бумажки.

— И это все, на что вас хватило? Такой ерунды можно накопать на любого оперативника. Обычная утечка информации. Вы когда-нибудь проверяли, сколько такого рода донесений попало к французам, англичанам или испанцам? Держу пари, не меньше.

— Но у нас нет французского, британского или испанского паспорта с твоей фотографией.

И вот тогда Мило понял — Фицхью не нужны его признания. Не нужны, потому что убийство — мелочь в сравнении с поимкой двойного агента. Поймать шпиона — значит получить золотую звездочку. А Мило оставалось две дороги: либо за решетку до конца дней, либо в могилу.

— Кто вам это передал?

Фицхью покачал головой.

— Ты же знаешь, этого мы не скажем.

Старик, скорее всего, и сам ничего не знал об источнике, но Мило догадывался, и тот уголек веры, что еще тлел в нем, сморщился и погас.
11 

Проснувшись утром, Тина отвела дочку на берег. Бессонная, со слезами ночь осталась позади. Устроившись в шезлонге и поглядывая на плещущуюся в море Стефани, она думала о том, что чувствует себя обманутой супругой, вот только сорвать злость не на ком — соперницы нет, а виноватой оказалась вся прошлая жизнь. Нечто похожее случилось в средней школе, когда, заинтересовавшись историей своей страны, Тина узнала, что Покахонтас была пешкой в большой колониальной игре и после путешествия в Лондон с Джоном Рольфе заболела то ли пневмонией, то ли туберкулезом и на обратном пути умерла.

Если тогда разбившиеся американские мифы вызывали возмущение и негодование, то теперь рассыпавшиеся в прах мифы мужа унижали ее и выставляли дурочкой. Тина вдруг поняла, что за последнее время приняла лишь одно разумное решение, отказавшись безоглядно следовать за Мило.

За время полета чувства эти лишь окрепли. Самолет совершил посадку в Ла Гуардиа, откуда маршрутный автобус доставил их в Бруклин. Тесные улицы давили, знакомые витрины бросали осуждающие взгляды, напоминая, как неправильно она жила раньше. Именно такой видела Тина теперь свою жизнь — поделенной на старую и новую. Старая была прекрасна из-за того, что она ничего не знала, не подозревала и пребывала в блаженном невежестве; новая была ужасна именно из-за обрушившегося на нее знания.

Волоча будто набитые кирпичами сумки, она тащилась за Стефани, которая, бренча ключами, первой взбежала по ступенькам и открыла дверь, когда Тина только-только дошла до второй площадки. В следующий момент дочка уже просунула нос между спицами поручня.

— Мамочка!

— Что, милая?

Тина поправила оттягивавшие плечо сумки.

— Здесь кто-то наделал большой беспорядок. Может, папа дома?

В первый момент, когда она, бросив сумки, бросилась вверх, в темноте отчаяния мелькнул лучик надежды. Пусть врун и обманщик, Мило все же вернулся. Лучик погас, как только Тина увидела вытащенные и перевернутые ящики стоявшего у входа стола, рассыпанную по полу мелочь, автобусные билеты, ключи. Висевшее над столом зеркало сняли, и оно стояло теперь лицом к стене.

Попросив Стефани подождать в прихожей, Тина прошлась по всем комнатам. Всюду одно и то же, как будто по квартире прогулялся заблудившийся слон. Вот только слон не поднялся бы по лестнице, подумала она и, поймав себя на этой мысли, поняла, что близка к истерике.

Тина набрала оставленный Симмонс номер и с минуту слушала спокойный, размеренный голос, дававший четкую инструкцию: ничего не делать, ничего не трогать и ждать.

— Ничего не трогай! — крикнула она дочери, но той рядом уже не было. — Ты где?

— В туалете, — раздраженно отозвалась Стефани.

Сколько всего свалилось на девочку и сколько еще свалится? Выдержит ли? Тина ничего не сказала дочери о новых родственниках, прадедушке в доме для престарелых и дедушке, с которым они уже познакомились в «Дисней уорлде», но Стефани и сама о многом догадывалась.

— С кем ты там вчера разговаривала? — спросила она на следующее после визита к мистеру Перкинсу утро.

Врать собственной дочери Тина не могла.

— С одним человеком, который, может быть, знает что-то о твоем папочке.

— Что-то, что может ему помочь?

Стефани, хотя ей ничего не говорили, догадывалась, что у Мило неприятности.

— Вроде того.

Они отправились в пиццерию «У Серджио», и Тина позвонила оттуда Патрику. Он был трезв, и она попросила его приехать.

Патрик примчался еще раньше Симмонс, и все трое вернулись в квартиру. Меньше других пострадала комната Стефани. Поручив ей прибираться у себя, Тина все рассказала Патрику. Абсолютно все. Так что к приходу Симмонс тот был на взводе. Ничего подобного он не подозревал даже на пике ревности, и теперь именно ему пришлось утешать Тину, которая то и дело пускала слезу. Неудивительно, что досталось и Симмонс.

— Только не говорите, что это не вы, ладно? Потому что мы все знаем — это вы. Больше ведь некому.

Не обращая внимания на его обвинения, спецагент прошла по квартире, поздоровалась со Стефани и сфотографировала каждую комнату маленьким «каноном». Осмотрела разобранный телевизор, разбитые вазы (Тина объяснила, что это подарок родителей), разрезанные диванные подушки, взломанный сейф, в котором хранились кое-какие семейные драгоценности, из которых, кстати, ничто не пропало.

— Что-нибудь забрали? — спросила она.

— Ничего. — Тот факт, что вторгшиеся в квартиру люди ничего не взяли — и это после таких разрушений! — задел Тину за живое: как будто среди ее имущества не нашлось ничего достойного.

— Хорошо, — Симмонс выпрямилась. — Я все задокументировала. А теперь давайте приберемся.

Все вооружились щетками и тряпками; мусор собирали в принесенные Симмонс пакеты. Собирая осколки разбитого зеркала, она вдруг замерла, словно вспомнила что-то.

— Тина!

Тина пыталась прикрутить заднюю крышку телевизора.

— Да?

— Вы говорили, что несколько дней назад к вам приходили люди из Компании. Помните?

— Да.

Не замечая возмущенных взглядов подметавшего пол Патрика, Симмонс прошла через комнату и остановилась перед телевизором.

— А как вы поняли, что они из Компании?

Тина выпустила из пальцев отвертку и вытерла запястьем лоб.

— Что вы имеете в виду?

— Они как-то представились или вы сами это предположили?

— Они сказали, что из Компании.

— Документы предъявляли?

Тина ненадолго задумалась, потом кивнула.

— Да, еще у порога. Одного звали Джимом Пирсоном, второго… Максом… Максом… Нет, не помню. Фамилия вроде как польская.

— О чем они спрашивали?

— Ну, вы сами знаете, о чем они обычно спрашивают.

— Вообще-то нет, не знаю.

Тина вышла из-за телевизора, а Патрик постарался принять воинственную позу защитника. В конце концов он нашел таковую, когда Тина села на диван: встал позади и положил руки ей на плечи.

— Вам что, так необходимо снова ее допрашивать?

— Возможно, — ответила Симмонс и, пододвинув стул, заняла то же самое место, что и при их прошлом разговоре. — Послушайте, может быть, это и не важно, но мне действительно нужно знать, о чем они спрашивали.

— Думаете, это они устроили?

— Не исключаю.

Тина постаралась сосредоточиться.

— Ну, начали с обычного. Где был Мило? Спрашивали, что он сказал мне в Остине.

— Когда уговаривал уехать с ним, — уточнила Симмонс.

Тина кивнула.

— Я повторила то, что уже говорила раньше — и агентам Компании, и вашим людям тоже, — но они сказали, что, может быть, я забыла что-то, какие-то детали. Вели себя вполне прилично. Как профконсультанты в школе. Один, Джим Пирсон, даже прошелся по списку — проверить, не вспомню ли я кого-то.

— У него был список?

— Да, в блокноте на пружинках. В основном имена. Все незнакомые, кроме одного.

— И кто же это?

— Угримов. Роман Угримов. Тот русский, о котором я вам рассказывала. Не знаю, зачем им это понадобилось, но я сказала, что видела его только один раз, что он убил девушку и очень мне не понравился. Они спросили, когда это было, я ответила, что давно, в две тысячи первом, в Венеции, и они больше не спрашивали. — Тина пожала плечами.

— А другие имена?

— В основном иностранные. Рольф… Винтер или что-то в этом роде.

— Винтерберг?

— Да. Кажется, да. Было еще шотландское. По-моему, Фицхью.

— Теренс Фицхью?

Тина опять кивнула и, получив от Симмонс ободряющую улыбку, продолжила:

— Когда я сказала, что не знаю, кто он такой, они не поверили. Почему, я так и не поняла. Насчет Винтерберга поверили, а вот насчет Фицхью почему-то нет. — Она покачала головой. — Еще они спрашивали, не рассказывал ли Мило что-нибудь о Фицхью и каких-то деньгах. Я сказала, что не рассказывал, они все равно не отставали. Джим Пирсон спросил о какой-то встрече в Женеве… встрече Фицхью с министром… и тут Макс дернул его за руку, и он замолчал. В конце концов они увидели, что я начинаю злиться, закруглились и ушли.

Тина еще не закончила, когда Симмонс достала свой «Блюберри».

— Вы говорите, Джим Пирсон и Макс…

— Не помню.

— Удостоверения у них были?

— Да. И по-моему, настоящие. Я много раз видела удостоверение Мило, оно постоянно попадало в стирку.

— Они не объяснили, почему расспрашивали о Фицхью?

Тина покачала головой.

— Кажется, Максу не нравилось, что они так много говорят. — Она помолчала. — Вы действительно думаете, что это они здесь побывали? Честно говоря, не ожидала от них такого.

— Могу сказать только одно, Министерство безопасности тут ни при чем. Я бы знала.

— А Компания?

— Возможно, но от них я тоже ни о чем таком не слышала.

Тина усмехнулась.

— Они с вами не откровенничают?

— Вот именно, — Симмонс поднялась. — Ладно, давайте заканчивать с уборкой, а если найдете что-то, чего здесь не должно быть, покажите мне.

Следующие три часа они собирали разобранные приборы, заправляли заново подушки и вешали на место картины. Работа унылая, и Патрик для поддержания сил открыл бутылку скотча. Симмонс отказалась, а вот Тина щедро плеснула в стакан и выпила залпом. За всем этим с кислым видом наблюдала Стефани, успевшая расставить по местам своих разбросанных кукол. Около семи, когда уборка заканчивалась, Тина вышла из комнаты с зажигалкой, рекламировавшей вашингтонский бар «Раунд Робин» на Пенсильвания-авеню.

Симмонс натянула латексные перчатки, взяла зажигалку и повертела в руках.

— Как насчет этого?

— А что такое? — растерялась Тина.

— Странное дело, — Симмонс внимательно осмотрела зажигалку. — Мне это заведение немного знакомо — там бывают большие шишки. Хотя это еще ничего не значит.

— Как-то уж очень непрофессионально, — заметила Тина. — Оставлять после себя улики…

Симмонс опустила находку в пакетик.

— К сожалению, агенты бывают чертовски неряшливы.

— А я и не удивляюсь, — пробурчал Патрик, и Тина почти улыбнулась — бедняга чувствовал себя лишним.

Симмонс уже собралась уходить, когда у нее зазвонил телефон, и она вышла в кухню. Тина успела услышать лишь первую реплику.

— Шутишь? Здесь? Замечательно!

Через пару минут спецагент вернулась, как всегда собранная и деловая, и, попрощавшись с Патриком, увлекла Тину в прихожую, где сказала, что утром встречается с Евгением Примаковым.

У Тины похолодели кончики пальцев.

— Он в Нью-Йорке?

— Да, будет в штаб-квартире ООН. Встреча назначена на девять утра. Хотите пойти со мной?

Тина, подумав, покачала головой.

— Нет. Мне нужно быть в библиотеке. Пора возвращаться на работу. — Она замолчала, понимая, что Симмонс ей не обмануть и что спецагент прекрасно знает, чего она на самом деле боится. Правды.

— Может быть, вы смогли бы… потом… ну…

— Я дам вам полный отчет. Устроит?

— Не совсем. Но пусть хотя бы это.
12 

На ланч Фицхью ходил в тот же китайский ресторанчик на Тридцать третьей улице, откуда приносили еду для Уивера. На этот раз он выбрал столик в дальнем углу — чтобы не отвлекали. Подумать было над чем, хотя бы над последним полученным от Сэла сообщением.

В 18.15 Дж. Симмонс обратилась к и.о. директора МНБ с просьбой разрешить ей доступ к банковским счетам и записям телефонных переговоров Теренса Э. Фицхью. В настоящее время запрос рассматривается.

Заказав утку по-сычуаньски, он предался невеселым размышлениям. Информация от Сэла лишь подтверждала то, что Фицхью чувствовал уже давно: Симмонс ему не доверяет. Это проявлялось во всем — в ее тоне, в том, как она вела себя с ним. Межведомственное соперничество — дело привычное, но такой уровень напряжения, такая неприязнь… нет, она обращалась с ним как с врагом. И вот теперь просит директора Нацбеза дать санкцию на доступ к его счетам.

Что ж, наскоки Симмонс он отразил одним телефонным звонком. Пресек на корню. Его заверили, что в доступе будет отказано.

Тем не менее Фицхью чувствовал себя не в своей тарелке. Симмонс вынудила его обороняться, а ситуация диктовала совсем другую тактику, активную, наступательную. Чтобы не допустить развития событий по нежелательному сценарию, контролировать ход событий и минимизировать причиненный ущерб, требовалось устранить Мило Уивера и свернуть расследование.

Паспорт. Вот козырная карта. Кто его прислал, Фицхью так и не выяснил. Эксперты-криминалисты, исследовав конверт, нашли только один-единственный седой волосок, принадлежавший белому мужчине в возрасте от 50 до 80 лет, пищевой рацион которого богат протеином. И что? Под такое описание попадает половина всего мирового разведсообщества. Впрочем, личность благожелателя его интересовала в последнюю очередь, куда важнее закончить дело до того, как Симмонс разрушит все то, что создавалось тяжким трудом.

От размышлений отвлекло появление незнакомца. Подойдя к столику, тот протянул руку и по-французски сказал:

— Давно не виделись.

Захваченный ритмом раздумий, Фицхью поднял голову, увидел приятной наружности мужчину лет шестидесяти с небольшим, с волнистыми седыми волосами и машинально ответил на предложенное рукопожатие. Лицо незнакомца казалось смутно знакомым. Где же он мог его видеть?

— Извините, — нахмурился Фицхью. — Я вас знаю?

Улыбка на лице незнакомца поблекла, и он переключился на английский, который определенно не был его родным, но пользовался им он легко, без малейших усилий.

— О, вы ведь Бернар?

Фицхью покачал головой.

— Извините, вы приняли меня за другого.

Незнакомец развел руками.

— Нет-нет, это я обознался. Простите, что помешал.

Он повернулся и направился к выходу, а не к своему столику, как можно было ожидать. Скорее всего, увидел в окно показавшееся знакомым лицо и зашел. Француз? Нет, акцент, скорее, славянский. Чех?


Симмонс сидела на кровати в своем номере на двадцать третьем этаже отеля «Хайатт» в ожидании ответа. Подключившись к базе данных министерства, она искала информацию об агенте Компании Джиме Пирсоне. Первая попытка оказалась безуспешной. Она попробовала еще несколько вариантов написания фамилии, после чего отправила сообщение Мэтью, их «кроту» в отделе Туризма, с просьбой пробить Джима Пирсона по базе данных Лэнгли — на случай, если информация еще не дошла до МНБ.

В ожидании ответа Симмонс просматривала материалы по Евгению Примакову. Утром у нее была назначена встреча с ним в фойе здания Генеральной ассамблеи ООН. Когда она сообщила об этом Джорджу, тот лишь покачал головой — ничего себе!

Удача, что и говорить, невероятная. Зайдя на сайт Организации Объединенных Наций, она выяснила, что Евгений Примаков работает в финансовом отделе военно-штабного комитета, офис которого находится в Брюсселе. Бухгалтер? Вряд ли. И как объяснить его присутствие в Нью-Йорке? Счастливым совпадением? Или он приехал сюда на тот случай, если у Соединенных Штатов возникнут вопросы по его сыну?

Она перешла в закрытый раздел сайта Министерства национальной безопасности и обнаружила справку на Евгения Александровича Примакова, полковника в отставке. В КГБ с 1959 года. С середины шестидесятых работал за границей — Египет, Иордания, Западная и Восточная Германия, Франция и Англия. После развала Советского Союза и преобразования КГБ в ФСБ Примаков остался на службе и до 2000 года возглавлял отдел военной контрразведки. В 2000-м вышел в отставку и продолжил карьеру уже в ООН.

Сведений о нем было мало, хотя в 2002-м представитель США при ООН попросил провести в отношении Примакова негласную проверку. О том, что послужило основанием для расследования, ничего не говорилось, а итоговый отчет по результатам проверки отсутствовал.

Министерство национальной безопасности в течение нескольких лет собирало у себя данные ФБР, касающиеся террористической деятельности, и вот в этом-то подразделе она наткнулась на страничку, посвященную Эллен Перкинс, осужденной заочно за соучастие в двух преступлениях: ограблении чикагского отделения банка «Харрис» в 1968-м и попытку поджога здания управления полиции в Милуоки — в 1969-м. В последний раз ее видели в Окленде, штат Калифорния, после чего Эллен Перкинс исчезла.

Принимая во внимание все, что рассказал о дочери Уильям Перкинс — ограбление банков в Германии, — скудость имевшейся на нее информации вызывала удивление. Симмонс открыла «Гугл» и ввела в строку поиска ключевые слова — «Эльза Перкинс Германия вооруженное ограбление» — и вышла на сайт, рассказывавший об истории немецких террористических групп семидесятых годов — Баадер-Майнхофф, «Фракция Красной Армии», «Социалистический коллектив пациентов», «Движение 2 июня». В списке их членов значилась и американка Эльза Перкинс.

Разработчик сайта писал: «Перкинс вступила в „Движение 2 июня“ в октябре 1972 года. Согласно имеющимся сведениям, ее вовлек в „Движение“ один из его руководителей, Фриц Тойфель. На свободе она оставалась дольше других, но в 1979-м была арестована и отправлена штутгартскую тюрьму Штамхайм. В декабре того же года покончила с собой в камере».


Дверь открылась, и в комнату вошли трое охранников. Мило заметил, что синяк под глазом у Лоуренса уже побледнел, а припухлость заметно спала. Лоуренс надел на него наручники и сковал ноги цепью, после чего все четверо прошли по коридору к лифтам и спустились на третий уровень подземной автостоянки.

Мило посадили в белый фургон, напоминающий бронированные полицейские машины, которые обычно показывают в фильмах. Вдоль стенок салона шли стальные скамеечки с небольшими отверстиями, через которые Лоуренс пропустил цепочки от ножных и ручных кандалов. Выехав на улицу, фургон повернул на юг. Мило посмотрел в затемненное окно — было темно. Он поинтересовался, какой сегодня день, пятница или суббота. Сидевший напротив Лоуренс взглянул на часы.

— Еще пятница.

— Как глаз? Выглядит неплохо.

Лоуренс осторожно потрогал синяк.

— Жить буду.

В Нижнем Манхэттене машина проскочила Фоули-сквер, объехала здание ГЦПЗ и свернула на подземную парковку. Водитель предъявил охранникам удостоверение и разрешение на перевозку арестованного, ворота открылись, и фургон проехал дальше. Остановились у стального лифта. Подождали, пока спустится кабина. И лишь когда дверцы разошлись, Лоуренс отстегнул Мило от сиденья.

— Как у них тут, номера обслуживаются? — пошутил Мило.

Два охранника посмотрели на него непонимающе, а Лоуренс позволил себе улыбку.

— По крайней мере, камеры отдельные.

— У меня такая и раньше была.

— Ладно, приятель, пошли.


Звоночек электронной почты сообщил о новом письме — это Мэтью ответил на ее запрос. Последний раз имя Джима Пирсона упоминалось в документах Компании в 1998 году, когда этот сорокалетний агент умер от врожденного порока сердца.

Новость не удивила. Все, что требовалось от неизвестных, это изготовить поддельный жетон. В списках МНБ Джим Пирсон тоже не значился. Что у нее есть? Ничего, кроме зажигалки, которую Стефани нашла в своей комнате. «Раунд Робин». Бар, нередко посещаемый видными вашингтонскими политиками и их приближенными.

Симмонс открыла два окна: одно — Палаты представителей, другое — Сената США. Нашла в каждом список персонала. Впечатала: «Джим Пирсон». По Палате представителей совпадений не обнаружилось, а вот в штате Сената значился некий Джим Пирсон, обозначенный как «помощник планировщика» при сенаторе-республиканце от Миннесоты Натане Ирвине. Фотографии не было. Она перешла на страничку Натана Ирвина и пробежала глазами по списку двадцати его помощников. Здесь также присутствовал Джим Пирсон, а несколькими строчками выше — Максимилиан Гржибовски, «помощник по вопросам законодательства». Фамилия незнакомая, польская — неудивительно, что испуганная женщина ее не запомнила.


В десять, когда зазвонил телефон, Фицхью был уже в отеле «Мэнсфилд». С собой он прихватил бутылку скотча и теперь пытался убедить себя, что пить много не следует.

— Карлос? — спросил сенатор. Голос прозвучал напряженно.

— Да. Все в порядке?

Пауза.

— Никакого запроса не было.

— Минутку. Что вы сказали?

— Я говорю, что ты выставил меня идиотом. Я связываюсь с самым главным, а потом он перезванивает и говорит, что никакого запроса относительно тебя не поступало. Вообще ничего. Ты, может быть, не понимаешь? К таким людям за одолжением обращаются лишь несколько раз. Считай, ты подсунул мне холостой патрон.

— Но если ничего не было… — начал Фицхью, однако сенатор уже бросил трубку.

Фицхью поморщился от неприятного ощущения тошноты. Дело было не в Натане Ирвине, он достаточно проработал в Вашингтоне, чтобы знать — сенаторский гнев рассеется после очередной услуги. Расстроило то, что сообщение от Сэла, переданное по проверенному каналу связи, содержало неверную информацию. В последние шесть лет Сэл был их самым надежным источником в Министерстве национальной безопасности. Его сведения всегда были точны. И вот теперь он совершил ошибку.

Или, подумал Фицхью, наполняя стакан, Сэла раскрыли и теперь используют в двойной игре. Возможно ли такое?

Он отставил стакан и открыл лэптоп. Компьютер загрузился почти моментально. Фицхью вошел в Нексел и быстро напечатал:

Информация неверная. Ошибка или планы изменились? Тебя раскрыли?

Ткнул пальцем в кнопку и только тогда с опозданием понял, что тоже допустил ошибку. Если Сэл раскрыт, его почту отслеживают. Что же могут предпринять? Дать ответ от имени Сэла? Не исключено. А если так, то какой ответ подскажет, что их «крот» раскрыт? Какую игру поведет с ним МНБ?
13 

Такси медленно проползло по Пятой авеню и свернуло на улицу Рауля Валленберга, где и остановилось. Симмонс торопливо прошла по дорожке через лужайку, миновала сотрудников службы безопасности в штатском и охранников из нью-йоркской полиции. Было почти девять. Обойдя длинную очередь из туристов, выстроившуюся к металлодетекторам, она предъявила удостоверение еще одному охраннику, вьетнамцу. Он направил ее к двум одетым в форму женщинам, которые сначала ощупали Симмонс с головы до ног, а потом долго водили по ней ручным детектором, настроенным на взрывчатку.

В длинном вестибюле построенного в шестидесятые здания Объединенных Наций висели портреты бывших генеральных секретарей и стенды с объявлениями и афишами, у стен стояли низкие диванчики. Симмонс нашла свободное местечко под подвешенным к потолку маятником Фуко — Примаков должен подойти к ней сам, поскольку его фотографии у нее не было, а у него, по-видимому, была ее. Так или иначе, место для встречи выбрал он.

Джанет стояла, и перед ней проходил весь многоликий мир — посланцы стран-членов ООН. Последний раз она была здесь вскоре после развода, и тогда это место представлялось каким-то особенным; ее наполнило теплое ощущение братства, и она даже задумалась, не перейти ли сюда на работу, чтобы трудиться на благо всех народов, соединившихся здесь в разноликое целое. Но в последующие годы Джанет, как и большинству американцев, приходилось чаще слышать о неудачах, чем о достижениях этой организации, так что когда Министерство национальной безопасности объявило набор сотрудников, а его рекрутер рассказал о задачах нового ведомства, полностью свободного от вериг бюрократии, настоящей чумы, поразившей другие учреждения, Джанет уступила глубоко коренившемуся в ней чувству патриотизма.

— Посмотрите, — улыбнулся подошедший сбоку пожилой мужчина.

Акцент выдавал в нем русского.

Симмонс подняла взгляд к обнаженным внутренностям тикающего маятника.

— Полезная штука, — Примаков заложил руки за спину и тоже посмотрел вверх. — Материальное доказательство того, что планета вращается независимо от того, как мы, каждый на своем месте, воспринимаем общее положение дел.

Из вежливости она еще секунду-другую рассматривала механизм, потом протянула руку.

— Я — Джанет Симмонс, из Министерства национальной безопасности.

Вместо обычного рукопожатия он поднес ее руку к губам.

— Евгений Александрович Примаков, из ООН — к вашим услугам.

Он отпустил ее руку, и Джанет тут же сунула ее в карман блейзера.

— Я хотела бы задать несколько вопросов относительно вашего сына Мило Уивера.

— Мило Уивер? — Он помолчал. — У меня есть две чудесные дочери, полагаю, примерно вашего возраста. Одна работает детским врачом в Берлине, другая — юристом в Лондоне. Сын? — Он с улыбкой покачал головой. — Сына нет.

— Я говорю о том сыне, которого родила от вас Эллен Перкинс в тысяча девятьсот семидесятом.

Улыбка — широкая, уверенная — осталась на месте.

— Вы не голодны? Я завтрак пропустил, а это в Америке почти преступление. К счастью, ваша страна решила эту проблему, и это ее величайший вклад в мировую кухню. Тут поблизости неплохая столовая.

Симмонс едва не рассмеялась.

— Конечно. Давайте позавтракаем.

Они вышли из фойе и снова пересекли лужайки. Примаков то и дело кивал спешащим в противоположном направлении людям с кейсами. Он был здесь в своей стихии — человек, комфортно ощущающий себя на своем месте, довольный своим положением в мире и, похоже, ничуть не обеспокоенный тем, что агент МНБ взялся ворошить прошлое и раскапывать старые секреты. И все же один выдававший тревогу жест она подметила: ее спутник поднимал иногда палец к щеке, словно отгоняя надоедливую муху. Во всех прочих отношениях он являл собой джентльмена старой школы — приталенный серый костюм, голубой галстук и отлично подогнанная вставная челюсть.

Обещанная столовая обернулась дорогущим американским рестораном с отдельным меню для завтрака. Им предложили столик у окна. Примаков облизал губы, отогнал воображаемую муху и выбрал кабинку в задней части зала.

Яичница, тост, сосиски, ветчина и картофель фри против чашки кофе. Сделав заказ, он в шутку обвинил Джанет в желании сбросить вес, что «совершенно необъяснимо, поскольку фигура, мисс Симмонс, у вас идеальная. Несколько килограммов только пошли бы на пользу».

Джанет попыталась вспомнить, когда мужчина в последний раз разговаривал с ней в таком духе. Только не в последний год. Она подозвала официантку и попросила оладьи.

В ожидании заказа поговорили о нем. Примаков не скрывал, что сделал карьеру в КГБ, где дослужился до звания полковника и где пережил нелегкий процесс реформации. К середине девяностых иллюзий уже не осталось.

— Знаете, мы ведь убиваем своих же журналистов.

— Я слышала.

Он покачал головой.

— Прискорбно. Но изнутри с этим ничего не поделаешь. Я подумал, изучил варианты и в двухтысячном, с наступлением нового тысячелетия, я решил, что лучше поработать на мировое сообщество, чем отстаивать мелочные интересы своей страны.

— Похвальное стремление, — заметила Симмонс, вспомнив, что и сама когда-то, пусть и недолго, придерживалась схожих взглядов. — ООН, должно быть, тоже разочаровывает.

Он вскинул кустистые брови и тут же нехотя кивнул.

— О неудачах и провалах пишут в газетах; успехи продаются плохо — они скучны. Вы согласны?

Официантка вернулась с двумя дымящимися подносами. Примаков принялся за еду.

— Я бы хотела, чтобы вы рассказали об этом. Копаться в грязи, ворошить прошлое не собираюсь. Хочу лишь понять, кто такой на самом деле Мило Уивер.

Несколько секунд он жевал, потом кивнул.

— Мило. Вы уже упоминали это имя.

Она обворожительно, насколько могла, улыбнулась.

— Евгений. Пожалуйста. Давайте начнем с Эллен Перкинс.

Примаков посмотрел на нее, потом на тарелку и, пожав плечами, отложил приборы.

— Эллен Перкинс?

— Да. Расскажите мне о ней.

Он смахнул с лацкана пиджака что-то похожее на женский волос. Коснулся на мгновение щеки.

— Вы столь очаровательны и прекрасны, что у меня просто не остается выбора. Мы, русские, такие. Слишком романтичны — даже в ущерб себе.

Джанет добавила еще одну чарующую улыбку.

— Я ценю это, Евгений.

Он кивнул и заговорил.

— Эллен была особенная. Это вы должны иметь в виду прежде всего. Мать Мило была не просто милашкой, как говорят у вас в Штатах. Вообще-то она не была такой уж красивой. В шестидесятые в революционных ячейках по всему свету хватало белокурых ангелов. Хиппи, переставших верить в мир, но сохранивших веру в любовь. Большинство из них плохо представляли себе, чего хотят и что делают. Подобно Эллен, почти все ушли из дому и просто стремились найти новую семью. Если нужно умереть — что ж, пусть так. По крайней мере, они умрут ради благородной цели, не то что бедные ребята во Вьетнаме. — Он поднял вилку. — Но Эллен, она смотрела дальше, сквозь романтический флер. Эллен пришла к новой вере интеллектуально.

— Где вы познакомились?

— В Иордании. В одном из учебно-тренировочных лагерей Арафата. До этого она прошла долгий путь радикализации в Америке и ко времени нашего знакомства черпала вдохновение в идеях ООП и «Черных пантер». На пару лет опередила свое время. Но тогда, в шестьдесят седьмом, в Америке ей просто не с кем было поговорить. Так она и оказалась в Иордании — с двумя друзьями. Познакомилась с самим Арафатом, потом со мной. Признаюсь, Арафат произвел на нее куда более сильное впечатление.

Он остановился, и Симмонс поняла, что заполнить паузу нужно ей.

— А что вы там делали?

— Как что? Содействовал миру во всем мире! — Примаков криво усмехнулся. — КГБ хотел знать, стоит ли тратить деньги на этих борцов, и кого из них можно привлечь на нашу сторону. До палестинцев нам, по сути, дела не было — мы всего лишь хотели досадить главному союзнику Америки на Ближнем Востоке, Израилю.

— Эллен Перкинс стала агентом КГБ?

Знакомый уже жест.

— Планировалось, что станет. Но Эллен видела меня насквозь. Понимала, что мне наплевать на мировую революцию, что я всего лишь выполняю свою работу. Чем больше имен в списке завербованных, тем весомее пенсия. Она все понимала. Называла меня лицемером! — Он покачал головой. — Серьезно. Перечисляла мне грехи Советского Союза: голод на Украине, блокада Западного Берлина, Венгрия в пятьдесят шестом. Чем я мог возразить? Украина — понятно, ошибка безумца, то есть Сталина. Берлин и Венгрия — вмешательство контрреволюционеров с Запада. Впрочем, мои отговорки ее не интересовали. Да-да, так она это называла — отговорки.

— То есть работать с вами она не пожелала, — кивнула Симмонс.

— Как раз наоборот! Я же сказал, Эллен была очень умна. Иордания была для нее только началом. Да, ее группка научится стрелять и взрывать, но потом им потребуется серьезная поддержка. Москва в то время была щедрая. Эллен хотела использовать меня. А мне было не до работы. Понимаете, я в нее влюбился. Она была… неистовая.

Симмонс понимающе кивнула, хотя все это казалось ей полной бессмыслицей. Она была слишком юной, когда закончилась холодная война, а рассказы родителей о революционных шестидесятых звучали набором клише. Влюбиться в революционера означало теперь влюбиться в бомбиста-самоубийцу, бормочущего что-то из Корана. Представить себе этого Джанет не могла — воображение не опускалось до такого дна.

— Ее отец, Уильям… Эллен ведь не разговаривала с ним?

От недавнего благодушия не осталось и тени. Кровь отхлынула от лица.

— Нет. И я даже не пытался убеждать ее. Папаша — настоящее дерьмо. Знаете, что он сделал с ней? С Эллен и ее сестрой, Вильмой?

Симмонс покачала головой.

— Изнасиловал. Лишил девственности. Ей было тогда тринадцать. — Прошли десятки лет, но гнев еще не остыл в нем. — Когда я думаю об умерших, о всех тех, кого за последние шестьдесят лет убили мы и кого убили вы, мне стыдно — да, стыдно, — что такой мерзавец все еще жив.

— Ну, жизнь его не балует.

— Он дышит, и это уже слишком хорошо для него.
14 

Видя, что опаздывает в ГЦПЗ, Симмонс извинилась и вышла из-за стола, чтобы позвонить. Фицхью взял трубку после второго гудка.

— Послушайте, я опаздываю. Может быть, на полчаса.

— Что такое?

Она чуть было не сказала, что беседует с Примаковым, но в последний момент передумала.

— Пожалуйста, подождите меня в вестибюле.

Пока ее не было, Примаков успел расправиться с половиной завтрака. Джанет еще раз извинилась.

— Итак, вы с Эллен стали любовниками.

— Да. — Он вытер салфеткой губы. — Осенью тысяча девятьсот шестьдесят восьмого мы стали любовниками и оставались ими два месяца. А потом Эллен вдруг исчезла. Вместе со своими друзьями. Они как будто растаяли. Я был в шоке.

— Что же случилось?

— Об этом мне рассказал сам Арафат. В ту ночь они попытались улизнуть из лагеря. Их, конечно, схватили и посадили под замок. Вызвали Арафата — чтобы он сам принял решение, что с ними делать. Эллен объяснила, что они переносят борьбу с Ближнего Востока в Америку. Что будут сражаться с теми, кто организует американскую поддержку Израиля. Вырывать корни зла.

— Другими словами, убивать евреев?

— Да. Арафат поверил и отпустил их, но Эллен… — Он потряс руками, как делает священник, вознося хвалу небесам. — Какая женщина! Ей удалось перехитрить одного из величайших обманщиков своего времени. Разумеется, убивать евреев Эллен не собиралась — она не была антисемиткой.

Пробыв год в тренировочном лагере ООП, где ей ежедневно промывали мозги, где карты Израиля использовались вместо мишеней? Сомнительно.

— Откуда вы знаете?

— Она сама мне сказала. Через шесть месяцев, в мае тысяча девятьсот шестьдесят девятого.

— И вы ей поверили.

— Да, поверил, — ответил Примаков с такой искренностью, что Симмонс и сама едва не поверила. — Меня к тому времени перевели в Западную Германию. Мы как раз узнали о появлении революционных студенческих группировок, нападавших на банки и крупные магазины. Однажды в Берлине я услышал, что меня разыскивает какая-то девушка, американка. Услышал — и сердце перевернулось. Так хотелось, чтобы это была она. Желание сбылось. Из всей группы на свободе осталась только она одна. Ее разыскивала полиция. Оказывается, они ограбили банк и подожгли управление полиции. Потом Эллен уехала в Калифорнию, просить помощи у своих любимых «Черных пантер». Ее обозвали чокнутой. Тогда она вспомнила, как годом раньше Андреас Баадер и Гудрун Энслин разбомбили магазин Шнайдера, и решила, что найдет родственные души в Германии. — Примаков вздохнул. — Нашла. А потом, через несколько недель после приезда в Германию, услышала о круглолицем русском, задающем много вопросов.

— Круглолицем?

Он усмехнулся.

— В то время мне еще не о чем было беспокоиться.

— Как прошла встреча?

Примаков с грустной улыбкой покачал головой.

— Сначала речь шла только о делах. Как говорила Эллен, «сексуальные увлечения, препятствующие нормальным процессам революции, есть всего лишь деструктивная буржуазная сентиментальность». Может быть, она была и права, не знаю. Знаю только, что любовь моя разгорелась с еще большей силой. Я познакомил Эллен с несколькими товарищами, которые вообще-то считали ее ни на что не годной. В ее радикальных взглядах они усматривали признаки психической неуравновешенности. Понимаете, немецкие борцы за свободу ощущали себя семьей, а Эллен отвергала как буржуазное само понятие семьи. Так или иначе, мы снова стали любовниками, а потом, ближе к шестьдесят девятому, она забеременела. Эллен принимала противозачаточные таблетки, но, по-моему, частенько о них забывала. Трудно помнить о таких мелочах, когда планируешь свержение западных институтов.

Примаков снова коснулся щеки. Симмонс ждала.

— Она хотела сделать аборт. Я был против. Поддался, наверное, буржуазному влиянию, мечтал о ребенке, который связал бы нас. Имея такого отца, как Перкинс, разве она могла смотреть на семью как на нечто позитивное? Тогда я предположил, что если у революционеров не будет детей, то и революция остановится. Наверное, довод показался ей убедительным. Имя сыну тоже она придумала. Потом я узнал, что так звали ее любимую собачку. Странно. Тогда же она и свое имя поменяла — на Эльзу. Отчасти по соображениям безопасности — я достал для нее новые документы, — отчасти по психологическим. Ребенок был ее билетом в новый, революционный мир, и она чувствовала, что должна возродиться как свободная женщина.

— Вы остались вместе?

Примаков снова покачал головой.

— Понимаете, я хотел ребенка, надеясь, что он свяжет нас с Эллен. Но она, родив сына, почувствовала себя свободной на все сто процентов. Я был всего лишь мелкобуржуазным самцом. А потом стал одним из многих.

— Вас это, должно быть, сильно уязвило.

— Да, агент Симмонс. Вы правы. В лучшем случае я оставался сиделкой, пока она со своими товарищами подрывала старый мир. Я приобрел сына, но потерял ее и в конце концов в приступе отчаяния потребовал — заметьте, потребовал, — чтобы мы поженились. О чем я думал? Поддался буржуазной морали, а она не хотела, чтобы сын проникся моими порочными идеями. Шел семьдесят второй год, и «Фракция Красной Армии» была на пике активности. Москва все настойчивее требовала взять этих ребят под свой контроль. Когда я ответил, что это не в моих силах, меня отозвали, — Примаков развел руками. — Я был в отчаянии. Даже пытался похитить Мило. — Он негромко рассмеялся. — Правда-правда. Дал задание двум своим парням, но новый агент из Москвы как-то разнюхал и уведомил об этом Центр. Мои ребята тут же получили приказ — незамедлительно, если понадобится, с применением силы, доставить меня в Москву. — Он глубоко вздохнул. Обвел взглядом уже наполнившийся посетителями зал. — Так что, моя дорогая, Западную Германию я покинул под конвоем.

— Вам известно, что было дальше?

— Известно. Я по-прежнему имел доступ к отчетам и за судьбой Эллен следил примерно так же, как нынешние девочки следят за карьерой любимого певца. Суд над членами «Фракции Красной Армии» освещался всеми европейскими газетами. Эллен тогда не взяли. Вроде бы укрылась с ребенком в Восточной Германии, потом возвратилась, вступила в «Движение второго июня». В тысяча девятьсот семьдесят четвертом полиция обнаружила в Грюнвальде, в окрестностях Берлина, тело Ульриха Шмикера. Его убили свои же, товарищи по «Движению второго июня». — Примаков нахмурился. Помолчал. — Была ли там Эллен? Принимала ли участие в расправе над Шмикером? Не знаю. Но примерно через три месяца она появилась в Северной Каролине, в доме сестры. Попросила Вильму взять Мило. Должно быть, понимала, что добром все это не кончится, и защитить сына могла только так. Никаких требований относительно его воспитания не выставляла, настояла только на том, чтобы мальчика ни при каких обстоятельствах не отдавали Перкинсам. Насколько мне известно, те его и не видели.

— И потом ее арестовали.

Примаков кивнул.

— Летом тысяча девятьсот семьдесят девятого. В том же году она покончила с собой.

Джанет Симмонс откинулась на спинку стула. Перед ней прошла целая жизнь. Непонятная, загадочная, полная лакун, но все-таки жизнь. Сесть бы сейчас с Эллен Перкинс и спросить — почему? Почему она так поступала? Не понимала Симмонс и Примакова. Как можно влюбиться в психически неуравновешенную женщину? И все же… Она тряхнула головой, отгоняя неуместные мысли.

— Итак, Мило остался в Северной Каролине, с тетей и дядей. Он знал, кто они и кто его настоящая мать?

— Знал, конечно. Вильма и Тео были людьми искренними, а Мило попал к ним в четыре года — он помнил мать. Но все это держалось в тайне. Эллен считала — и, может быть, не без оснований, — что если власти узнают правду о ее сыне, то постараются использовать его как средство давления на нее. Поэтому Вильма и Тео объясняли всем, что взяли ребенка через бюро по усыновлению. Вильма рассказала мне, что Эллен приезжала несколько раз под чужим именем и навещала Мило. Они с Тео, как правило, узнавали о таких визитах постфактум. Она приходила к дому, стучала в окно, Мило вылезал, и они гуляли всю ночь. Вильма ужасно боялась. Беспокоилась, что Мило может уйти с любым, кто постучит в окно. Ему было девять, когда визиты прекратились.

— Они сказали ему, что случилось?

— Да, но не сразу, а через какое-то время. Обо мне он тоже знал. Я навещал его примерно раз в год. Увезти с собой даже не пытался. Он был американцем и в другом отце не нуждался — Тео хорошо о нем заботился. Только после похорон я узнал, что получил права опекуна. Какие-то сомнения оставались, однако они рассеялись после встречи с Минни, бабушкой Мило. Ее муж Билл на похороны дочери не приехал, и старушка всячески старалась найти для него оправдания. Я решил, что не позволю им забрать мальчика.

— И он уехал в Россию.

— Да, — Примаков, прищурившись, посмотрел на нее. — Мило ведь не отметил этот факт в анкете, когда поступал в Компанию? В его школьных документах об этом тоже не упоминалось. Идея была моя. В то время мы все делили мир на Восток и Запад, и я не хотел, чтобы это обернулось против него в будущем. Вот мы и сочинили небольшую историю, согласно которой он после смерти дяди и тети провел три года в приюте. А то, что они приемные родители… ну зачем об этом кому-то знать? Фактически вырастили его они.

— Не слишком ли много вы хотели от мальчика? Лгать о трех годах жизни…

— Согласен, большинство детей на такое не способны. Только не Мило. Не забывайте, его навещала мать, которую разыскивала полиция. При каждой встрече Эллен напоминала, что их отношения должны оставаться секретом. Так что он уже был подготовлен к двойной жизни. Ну и я над этим поработал.

— А потом, после окончания холодной войны, вы ведь могли внести изменения в соответствующие документы.

— Это вы ему скажите. Я предлагал. Но Мило спросил, как, по-моему, его начальство отнесется к тому, что двадцатилетний парень пускал им пыль в глаза? Мило знает, как работают эти учреждения. Укажи на их недостатки, и они в благодарность загрызут тебя насмерть.

Поспорить с этим было трудно.

— Знаете, он ведь ненавидел Россию. Я старался показать ему красоту нашей страны, Москвы, познакомить с культурой. Но он слишком долго прожил в Америке и видел только грязь и продажность. Однажды он заявил мне в присутствии обеих моих дочерей и на отличном русском — отчего все выглядело только хуже, — что я работаю на угнетателей и даже не понимаю, какое преступление совершаю, что я сижу в мелкобуржуазном коконе. — Примаков вздохнул. — Понимаете, что я хочу сказать? У меня было такое чувство, что передо мной Эллен, что это она кричит на меня.

Ирония ситуации была настолько очевидна, что улыбнулась даже Джанет Симмонс.

— И все же в покое вы его не оставили. Две недели назад свалились как снег на голову, когда он проводил отпуск во Флориде. Зачем?

Примаков пожевал губами, словно поправляя протез.

— Мисс Симмонс, вы явно к чему-то ведете. Я был откровенен с вами, потому что судьба Мило в вашей власти, и мой рассказ вряд ли сможет повредить ему. Да, холодная война позади, но если вы хотите продолжить наш разговор, мне нужно от вас кое-что. Скажите, что с Мило. В «Дисней уорлде» я виделся с ним в последний раз и с тех пор — ничего.

— Его арестовали за убийство.

— За убийство? Кого?

— Помимо прочего, Томаса Грейнджера, сотрудника ЦРУ.

— Тома Грейнджера? — Он задумчиво покачал головой. — Не верится. Том был для Мило почти что отцом. По крайней мере, значил для него намного больше, чем я.

— Он признался в убийстве.

— И объяснил, почему убил Грейнджера?

— Ответить на этот вопрос я не имею права.

Русский кивнул.

— Я, разумеется, слышал о смерти Тома Грейнджера. И говорю то, что говорю, не потому что Мило мой сын. Каждое преступление заслуживает справедливого наказания.

— Не сомневаюсь в вашей искренности.

— Просто я не думаю… — Он остановился, посмотрел в ее чистые, спокойные глаза. — Забудем. Я уже старик и порой несу чушь. Итак, вы спрашивали, зачем я приезжал в «Дисней уорлд».

— Да.

— Все просто. Хотел узнать, что случилось с Энджелой Йейтс. Она была отличным агентом, ваша страна может гордиться ею.

— Вы ее знали?

— Конечно. Я даже обращался к мисс Йейтс с предложением работы.

— И что же за работу вы ей предлагали?

— Сбор и анализ информации. Энджела была очень умная женщина.

— Минуточку, — начала Симмонс и остановилась. — Уж не хотите ли вы сказать, что пытались завербовать Энджелу Йейтс?

Примаков кивнул и медленно, словно взвешивая каждое слово, проговорил:

— Министерство национальной безопасности, Центральное разведывательное управление, Агентство национальной безопасности — все они пытаются вербовать сотрудников ООН. Это происходит ежедневно и ежечасно. Так неужели ООН совершает непростительный грех, когда делает то же самое?

— Я… — Она снова не договорила. — Слушая вас, можно подумать, что у ООН уже есть разведывательная служба.

— Помилуйте! — Примаков даже всплеснул руками. — Ничего подобного у нас нет. Ваша страна, в частности, не потерпела бы существования такой разведслужбы на своей территории. Другое дело, что когда кто-то желает поделиться с нами информацией, отказываться было бы глупо.

— И что ответила на ваше предложение Энджела?

— Отказалась. Категорически. Очень патриотичная особа. Я даже сообщил ей, что ООН заинтересована в поимке Тигра. Но и это не помогло.

— Когда вы с ней разговаривали?

— В октябре прошлого года.

— Вам известно, какую работу в этом направлении она проделала в последующие месяцы?

— Я имею некоторое представление, потому что сам делился с ней попадавшей в наше распоряжение информацией.

Секунду-другую они молча смотрели друг на друга. Потом Примаков продолжил.

— Послушайте, мы не искали славы. Мы лишь хотели остановить Тигра. Его убийства сильно вредили европейской экономике и провоцировали волнения в Африке. Получая информацию, Энджела чаще всего и не догадывалась, что она пришла от нас. Считала, что ей повезло.

— А как же Мило?

— При чем тут Мило?

— Почему вы не передавали информацию ему? Он ведь тоже работал по Тигру.

Примаков ответил не сразу.

— Видите ли, Мило Уивер — мой сын. Да, я люблю его. И стараюсь, чтобы из-за меня у него не возникало проблем по службе. Я также знаю, что у него, как и у меня, есть свой потолок.

— Что вы имеете в виду?

— Он не так умен, как Энджела Йейтс. Он взял Тигра только потому, что Тигр сам того захотел. Не поймите меня неправильно, мисс Симмонс. Мило очень умен. Но не настолько сообразителен и хваток, как мисс Йейтс.

Примаков подцепил на вилку кусочек остывшей яичницы.

— Вы очень хорошо информированы, Евгений.

— Спасибо.

— Что вам известно о Романе Угримове?

Русский раздраженно бросил вилку на тарелку.

— Извините, мисс Симмонс, но Роман Угримов такой же мерзавец, как и дед Мило. Еще один педофил. Вы не знали? Несколько лет назад, в Венеции, он убил беременную девушку — только чтобы показать, насколько он крут.

Примаков оттолкнул тарелку — аппетит был безнадежно испорчен.

— Вы знаете его лично?

— Не так хорошо, как вы.

Она подалась назад.

— Я?

— Ну, по крайней мере ЦРУ. С кем только от нужды не поведешься.

— Подождите, — остановила его Симмонс. — Допускаю, что с ним пересекался кто-то из сотрудников, но, уверяю вас, Компания не ведет никаких дел с Романом Угримовым.

— Ох, только не нужно притворяться, — отмахнулся русский. — У меня есть фотография, на которой он обедает с одним из ваших.

— С кем именно?

— Какая разница.

— Вообще-то большая. Так кто с ним встречался?

Примаков задумчиво сдвинул брови, но после недолгой паузы покачал головой.

— Не помню. Если хотите, могу прислать копию фотографии годичной давности. Снимок сделан в Женеве.

— В Женеве, — прошептала Симмонс. — Можете прислать сегодня?

— Как вам угодно.

Она достала ручку и блокнот и что-то написала.

— Я буду в Центре предварительного задержания. Вот адрес, — Симмонс протянула листок. — Пусть ваш человек отдаст конверт с моим именем охраннику.

Примаков взял листок, прочитал, слегка прищурившись, сложил вдвое и опустил в карман.

— Мне понадобится какое-то время. В час вас устроит?

— Отлично. — Она посмотрела на часы — четверть одиннадцатого. — Большое спасибо, Евгений.

Они поднялись, и он протянул руку. Она подала свою — ритуал повторился.

— Приятно было поговорить, — сказал Примаков. — Не забывайте про маятник Фуко, мисс Симмонс. Мой сын, может, и признался в убийстве, но я ведь знаю его лучше, чем вы. Он никогда бы не убил отца.
15 

Комната для допросов в Главном центре предварительного задержания напоминала камеру в здании на авеню Америк — с той только разницей, что здесь было окно. Маленькое, под самым потолком, зарешеченное, но и оно позволило Мило впервые за три дня увидеть дневной свет. Как же, оказывается, не хватало ему такой, казалось бы, мелочи.

Вежливый охранник по имени Грегг приковал его к стулу, а через пять минут вошли они. Симмонс — подтянутая, сдержанная, как и положено профессионалу, и Фицхью… Фицхью определенно был не в форме — под глазами мешки, руки скрещены на груди — защитная поза. Что-то случилось.

Мило продолжил рассказ. Как прилетел в Нью-Йорк, как поехал на озеро Хопатконг, как оставил машину в полумиле от дома и пошел дальше через лес. Симмонс — в своем стиле — несколько раз останавливала, задавала уточняющие вопросы, выпытывала подробности.

Разговор с Грейнджером Мило изложил по возможности коротко.

— Он был напуган. Я это сразу заметил. Сначала клялся, что не имеет никакого отношения к встрече Трипплхорна с Угримовым и Тигром. Потом признался, что да, кое-что знает, но приказы отдавал не он, они приходили сверху.

— От кого?

Мило покачал головой и мельком взглянул на Фицхью, который молча жевал губы.

— Не сказал. Пытался представить дело так, будто существовал какой-то заговор. Там, в высших эшелонах власти. Намекнул, что все это часть плана по срыву поставок нефти в Китай.

— И вы поверили?

Мило, поколебавшись, кивнул.

— Да. По крайней мере, в то, что касалось целей. Но, по-моему, это все было его рук делом. Не зря он так расстраивался из-за того, что в Компанию пришел Эскот.

— Да, — кивнула Симмонс, — я читала распечатку.

— Том был просто в ужасе. Я тогда думал, что он беспокоится из-за своего отдела, боится, что многие попадут под сокращение. Может, и так, но тревожился он не только из-за этого. Думаю, его пугало, что весь проект пустят с рельсов. Кто скрывал от меня досье Тигра? Том. Кто делал так, чтобы мы с Энджелой не работали по Тигру вместе? Том.

— Да, — согласилась Симмонс. — И кто передал Тигру ваше досье, имея в виду, что в какой-то момент Тигр сам придет к вам, — Мило промолчал, и она ответила на вопрос сама: — Том.

Мило покачал головой.

— Здесь расчет другой. Мое досье он передал с тем, чтобы Тигр сам обо мне позаботился.

— То есть Том хотел, чтобы Тигр вас убил?

— Да.

— Продолжайте.

Мило добавил, что Грейнджер отчаянно пытался выбраться из той ямы, которую сам же и выкопал.

— А как это сделать лучше всего? Просто. Надо свалить вину на тех, кто стоит выше.

— На таких людей, как, например, присутствующий здесь мистер Фицхью? — улыбнулась Симмонс.

В первый момент Фицхью насторожился, потом вымученно усмехнулся и подался вперед.

— Да, Мило, скажи. Грейнджер говорил обо мне? Лил на меня грязь?

— Конечно. Оно и понятно, больше-то сказать ему было нечего. Валил на всех, кого только мог вспомнить. Себя выгораживал.

— И ты его убил, — подсказал Фицхью.

— Да. Я его убил.

Симмонс сложила руки на груди и пристально посмотрела на Мило.

— В доме умер кто-то еще. Сразу за входной дверью. Там повсюду кровь. И три окна разбиты. В лестнице, что ведет на второй этаж, нашли семь пуль.

— Это Трипплхорн.

— Вы его убили?

— Вечером в понедельник я несколько часов допрашивал Тома. Не знаю, как ему удалось подать сигнал. Может, он ждал меня и приготовился заранее. Так или иначе, Трипплхорн появился утром. Мы выходили, и он застал меня врасплох. Но в конце концов удачливей оказался я.

— Когда это случилось, где был Том?

— В кухне. Он же, наверное, и окна разбил, хотел выбраться.

— Выбраться? — перебила Симмонс. — Окна разбиты снаружи.

Мило сконфузился и опустил глаза. Симмонс все-таки молодец, подумал он, память хорошая, и на детали обращает внимание.

— Ну, этого я не знаю. Знаю только, что Том все-таки из дому выбрался. Я стоял рядом с Трипплхорном, когда увидел, что он убегает. Даже не думал. Злой был. Схватил винтовку, что была у Трипплхорна, прицелился и выстрелил два раза.

— Одна пуля в лоб, вторая в плечо.

Мило кивнул.

— Грейнджер убегал?

— Да.

— Однако входные раны указывают, что стреляли в лицо.

Мило заморгал, скрывая радость.

— Я его окликнул. Он остановился и обернулся.

Она слушала со слегка скептическим выражением, словно давая понять — я так и думала, что ты это скажешь.

— И все-таки одна странность есть.

Мило упорно смотрел под ноги.

— Вы избавились от тела Трипплхорна, но оставили Грейнджера. Почему?

— Я подумал, что если спрячу тело Трипплхорна, то искать станут не меня, а его. Не принял во внимание, что он как бы и не существует.

— Вы имеете в виду, Трипплхорн был Туристом?

Мило посмотрел наконец на Симмонс, и Фицхью тут же заерзал на стуле.

— О чем это вы, Джанет?

— Хватит играть, ладно? Нам давно известно о существовании вашего секретного оперативного подразделения, так что отвечайте на вопрос.

Мило перевел взгляд на Фицхью, испрашивая разрешения у него, и тот хмуро кивнул.

— Да, Трипплхорн был Туристом.

— Хорошо, продолжайте.

Мило рассказал, что закопал тело в лесу, около озера Хопатконг, но где именно, не помнит. Потом вернулся в город и отправил из интернет-кафе зашифрованное сообщение Тине.

— Да-да, насчет барбекю, — усмехнулась Симмонс. — Ловкий ход. Мы бы и не догадались, если бы Тина не рассказала.

— Если вы с ней разговаривали, то знаете, что ничего не получилось. Уезжать со мной она не согласилась.

— Не принимайте это на свой счет, — улыбнулась Симмонс, — женщине трудно вот так бросить все и отказаться от прежней жизни.

— В общем, я понял, что загнал себя в тупик. Уезжать без семьи не хотел, а семья уезжать не соглашалась.

— И ты подался в Альбукерк, — вставил Фицхью. — Остановился в отеле «Ред руф».

— Да.

— Проверили? — спросила Симмонс.

Фицхью кивнул и тут же обернулся — в дверь постучали.

— Что там?

— Пакет для специального агента Джанет Симмонс.

— От кого? — спросил Фицхью, но Симмонс уже вскочила, открыла дверь и взяла у охранника большой конверт.

— Секундочку, ребята! — Она вышла в коридор.

Фицхью тяжело вздохнул и посмотрел на Мило.

— Дрянь дело.

— Какое?

— Да все это. Том Грейнджер… Кто бы мог подумать, что он плясал под чью-то дудку.

— Я и сейчас не верю.

Симмонс вернулась с конвертом под мышкой. Щеки ее заметно порозовели.

— Какие новости? — поинтересовался Фицхью, но она, сделав вид, что не слышит, села на место и в упор посмотрела на Мило. Потом положила конверт на стол и накрыла его ладонью.

— Мило, объясните, откуда взялся русский паспорт.

Глядя на конверт, гадая, что там может быть, он пожал плечами.

— Теренс мне уже говорил. Либо подделка, либо какой-то трюк. У меня нет российского гражданства.

— Ваш отец — гражданин России.

— Мой отец умер.

— Тогда как получилось, что две недели назад он приезжал в «Дисней уорлд», где и встречался с вами?

— Что? — Фицхью приподнялся со стула.

Симмонс даже бровью не повела в его сторону.

— Отвечайте, Мило. Пусть ваша жена и не захотела уехать с вами, она человек, как и все мы. Вы представили Тину Евгению Примакову, однако не сказали, кем он приходится вам. А два дня назад мы летали к вашему деду по материнской линии. Уильям Перкинс. Помните такого?

Мило беззвучно открыл рот — воздух не шел в легкие. В ушах загудело. Как она узнала? От кого? Положись на меня, велел ему отец, но это… это не могло быть частью плана. Он повернулся к Фицхью.

— Мне нечего об этом сказать. Я предан родине и Компании. Не слушайте ее.

— Отвечайте, Мило, — повысила голос Симмонс.

— Нет.

— Мило, думаю… — начал Фицхью.

— Нет! — крикнул он и попытался вскочить. Лязгнули цепи. — Нет! Убирайтесь! Разговор окончен.

На шум прибежали охранники. Двое схватили Мило за плечи, третий сбил с ног и уложил на пол.

— Увести? — спросил один из них у Фицхью.

— Нет, — Симмонс поднялась со стула. — Оставьте его здесь. Теренс, пройдемте со мной.

Они вышли. Мило притих. Эмоциональная вспышка никем не планировалась — прорвало по-настоящему. Естественная нервная реакция человека, чей самый большой секрет раскололи, как орех. Теперь они знают. И не только они, но и Тина.

Он опустил голову на стол. Тина. Теперь она знает, кто ее муж. Лжец.

А разве это важно? Больше всего он хотел вернуться домой, но и там его больше никто не ждет.

Сам того не замечая, Мило начал напевать:
Je suis une poupee de cire
Une poupee de son.

Он заставил себя замолчать раньше, чем сломался совсем.

Из-за закрытой двери доносились неразборчивые крики Фицхью, потом — удаляющиеся шаги. Симмонс вернулась одна, с тем же конвертом под мышкой, но уже не пунцовая, а бледная.

— Мне нужно, чтобы здесь выключили камеры и микрофоны, — распорядилась она. — Все. Понятно? Когда сделаете, постучите три раза в дверь, но не входите. О'кей?

Охранники кивнули, посмотрели на арестованного и вышли.

Симмонс села напротив Мило и положила конверт на стол. Оба молчали и ждали. Мило поерзал, усаживаясь поудобнее, цепи чуть слышно звякнули. Что происходит? Он уже решил, что гадать больше не будет. Когда в дверь наконец постучали, Симмонс позволила себе мягкую, доброжелательную улыбку. Потом подалась вперед, сокращая психологическую дистанцию — технику допроса она усвоила неплохо, — и заговорила тоном, напомнившим ему их первую встречу в Блэкдейле.

— Узнаете этих людей?

Она вытряхнула из конверта и разложила перед ним на столе три фотографии.

Китайский ресторан. Двое мужчин обмениваются рукопожатием. Мило понял — и стиснул зубы.

«Ты поймешь. Поймешь, когда придет время третьей лжи».

— Освещение не очень хорошее, — прохрипел он.

Симмонс помолчала, чуть склонив голову набок и словно рассматривая это заявление на соответствие действительности, и решила — не соответствует.

— По-моему, вот этот похож на Теренса Фицхью.

Мило кивнул.

— А второй, его друг, разве его лицо вам не знакомо?

Мило сделал вид, что присматривается. Покачал головой.

— Трудно сказать. Вроде бы не знаю.

— Это Роман Угримов. Не могу поверить, что вы забыли, как он выглядит.

Мило промолчал и только покачал головой.

Симмонс собрала фотографии и спрятала их в конверт. Сложила ладони почти в молитвенном жесте.

— Мы здесь одни, — ободряюще сказала она. — Теренса нет даже близко. Он вышел из игры, Мило. Вам уже не нужно его выгораживать.

— Не понимаю, о чем вы, — прошептал Мило.

— Давайте прекратим это, ладно? Вы расскажете мне правду, и ничего не случится. Это я вам обещаю.

Мило задумался и как будто бы решился, потом покачал головой и прерывисто вздохнул.

— Джанет, у нас всякое было… я вам верю. Верю, что вы выполните обещанное. Но это может не очень хорошо кончиться.

— Для вас?

— И для других.

Она откинулась на спинку стула.

— Для вашей семьи?

Мило молчал.

— Я позабочусь о вашей семье. Их никто не тронет.

Он вздрогнул, как будто она дотронулась до оголенного нерва.

— Перестаньте его защищать. Он уже ничего не может. Он даже не слышит нас. Мы здесь одни, Мило. Вы и я. Расскажите, как все было на самом деле.

Он снова подумал и снова покачал головой.

— Джанет, такой гарантии никто дать не может, — Мило бросил взгляд на дверь и наклонился к столу — прошептать ложь номер три. — Мы с ним заключили сделку.

— С Теренсом?

Он кивнул.

Она долго смотрела на него, и он тоже смотрел на нее и ждал — сможет ли Симмонс сама додумать остальное.

— Вы берете на себя убийство Грейнджера…

— Да.

— И сваливаете на него же вину за все прочее?

Мило даже не стал поддакивать.

— Мне обещали короткий срок и… — он сглотнул, — оставить в покое семью. Так что если вы собираетесь что-то предпринимать, то будьте готовы к тому, чтобы защищать и их.
16 

Еще до того как войти в комнату для допросов, он знал — ситуация быстро ухудшается. Знал, потому что получил весточку от Сэла:

Не раскрыт. Мое последнее сообщение касалось Дж. С. и ДТ. Что тут не так?

Ответ, как ни крути, страшный. Вариантов было три.

1. На линии не Сэл. Сэл раскрыт, и сообщения, подтолкнувшие его к неверному шагу, отправляет кто-то из МНБ.

2. На линии Сэл, но его раскрыли и он работает под контролем новых хозяев.

3. На линии был Сэл, но он не знает, что раскрыт. Кто-то другой отправил дополнительное сообщение, чтобы посмотреть, как отреагирует он, Фицхью.

Ни один из трех вариантов не сулил ничего хорошего. И все же он еще до допроса сумел взять себя в руки и собраться с мыслями. С Тигром его не связывало ничто — ни смерть Энджелы Йейтс, ни гибель Тома Грейнджера. Все руководство операцией осуществлялось через Грейнджера, который умер, а значит, опасаться нечего. Остался только Мило Уивер. Дело закрыто — должно быть закрыто.

Впрочем, на одной самоуверенности далеко не уедешь. Сначала Симмонс застала его врасплох заявлением насчет отца Уивера — почему они сами не выяснили этого раньше? А потом попросила его выйти в коридор.

— Скажите, почему два помощника сенатора Натана Ирвина расспрашивали о вас Тину Уивер? Можете объяснить?

— Что? — Об этом он слышал впервые. — Не понимаю, о чем вы говорите.

Щеки у Джанет Симмонс горели, как будто каждой досталось по пощечине.

— Вы говорили, что ничего не знаете о Романе Угримове. Так?

Фицхью кивнул.

— Следовательно, вы никогда с ним не встречались.

— Конечно не встречались. А что такое?

— Тогда как понимать вот это?

Симмонс позволила ему самому открыть конверт. Он достал три большие фотографии. Китайский ресторан. Снимок сделан широкоугольным фотоаппаратом, направленным на столик у задней стены зала.

— Подождите… минуточку…

— По-моему, вы с Угримовым очень даже хорошо друг друга знаете.

В глазах помутилось — он вспомнил прошлый вечер, незнакомца, принявшего его за кого-то еще. Фицхью моргнул.

— Кто дал вам это?

— Не важно.

— Как это не важно! — Он сорвался на крик. — Вы что, не понимаете? Меня подставили! Снимок сделан прошлым вечером! Этот человек, он обознался, принял меня за другого… сам так сказал. Да, протянул руку, потому что решил, будто я… — Он напряг память. — Вспомнил! Бернар! Этот человек принял меня за какого-то Бернара!

— Есть другие, сделанные в прошлом году в Женеве.

Ее спокойный тон только подчеркивал его истеричный.

И только тогда до него дошло. Это все она. С самого начала — она. Джанет Симмонс и Министерство национальной безопасности нацелились на него. Почему — Фицхью не знал. Может быть, в отместку за Сэла. Все это — ее притворное желание упрятать за решетку Мило Уивера, лицемерное сожаление из-за смерти Грейнджера — было обманом, рассчитанным на то, чтобы отвлечь его от своей главной задачи: свалить и закопать Теренса Альберта Фицхью. Господи, да им наплевать и на Тигра, и на Романа Угримова. Это только приманка. Главное для них — он.

Первая волна шока прошла.

— Что бы там ни напридумывали, это все измышления. Я не знаю Романа Угримова. И в этом деле виновный не я. — Он ткнул пальцем в дверь. — Настоящий виновный — там. И как бы вы, Джанет, ни фальсифицировали доказательства, как бы ни подтасовывали улики, ваши старания ничего не изменят.

Кипя от возмущения, он покинул Центр и по дороге в отель забрел в бар, битком набитый какими-то идиотами туристами. Его напитком всегда был виски, именем которого клялись и отец, и дед, но все эти придурки вокруг глушили пиво, а их женщины потягивали охлажденное вино и хохотали над их глупыми шутками.

Как же так вышло? Почему все покатилось вдруг не туда? В чем он ошибся?

Фицхью попытался отстраниться, взглянуть на ситуацию со стороны, но получалось плохо. Еще со времен работы в Африке он знал, что факты, если расставить их должным образом, можно интерпретировать по-разному. Верна ли его интерпретация? Какая правда скрывается за предъявленными ему уликами, и способен ли он разглядеть ее? Или требуется помощь?

Он засыпал мелочи в автомат и набрал номер, которым всегда пользовался с некоторой опаской и только в крайних случаях. После пятого гудка сенатор Ирвин ответил настороженным «да?».

— Это я, — сказал Фицхью и тут же, вспомнив инструкцию, поправился: — Карлос. Это Карлос.

— Как дела, Карлос?

— Не очень. Моя жена… она, кажется, все знает. Знает о той девушке.

— Я говорил тебе, Карлос, завязывай с этим. Добром дело не кончится.

— Она и о вас прослышала.

Молчание.

— Все будет в порядке, — поторопился заверить Фицхью. — Мне может понадобиться небольшая помощь. Нужно, чтобы меня прикрыли.

— Мне прислать кого-то?

— Да, это было бы отлично.

— Ты встречаешься с ней там же? В отеле?

— Да. — Сенатор не взорвался, выслушал, и это обнадеживало. — Жду ее… — Фицхью посмотрел на часы. — Она будет к десяти вечера.

— Лучше к одиннадцати, — сказал сенатор Ирвин.

— Хорошо. В одиннадцать.

Сенатор первым закончил разговор, и Фицхью, повесив грязную трубку, вытер ладони о брюки. Коридорный встретил его улыбкой, и Фицхью ответил тем же. До назначенного часа оставалось еще пять часов — вполне достаточно, чтобы протрезветь, — и он отправился в бар «Мэнсфилд'с М» и заказал кофе. Но уже через полчаса, поболтав с хорошенькой двадцатилетней барменшей, мечтающей о карьере актрисы, передумал. От пары стаканчиков хуже не будет. Фицхью пропустил три скотча и, чуть пошатываясь, поднялся в номер.

Что делать с Симмонс? Сенатор Ирвин вполне может отправить ее в региональное отделение МНБ, куда-нибудь под Сиэтл, и держать там до конца следствия, пока Мило не отправят в тюрьму за убийство Грейнджера. Делать ставку на русский паспорт Мило, представлять его «кротом», пожалуй, не стоит — это журавль в небе. Синица в руках — убийство и признание самого Уивера. Конечно, в последнюю минуту он может откреститься от прежних показаний, но если Симмонс не будет вертеться под ногами, обвинение удовлетворится той версией, что уже записана на пленку. Не так все и плохо, уверил он себя, протягивая руку за бутылкой и наливая еще стаканчик. Достаточно лишь устранить на время Симмонс, и тогда все, включая вечно недовольного сенатора, будут счастливы.

Ровно в одиннадцать его разбудил стук в дверь. Фицхью и сам не заметил, как задремал. Он заглянул в «глазок» — пожилой, примерно его возраста мужчина с седыми висками, один из помощников сенатора. Он открыл дверь. Поздоровались за руку, но гость почему-то не представился. Что ж, эти спецы, они все такие — предпочитают анонимность. Фицхью запер дверь, включил телевизор — на всякий случай — и предложил незнакомцу выпить. Тот вежливо отказался.

— Давайте перейдем к делу, — предложил он. — Расскажите мне все.
17 

В Центр предварительного задержания специальный агент Джанет Симмонс пожаловала в понедельник, 30 июля. К тому времени Мило Уивер провел на новом месте три ночи. Началось все в воскресенье, когда в пять часов утра зазвонил сотовый. Звонивший из местного офиса МНБ сотрудник сообщил о поступившем в службу спасения вызове и добавил, что происшествие может представлять для нее интерес. Узнав некоторые детали, она взяла такси и поехала в отель «Мэнсфилд».

В отеле Симмонс провела три часа — осмотрела номер и проверила личные вещи Фицхью. Потом сфотографировала своим компактным «кэноном» оставленную им записку. Разговор с инспектором из отдела убийств, двадцать лет прослужившим в полиции и уже побывавшим в «Мэнсфилде», затянулся. Перед ней был печальный, давно расставшийся с иллюзиями человек, знавший этот город, который, если не заходился в экстазе, быстро погружался в депрессию. Прибывший позже, около девяти, представитель Компании заглянул в комнату, после чего поблагодарил Симмонс за оперативность, но дал понять, что в ее помощи здесь больше не нуждаются.

Она возвратилась в «Хайатт», уставшая, голодная, и плотно позавтракала в ресторане «Скай». Мысли снова шли по следу, проложенному собранной за предыдущие четыре дня информацией. Поднявшись в номер, она долго смотрела на снимок с Романом Угримовым и Теренсом Фицхью в Женеве, потом позвонила в Вашингтон. Сотрудница Службы иммиграции подтвердила, что некий Роман Угримов действительно прилетел в Нью-Йорк в четверг, 26 июля, и покинул страну поздно вечером в субботу, 28 июля.

Она позвонила Джорджу и попросила прислать фотографии Джима Пирсона и Максимилиана Гржибовски, помощников сенатора от Миннесоты Натана Ирвина. Часом позже снимки уже были в ее почтовом ящике.

Около четырех Симмонс приехала на Парк-Слоуп, но на этот раз не стала прятаться, а оставила машину на Гарфилд-стрит, чуть ли не у передней двери, и, нажав кнопку звонка, известила Тину Уивер, что у нее гости. В этот раз Тина пребывала в заметно лучшем настроении, возможно, еще и потому, что мусор наконец убрали и в квартире стало просторнее и светлее. Вовсе даже и неплохое местечко, чтобы скоротать воскресный вечерок.

По пути Джанет купила коробочку печенья — наградить Стефани за найденную зажигалку, — и девочка обрадовалась гостье сильнее, чем можно было ожидать. Потом они устроились на диване, Симмонс открыла лэптоп и продемонстрировала хозяйке фотографии Джима Пирсона и Максимилиана Гржибовски. Не то чтобы она совсем этого не ожидала, но все же, когда Тина покачала головой и твердо заявила, что видит этих людей впервые, ее последние надежды смела волна отчаяния.

Тина попросила рассказать о Примакове, и Симмонс, не видя причин скрывать от нее семейную тайну Мило, выложила историю без купюр. К концу повествования все трое — и рассказчица, и обе слушательницы — прониклись к Эллен смешанным чувством восхищения и ужаса. Какая женщина! Какая жизнь!

— Господи, — покачала головой Тина, — это так рок-н-ролльно.

Симмонс рассмеялась, а Стефани повторила:

— Рок-н-ролльно?

Вернувшись в отель, она долго не могла уснуть. Удивление (и даже восхищение) схлынуло, а злость осталась. Девчонка-психотерапевт снова заведет песню о мании величия. Мегаломаны не могут смириться с тем, что они не в состоянии контролировать постоянно меняющуюся ситуацию. Еще хуже им приходится, когда они узнают, что не только не контролируют ситуацию, но что есть кто-то еще, кто-то, направлявший все их действия.

Закончилось тем, что она схватила трубку, позвонила оператору ООН и потребовала дать ей нью-йоркский номер Евгения Примакова. Оператор ответила, что мистера Примакова в Нью-Йорке уже нет, что он улетел утром и, по имеющейся информации, находится в отпуске, но с ним можно будет связаться через брюссельский офис после 17 сентября. Симмонс едва не разбила гостиничный телефон, швырнув трубку на рычаг.

Злость прошла, осталось ощущение пустоты и усталости. Она вспомнила, с какой энергией взялась за дело вначале, в Блэкдейле. С тех пор ее мотор работал на полном газу целый месяц. Рано или поздно топливо должно было израсходоваться — так что все логично.

Утром Джанет доехала на метро до Фоули-сквер, вошла в ГЦПЗ, претерпела очередное унижение, вывернув карманы перед строгой охраной, и попросила разрешения поговорить с Мило Уивером.

Его привели — в наручниках. Он показался ей утомленным, но здоровым. Побои, которым подвергали его в камере на авеню Америк, напоминали о себе только бледными синяками. Мило даже набрал пару фунтов и уже не смущал ее налитыми кровью глазами.

— Здравствуйте, Мило, — сказала она, когда охранник, опустившись на колени, приковал заключенного к стулу. — А вы неплохо выглядите.

— Кормят здесь отлично. — Он улыбнулся охраннику, и тот, поднявшись, ухмыльнулся в ответ. — Правда, Грегг?

— Правда.

— Фантастика.

Грегг вышел, запер за собой дверь, но остался у зарешеченного окошка — на всякий случай. Симмонс села и положила руки на стол.

— До вас тут новости доходят?

— Грегг подсовывает тайком «Санди таймс», — кивнул Мило и, понизив голос, добавил: — Вы только не распространяйтесь, ладно?

Симмонс жестом показала, что рот у нее на замке.

— Сегодня утром в номере отеля обнаружено тело Фицхью.

Мило удивленно заморгал — но было ли удивление искренним? Она не знала, потому что, даже изучив его досье и добравшись до сокровенных уголков прошлого, так и не разгадала загадку этого человека.

— Как же так…

— Да. Как же так?

— И кто?..

— Коронер говорит, самоубийство. Застрелился из собственного пистолета, оставил записку.

В глазах изумление. Игра?

— Что в записке? — спросил Мило.

— Много всякого. Текст бессвязный, почерк сбивчивый. Наверное, писал под градусом. На столике початая бутылка скотча. Просит прощения у жены — мол, был плохим мужем и все такое. Есть и о деле. Берет на себя вину за смерть Грейнджера. Вроде бы тот лишь исполнял его приказы. Повторяет, по сути, то, что говорил вам Грейнджер. То, чему вы, по вашим словам, не верили.

— Насчет самоубийства сомнений нет?

— Оснований подозревать что-то другое нет. Может быть, вы хотите что-то рассказать?

Мило уперся взглядом в стол. О чем он думал?

— В субботу вечером, примерно в то самое время, когда умер Фицхью, я сделала для себя одно небольшое открытие, в некотором смысле представившее все случившееся в ином свете, и решила проверить свои предположения сегодня.

— Что за открытие?

— На следующий день после вашего возвращения на авеню Америк Фицхью получил конверт с русским паспортом на ваше имя. Паспорт был настоящий, но Теренс так и не задал главный вопрос: кто его прислал?

— Мне бы тоже хотелось это знать.

Симмонс улыбнулась.

— Вы ведь знаете. Ваш отец, Евгений Примаков. Он прислал паспорт, чтобы подтолкнуть меня к более глубокому расследованию. В результате я вышла на вашего деда, а потом и на самого Евгения.

Мило молчал. Ждал.

— Ловкий ход, признаю. Он мог бы прислать паспорт напрямую мне, однако предпочел Теренса, зная, что тот с радостью похвастает передо мной своей удачей. Теренс считал, что паспорт станет решающей уликой против вас, но эффект получился обратный. Он привел меня к Примакову, у которого случайно нашлась фотография, где Фицхью запечатлен с Романом Угримовым. Он тоже случайно оказался в городе именно в это время. Удивительное совпадение.

— По-моему, Джанет, у вас слишком богатое воображение. Вам всюду мерещатся заговоры.

— Может быть, — легко согласилась Симмонс, потому что в душе хотела, чтобы так оно и было. Никому не нравится чувствовать себя простаком, которого водят за нос. И все же она знала: правда, пусть и неприятная, именно такова. — Проделано было красиво. Ваш отец присылает нечто, вроде бы изобличающее вас как русского шпиона, но в итоге приводящее к уликам против Фицхью. Должно быть, отец очень вас любит, если пошел на такой риск.

— Ерунда, — возразил Мило. — Как он мог предвидеть, что вы пойдете именно этим путем?

Она ответила моментально, потому что сама задавала себе тот же вопрос.

— Ваш отец знал — может быть, вы ему рассказали, — что наше министерство не в лучших отношениях с Компанией. Он знал, что я начну копать поглубже — хотя бы ради того, чтобы прижать ваше ведомство. А в результате выяснилось, что никакого русского «крота» не было, а был только агент с трудным детством.

Мило слушал ее, не поднимая головы.

— Может быть, такое и возможно, Джанет, — по крайней мере в вашем параноидальном мире, — но ведь вам прижать Фицхью было нечем. Ничего существенного, только косвенные улики, которые и уликами-то считать нельзя. Однако Фицхью застрелился. Кто бы мог подумать?

— Если он действительно застрелился.

— Вы сами сказали…

— Фицхью, — перебила его Симмонс, — был старый лис, и самоубийство не в его стиле. Он дрался бы до конца.

— Тогда кто его убил?

— Не знаю. Может быть, ваш отец позаботился. Или мое расследование встревожило людей, стоявших над Фицхью. В своей записке он ясно дал понять, что из него сделали козла отпущения. Вы сами можете поверить в то, что Фицхью был тем ловкачом, который решил дестабилизировать внутреннее положение нескольких африканских стран, чтобы сорвать поставки нефти в Китай?

Мило устало пожал плечами.

— Ох, Джанет, я уже не знаю, что думать.

— Тогда, может быть, ответите на вопрос?

— Конечно, Джанет. Всегда рад помочь.

— Чем вы занимались целую неделю в Альбукерке?

— Я уже говорил. Пил. Пил, ел, размышлял. А потом улетел в Нью-Йорк.

— Да, — Симмонс поднялась со стула. — Я так и думала, что вы это скажете.
Начало туризма Понедельник, 10 сентября — вторник, 11 сентября, 2007 год 
1 

Он с самого начала знал, чем все закончится. Знал, несмотря на страхи и сомнения, неизбежные в условиях строгого тюремного режима, который для того и придуман, чтобы поощрять недоверие ко всему, существующему в ином, внешнем мире. В том числе и к старому русскому лису. Тюрьма определяет, когда вы должны вставать, когда — есть. Полдень отводится для физических упражнений во дворе. Во дворе мысли начинают утекать за стены, вы задумываетесь о том, что может происходить там в данный момент, но разгуляться воображению не позволяют мелочи тюремной социализации.

Латиносы намекают, что баскетбол не ваша игра, черные парни дают понять, что места на трибунах закреплены за ними. Скинхеды внушают, что вам надо быть с ними, потому что вы их брат, белый. Если же вы, как поступил Мило, отмахиваетесь и держитесь особняком от всех, то вам лучше не витать в облаках, а сосредоточиться на том, чтобы остаться в живых.

За первые три недели полуторамесячного заключения на его жизнь покушались трижды. Сначала какой-то лысый фашист, решивший разделаться с новичком голыми руками. Мило поломал ему пальцы о решетку соседней двери. В двух других случаях нападавшие пускали в ход самодельные ножи: один бил, остальные держали жертву. В результате он оказывался в лазарете с резаными и колотыми ранами на груди, животе, бедрах и ягодицах.

Через два дня второй нападавший, в прошлом боец одного из ньюаркских преступных синдикатов, был найден задушенным под трибуной черных братков. И вокруг Мило выросла стена молчания. Он был колючкой у них в заднице, но иногда колючку лучше не трогать, чтобы не вызвать заражения.

Изредка его навещала спецагент Джанет Симмонс. Уточняла те или иные детали, задавала вопросы об отце и о Трипплхорне, тело которого обнаружили неподалеку от озера Хопатконг. Мило спрашивал о Тине и Стефани, и она неизменно отвечала, что у них все хорошо. Почему не навещают? Симмонс отводила глаза и мялась.

— Думаю, Тина считает, что это может травмировать ребенка.

В начале четвертой недели, когда Мило еще отдыхал в лазарете, Тина наконец пришла. Медсестра выкатила его в комнату для свиданий, и они поговорили по телефону, разделенные пуленепробиваемым пластиком.

Вопреки всему — а может быть, благодаря? — Тина выглядела хорошо, а потеря нескольких фунтов только пошла на пользу. Он то и дело трогал разделительное окошечко, но это сентиментальное проявление желания нисколько ее не взволновало. Говорила она так, словно зачитывала подготовленное заявление.

— Я ничего не понимаю, Мило. Честное слово. То ты говоришь, что убил Тома, то вдруг Джанет сообщает, что ты его не убивал. Где правда? Где ложь?

— Я не убивал Тома. Это — правда.

Тина усмехнулась. Стало ли ей легче? Он так и не понял.

— Знаешь, самое смешное, что это я могла бы понять. Да, если бы ты убил крестного Стефани, я смогла бы понять. Я долго, много лет верила в тебя, накопила большой запас веры и поверила бы, что ты убил его, имея на то веские причины. Я бы поверила, что убийство было оправдано. Понимаешь? Это вера. Но тут совсем другое дело. Твой отец… Отец, Мило! Господи. — Тина как будто оторвалась от листка. — Почему ты ничего не сказал? И сколько, черт возьми, собирался еще ждать? Когда планировал обрадовать Стефани известием, что у нее есть дедушка?

— Мне очень жаль. Просто… Понимаешь, я лгал с самого детства. Лгал Компании. А потом эта ложь уже ничем не отличалась от правды.

В глазах Тины блестели слезы, но она не плакала. Не могла позволить себе расклеиться, показать слабость — тем более в комнате для свиданий тюрьмы штата Нью-Джерси.

— Это не оправдание, понимаешь? Не оправдание.

Он попытался сменить тему.

— Как Стеф? Что она знает?

— Думает, что тебя послали в командировку. Длительную.

— И?..

— И что? Хочешь, чтобы я сказала, что она скучает по папочке? Да, скучает. Но знаешь что? Нам помогает ее настоящий отец, Патрик. Забирает у сиделки и даже готовит. Хороший, оказывается, парень.

— Я рад, — проговорил Мило, хотя и не обрадовался. Если Стефани хорошо с Патриком, что ж, замечательно, да только надолго ли Патрика хватит? Раньше он постоянством не отличался. Мило помолчал, а потом, сам того не желая, задал самый неудачный из всех мыслимых вопросов. — Ты с ним?..

— Если и да, теперь это уже не твое дело!

Это было уже слишком. Мило начал подниматься, рана в животе рыкнула, как сторожевой пес, и он осел.

— Эй? — забеспокоилась Тина, заметив, как исказилось от боли его лицо. — Ты в порядке?

— В порядке.

Мило положил трубку и попросил охранника помочь добраться до лазарета.


10 сентября, в понедельник, спецагент Симмонс пришла в последний раз. Сообщила, что все доказательства наконец собраны. Почему это потребовало столько времени, не сказала. Кровь в доме Грейнджера принадлежала найденному в лесу Трипплхорну. Ей даже удалось, попросив французов об одолжении, связать Трипплхорна со следами, обнаруженными на пузырьке со снотворным в парижской квартире Энджелы Йейтс.

— Я вас не понимаю, Мило. Вы ведь ни в чем не виноваты. Ни в смерти Грейнджера, ни в смерти Йейтс. Насчет Тигра у меня, правда, уверенности нет.

— Его я тоже не убивал, — вставил Мило.

— Пусть так. Вы никого не убивали. А еще я знаю, что вы не заключали никакой сделки с Фицхью. Вашей семье никто не угрожал.

Мило промолчал.

Она наклонилась к окошечку.

— Встает вопрос: почему вы не открылись мне? К чему весь этот спектакль? Зачем вашему отцу понадобилось манипулировать мной? Это так унизительно. Я — разумный человек. Я бы выслушала.

Мило уже думал об этом. В те два дня, что его держали на девятнадцатом этаже, он несколько раз порывался рассказать ей все. Но…

— Вы бы не поверили мне.

— А может, и поверила бы. Во всяком случае, я бы проверила ваши показания.

— И ничего бы не нашли. — Мило вдруг вспомнил слова Тигра — с тех пор прошло два месяца, а кажется, лет сто. — Ни один мало-мальски приличный агент никогда не поверит тому, что ему рассказывают. Вы поверили бы мне только в одном случае: если бы раскопали все сами, считая, что я увожу вас от правды.

Несколько секунд она смотрела на него в упор, но что думала и чувствовала, он не знал. В последнее время Мило разучился понимать людей.

— Ладно, — сказала Симмонс. — Только при чем здесь сенатор? Ваш отец присылал к Тине двух своих людей, выдававших себя за помощников сенатора Натана Ирвина и сотрудников Компании. Зачем он указывал мне на сенатора?

— Спросите у него.

— А вы не знаете?

Мило покачал головой.

— Могу лишь предположить, что сенатор как-то связан со всем происходившим, но отец ничего мне не сказал.

— А что он вам сказал?

— Сказал, что я должен ему верить.

Джанет задумчиво кивнула, как будто понятие доверия представлялось ей слишком сложным для восприятия.

— Что ж, так или иначе, в итоге все сработало. Завтра, как только бумаги будут оформлены, вас выпустят.

— Выпустят?

— Да. Все обвинения с вас сняты. — Она отстранилась, держа трубку возле уха. — Я оставлю у охраны конверт с деньгами. Там немного, но на автобус хватит. Вам есть где остановиться?

— Да, квартирка в Джерси.

— Верно. Квартира на имя Долана. — Симмонс отвела взгляд. — С Тиной я давненько не разговаривала. Собираетесь ее навестить?

— Не сейчас.

— Наверное, правильно. — Она помолчала. — Как думаете, оно того стоило?

— Что оно?

— Ну, вся эта секретность, то, что вы никому не рассказывали о своих родителях. Вы ведь потеряли из-за этого работу и… может быть, Тину.

На сей раз Мило не колебался с ответом — в тюрьме он ни о чем другом почти и не думал.

— Нет, Джанет. Оно того не стоило.

Расстались вежливо. Мило, вернувшись в камеру, принялся собирать вещи. Их было немного: зубная щетка, пара книжек и тетрадь, небольшая, в переплете. Тетрадь, в которой миф обретал зримый образ, становился реальностью. На первой странице он написал: ЧЕРНАЯ КНИГА. Тот, кто заглянул бы в нее, обнаружил бы странные пятизначные числа — ссылки на страницы, строки и место букв в строке из имеющегося в тюремной библиотеке путеводителя «Одинокая планета». Бойкий тон расшифрованного варианта удивил бы любого, кто знал Мило Уивера:

«Что такое Туризм? В Лэнгли вам скажут, что Туризм есть основа парадигмы готовности, пирамида немедленного реагирования или что-то еще — мудреные формулировки изобретаются каждый год. Там скажут, что вы как Турист являете собой вершину современной автономной разведывательной работы. Вы — брильянт. В самом деле.

Может быть, все и так — нам, Туристам, не дано воспарить над хаосом, дабы узреть в нем порядок. Мы стараемся, мы пытаемся, и в этом часть нашей функции, но каждый фрагмент обнаруженного нами порядка связан с другими фрагментами порядка еще более высокого уровня, метапорядка, который, в свою очередь, контролируется мета-метапорядком. И так далее. То — сферы политиков и ученых мужей. Пусть их. Помните: ваша главная функция как Туриста — остаться в живых».
2 

Среди возвращенных на выходе вещей оказался и айпод. Один из охранников пользовался им время от времени, так что аккумулятор был полностью заряжен. В автобусе Мило попытался поднять настроение своей старой французской подборкой и прошелся по всему списку, вслушиваясь в голоса милых девушек, благодаря которым шестидесятые представлялись такими веселыми и беззаботными. В конце шла «Poupee de cire, poupee de son». Дослушать ее до конца он не смог. Он не заплакал — слезы давно высохли, — но все эти бодрые, оптимистические мелодии никак не соотносились больше с его теперешней жизнью. Мило еще раз пролистал плейлист в поисках чего-то такого, что не слушал давно, и наткнулся на «Велвет андеграунд».

Их настроение больше соответствовало его собственному.

Вместо того чтобы отправиться в купленную на имя Долана квартиру, Мило вышел на Порт-Офорити, пересел на метро и доехал до Коламбус-серкл. Послонявшись по Центральному парку, заполненному отдыхающими, среди которых попадалось немало туристов, он нашел свободную скамейку, достал сигарету и закурил. Потом взглянул на часы, бросил сигарету в урну и, лишь убедившись, что окурок попал по назначению, направился к выходу. Паранойя, наверное, но ему совсем не хотелось привлекать внимание полиции.

Слежку Мило заметил еще в автобусе — худосочный парень лет двадцати с небольшим, с усиками и сотовым, с которого он послал несколько эсэмэсок. Парень вышел вместе с ним из автобуса и спустился в метро, по пути коротко переговорив с кем-то по телефону — очевидно, докладывал хозяевам. Мило не видел его прежде, но ничего странного в этом не было — за последний месяц в отделе Туризма, должно быть, появилось немало свежих лиц. В любом случае, присутствие «хвоста» беспокойства не вызвало — Компания всего лишь хотела проводить его до постельки и убедиться, что никаких проблем с Мило Уивером больше не будет.

В голове у него Лу Рид пел о героиновой зависимости.

Направляясь к южной оконечности парка, Мило заметил паренька с усиками в полуквартале от себя. Хороший агент. Держится на расстоянии, не дышит в спину. Пройдя два квартала, он свернул на Пятьдесят седьмую улицу, снова спустился в метро и сел на поезд к центру.

Спешить было некуда, и его нисколько не раздражало, что поезд едва ползет и постоянно останавливается. Люди выходили и входили, но парень с усиками оставался на месте.

Выходя на остановке Пятнадцатой улицы, Мило оглянулся — к его удивлению, «хвоста» уже не было. Вышел раньше? Мило ступил на платформу и тут же почувствовал, как кто-то толкнул его в бок. Он оглянулся — двери уже закрылись, поезд трогался. Через стекло на него смотрел парень с усиками. Взгляды их встретились, и парень улыбнулся и похлопал себя по карману пиджака.

Не зная, что думать, Мило дотронулся до кармана и обнаружил что-то, чего там не было. Маленький черный телефон «Нокия».

Он поднялся по ступенькам к Проспект-Парку, перешел на другую сторону тенистой улицы и через двадцать минут добрался до Беркли-Кэррол-скул.

До назначенного времени оставалось несколько минут. На лужайке собравшиеся группками родители вели бесконечные разговоры о работе, прислуге и оценках. Не обращая на них внимания, Мило отошел в сторонку, к одинокому, томящемуся под солнцем вязу.

Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда школьный звонок известил об окончании занятий. Мило взглянул на дисплей — номер не определился.

— Да?

— Ты как? — спросил по-русски отец.

— Пока дышу, — ответил на английском Мило.

Хлынувшая из дверей школы толпа детишек с яркими рюкзачками слилась с подавшейся ей навстречу толпой родителей.

— Дело немного затянулось, — вздохнул Примаков. — Но от меня это уже не зависело.

— Конечно.

— Насчет работы ничего не сказали?

— Пока ничего.

— Еще скажут, — заверил отец. — Надеюсь, ты понимаешь, что тебе предложат вернуться в Туризм. Других вариантов у них нет. Обвинение в убийстве с тебя сняли, но никому ведь не хочется признавать собственные ошибки.

Мило привстал на цыпочки — заметил Стефани. Волосы у нее отросли, и теперь уже ничто не напоминало о ее выступлении по случаю Дня независимости. Она была так красива, что хранившийся в памяти и поблекший за время тюрьмы образ мог сойти лишь за бледную копию. Он с трудом сдержал желание перебежать через улицу и схватить ее в охапку, прижать…

— Мило?

— Я все это знаю, — раздраженно проворчал он. — Знаю, что приму предложение. Ты доволен?

Стефани остановилась, повертела головой и расцвела улыбкой, увидев кого-то знакомого. Вот она побежала через лужайку и… Навстречу ей, выйдя из своего «судзуки», шел Патрик.

— Слушай дальше, — продолжал Примаков. — Ты слушаешь? Я не хотел, чтобы так получилось, но по-другому не выходило. Ты ведь понимаешь? Грейнджер был всего лишь пешкой и Фицхью тоже. Дело не в двух озорниках — здесь проблема институциональная.

Патрик подхватил девочку, поцеловал, и они вместе зашагали к машине.

— Так ты хочешь, чтобы я свалил ЦРУ.

— Не смеши меня. Этого не будет, да я этого и не хочу. А вот сотрудничество было бы нелишним. Оно бы всем пошло на пользу. А поскольку от работы в ООН ты отказываешься…

— К тебе я не пойду. Как на источник можешь на меня рассчитывать, но какую информацию давать, это я буду решать сам.

— Справедливо. И если могу чем-то помочь… Хочешь, поговорю с Тиной? Ее тоже можно было бы привлечь. Она умна — поймет.

— Я не хочу, чтобы она понимала.

— Что? Что ты говоришь?

— Тине сейчас и без того нелегко, и лишняя ноша ей совсем ни к чему.

— Не надо ее недооценивать, — твердо сказал Примаков, но Мило уже не слушал — неделя в Альбукерке надолго отбила всякое желание выслушивать наставления, выстраивать схемы и продумывать комбинации.

«Судзуки» влился в поток других машин, развозящих детей по домам. Через заднее стекло Мило увидел яркую, в праздничной упаковке коробку — подарок ко дню рождения его дочери.

— Мило? Мило? Ты куда пропал?

Но в ушах у Мило гремел Большой Голос, голос с полузабытыми интонациями матери. Этот голос неотступно преследовал его в камере на девятнадцатом этаже, снова и снова вбивая в голову, что он все-все делает не так. Мило не слушал.

«Судзуки» свернул за угол и исчез из виду.
Примечания 
1 

В оригинале Грейнджер цитирует начало романа Дж. Джойса «Поминки по Финнегану» (riverrun, past Eve and Adam's), так и не переведенного на русский язык по причине его сложности. (Здесь и далее прим. перев.)
 
2 

Сотрудники ЦРУ называют свое учреждение Компанией.
 
3 

САРБ — Словенское агентство разведки и безопасности (Slovenska Obveseevalno-Varnostna Agencija (SOVA)).
 
4 

БНД — Федеральная разведывательная служба Германии (нем. BND — Bundesnachrichtendienst).
 
5 

Добрый день! (ит.)
 
6 

Тысяча благодарностей (ит.).
 
7 

Хорошо (ит.).
 
8 

Пожалуйста (ит.).
 
9 

Survivor — американская хард-рок группа. Основана в 1978. Песня Eye Of The Tiger из фильма Рокки-3 (повторяет фразу тренера Рокки «Смотри тигром!» из фильма), впоследствии дала название первому платиновому альбому группы. (Прим. ред. FB2).
 
10 

Кукла восковая, тряпичная кукла (фр.).
 
11 
Я кукла восковая,
Тряпичная кукла (фр.).
 
12 
Но однажды я воплощу в жизнь свои песни
Кукла восковая, тряпичная кукла
Не пугаясь больше страсти мужской
Кукла восковая, тряпичная кукла (фр.).
 
13 

Мсье, здесь вы не имеете права курить (фр.).
 
14 

Здравствуйте, мсье (фр.).
 
15 

Вы турист? (фр.).
 
16 

Да (фр.).
 
17 

Мсье Эйннер интересуется, при вас ли пакет (фр.).
 
18 

Мсье, мне очень жаль. Видите, свободных мест нет (фр.).
 
19 

Такова жизнь (фр.).
 
20 

Последний верблюд издох в полдень — первая фраза из романа К. Фоллетта «Ключ к Ребекке».
 
21 

Услада лета (фр.).
 
22 

Могу я поговорить с Дианой Морель? (фр.)
 
23 

Не вешайте трубку. Линия пока занята (фр.).
 
24 

Я перезвоню (фр.).
 
25 

В главном офисе заложено взрывное устройство, сработает через десять минут (фр.).
 
26 

Вам что? (фр.)
 
