# Сломанная роза

Джо Беверли

Благородный рыцарь Галеран Хейвуд возвращается из крестового похода. Он мечтает о встрече со своей красавицей женой и маленьким сыном. Однако дома его не ждут, считая погибшим. Сын умер, а жена, обезумев от горя, бросилась в объятия своего давнего поклонника. Казалось, их жизни сломаны, как сломана хрупкая роза — символ их любви. Гордость не позволяет Джиане признаться, что, несмотря на невольную измену, она любит мужа всем сердцем, а Галеран не в силах просить ее о том, что желает больше всего на свете, — вернуться в его объятия, в его постель, в его жизнь.

## 1

Нортумбрия, Англия, июль 1100 года

По глухой лесной дороге скакали рысью девять вооруженных всадников. Из-под конских копыт грязь разлеталась в разные стороны. Долгий путь истомил всадников, но они стремились вперед неудержимо и упрямо, как река стремится к морю.

Развевающиеся плащи пестрели многочисленными заплатами; ветер холодил усталые тела сквозь прорехи. Под слоем дорожной пыли трудно было отличить господ от слуг, но двое мужчин выделялись среди остальных.

Кони у них были лучше, чем у других. Под плащами виднелись кольчуги. В отличие от остальных всадников, вооруженных луками и копьями, у этих двоих к седлам были приторочены щиты, а у пояса покачивались грозные мечи, обагрявшиеся кровью.

Худощавый латник поднял руку и тронул поводья. По команде его спутники повернули к блеснувшей неподалеку реке. Пора было отдохнуть.

Всадники спешились и разбрелись по поляне. Кто-то, хромая, повел коня к реке, кто-то доставал из седельной сумки нехитрую снедь. Война оставила свои отметины на этих людях. На изможденном лице предводителя алел след ожога, наискось пересекавший лоб, а подбородок был обезображен шрамом от сабельного удара.

Всадники возвращались с войны. По дочерна загорелой коже можно было догадаться, что сражаться им пришлось в краях куда более жарких, чем уголок на севере Англии, где они теперь отдыхали у реки. На запыленных плащах, выгоревших на солнце, еще виднелись красные кресты.


Вероятно, они повидали реку Иордан, где был крещен Иисус, и Иерусалим, где Он принял муки и смерть. Может быть, им привелось по колено в крови неверных пройти по улицам Града господня, освободив его силами святого христианского воинства.

Предводитель спешился последним, потянулся, разминая затекшие члены, скинул капюшон кольчуги, подставил ветерку влажные слипшиеся пряди каштановых волос. Он был невысок; мать-природа, по-видимому, и не намеревалась сотворить его высоким великаном, но вряд ли в планы Всевышнего входило довести раба своего до такого истощения. Загорелая кожа туго обтягивала мышцы и остро выпирающие кости; черные глаза глубоко запали и сумрачно глядели из-под тяжелых бровей.

Галеран Хейвуд, так звали невысокого рыцаря, зябко поежился под обдувающим потный затылок холодным ветром с Северного моря, но холод был даже приятен, потому что это холод Англии. Он наконец вернулся в Англию и будет дома, не успеет зайти солнце.

После двух с лишним лет странствий он возвращался домой.

Вчера они сошли с корабля в Стоктоне. Моросил мелкий надоедливый дождик. Товарищ Галерана, Рауль де Журэ, стучал зубами от холода и неустанно дивился, как можно называть подобное ненастье летом. Галеран же радовался дождю. Много раз за эти два долгих года он с тоской думал, что никогда уже не проскачет на коне туманным росистым утром, не увидит подернутой инеем травы и буйной зелени лесов, взлелеянных сырым климатом родины.

Подчас казалось, что ему суждено умереть в палящем зное песчаных пустынь Мертвого моря.

Конечно, можно было бы заночевать в Стоктоне, оставаться там хоть целый год, платя за кров и пищу рассказами о походе во имя господа. Но Галерана гнало вперед страстное желание поскорее оказаться дома. Вот почему они оказались первыми крестоносцами, вернувшимися после похода на эти земли.

Галеран купил в стоктонском порту лошадей, а затем пустился в путь, стремясь домой, как истомленный долгим бегом олень стремится к водопою.

Домой, к возлюбленной жене, Джеанне… Домой, к сыну, — к сыну, которого он ни разу еще не видел; к сыну, появившемуся на свет через девять месяцев после того, как его отец отправился в Иерусалим. А ведь именно из-за сына он взял меч и пошел воевать во имя господа, и именно из-за сына пожалел об этом решении. Да, он не раз хотел бросить все и вернуться домой, но оставался в рядах святого воинства даже тогда, когда от непрекращающегося кровопролития ему делалось дурно. Дело в том, что Галеран отправился в этот поход, чтобы вымолить у господа дитя своей плоти и крови, и господь в великой милости своей услышал его.

Джеанна дала сыну имя Галеран, но в своем письме сообщала, что будет звать мальчика Галлотом, — по крайней мере, пока тот не подрастет. Галеран не сомневался, что Галлот был зачат в их с Джеанной последнюю перед расставанием ночь, уже после того, как он надел плащ с красным крестом и дал обет освободить Иерусалим от язычников или погибнуть в бою за святое дело.

Теперь Галлоту, его первенцу, уже полтора года. Верно, он давно встал на ножки, конечно, уже хорошо ходит, но до сих пор ничего не знает об отце. Такой жертвой — тяжкой, но необходимой — оплатил Галеран рождение сына. Впрочем, и сам Христос никогда не говорил, что его крест будет легок…

Рыжебородый Джон, оруженосец Галерана, взял из его рук повод и увел норовистого коня, чтобы дать ему попастись. Галеран вздохнул и понял, что грезит наяву. Он очень устал, — как-никак почти всю прошлую ночь он провел в седле. Но помимо усталости его обуревало горячечное желание скорее оказаться дома, где ждали его жена и сын.

Галеран решился взять меч во имя господа с единственной целью: разрушить тяготевшее над ним и Джеанной проклятие бездетности. Тогда он и мечтать не мог, чтобы награда была дарована столь скоро. Божья милость была поистине безгранична, и рука Его щедра, но эта щедрость сковала Галерана цепями более прочными, чем закаленная сталь. Как мог он уклониться от намерения освободить Град господень теперь, когда господь отметил его дом благодатью своей?

Итак, несмотря на тяготы и разочарования, на лютую тоску по дому и ужасы, что видел он вокруг себя, Галеран не нарушил обета. Благодарный за явленное чудо — их долгожданное дитя, — он храбро и честно сражался до самого конца, до горькой победы, когда воины Креста вошли в Иерусалим.

Галеран тряхнул головой. Все это давно кануло в прошлое, и скоро он обретет долгожданную награду. Он возьмет на руки сына и наконец обнимет жену.

Как жаль, что он так мало мог почерпнуть из редких писем, доходивших до Святой Земли. Даже мысленно он не мог представить себе, каков сейчас его мальчик. Последнее письмо, что дошло до него, было написано, когда младенцу едва сравнялось три месяца. Джеанна добросовестно и подробно поведала о его внешности, смышлености, милых повадках, но того пухлого малыша уже не было, и уже не его первые улыбки являлись предметом родительской гордости. Безволосая головенка, о которой так сетовала Джеанна, должно быть, уже покрыта волосиками. Какие они? Темные, как у отца? Или совсем светлые, шелковисто-тонкие, как у матери?

Отец должен бы знать такие вещи…

То письмо догнало Галерана по дороге в Вифлеем, куда он скакал во весь опор, чтобы участвовать в освобождении города. Преклоняя колени на земле Рождества Христова, он с раскаянием думал, что радость его от пребывания в этом святом месте столь велика оттого, что уже близок Иерусалим, и всего через несколько дней он и его товарищи по оружию должны увидеть стены Града господня. Тогда, с божьей помощью, они быстро возьмут город, и обет Галерана будет исполнен.

И тогда — в Англию!

У Галлота были отцовские карие глаза; в три месяца это уже стало ясно. По счастью, он унаследовал от Галерана и смуглую кожу, а иначе никогда не смог бы в будущем последовать его примеру и отправиться в далекий поход во имя господа. В раскаленных песках Долины Смерти белоснежная тонкая кожа, как у Джеанны, обуглилась бы. Многие светловолосые и светлокожие воины-северяне не вынесли палящих лучей сияющего над Святой Землей солнца.

Скорее всего Галлоту не суждено стать высоким и дородным — разве только он пойдет не в родителей, а в дедов. Отец Джеанны был высоким, да и отец Галерана статью напоминал огромного медведя. В свое время он был грозным воителем. Все его сыновья пошли в него, кроме Галерана.

Для бойца сухощавость и малый рост, конечно, большой недостаток, но многое исправляла неустанная тренировка, и Галеран служил тому живым примером. Кроме того, Галеран лучше многих переносил жару и лишения похода.

— Эй, мечтами сыт не будешь.

Галеран обернулся на голос друга. Рауль протягивал ему пирог с бараниной.

— Ешь. Не то твоя прелестная женушка и смотреть не захочет на такое пугало.

Рауль был как раз высокого роста, но жилистый и сильный. Казалось, он способен с легкостью преодолеть любые невзгоды, не потеряв притом ни аппетита, ни веселого нрава.

— Она будет рада мне любому, — возразил Галеран, вонзая зубы в холодный пирог. Только сейчас он понял, что смертельно голоден. Да, силы скоро ему понадобятся, он исступленно надеялся на это.

При одной мысли о супружеской постели и Джеанне желание, внезапное и сильное, как боль, пронзило его тело и, как и следовало ожидать, наполнило упругой твердостью его мужскую плоть.

— Далеко нам еще? — спросил Рауль, направив себе в рот струю вина из козьего меха и затем передав его другу.

Галеран встряхнул мех и стал пить мелкими глотками, по привычке сдерживая неукротимую жажду.

— Осталось меньше десяти лиг. С божьей помощью, до темноты должны быть на месте.

Рауль усмехнулся.

— Ты так сгораешь от нетерпения, что, верно, мы не остановимся, даже если стемнеет. Нет, я не виню тебя. Ведь все эти годы ты свято соблюдал обет верности. Понимаю, что ты испытываешь, чуя дым родного очага. Меня тоже ничто не остановило бы.

— Друг мой, как только я подумаю о тебе, дающем обет верности, у меня начинает стучать в висках. Возможно, плотские вожделения со временем угасают…

— Неужто?

— Нет, — рассмеялся Галеран.

— То-то же. Итак, поторопимся. Все-таки не хочется, чтобы ты лопнул от натуги.

И Рауль крикнул слугам, чтобы седлали коней.

Все еще улыбаясь, Галеран прикончил пирог, воссылая господу хвалу за то, что Рауль находится подле него. Рауль отнюдь не глуп, да и на вещи смотрит просто. Он отважно сражался, когда надо было сражаться, а потом переставал об этом думать. Галеран тоже не щадил в бою ни себя, ни врага, но каждая смерть от его руки, особенно смерть невинных, доставляла ему потом жестокие душевные муки.

В Иерусалиме сражались даже дети. И погибали наравне со взрослыми…

Нет, нет, нельзя об этом думать, прочь из головы дурные мысли!

Рауль ел, когда бывал голоден; пил, когда ему хотелось пить; забавлялся с женщинами, когда испытывал в том нужду. Он напоминал Галерану, чтобы тот вовремя утолял жажду и голод, и постоянно подшучивал над его целомудрием.

— Всем известно: долго хранить семя для мужчины вредно, — наставительно говорил он.

— А как же монахи?

— Им господь дает особое благословение.

— Ну так, значит, и крестоносцам господь дает такое же благословение.

— Но мы ведь не должны умерщвлять плоть воздержанием. Господь знает, что это ослабило бы нас.

— То есть я, по-твоему, слаб?

Раулю оставалось лишь рассмеяться, ибо, уступая другу в росте и весе, Галеран часто побивал его в поединках. Правда, в рукопашном бою Рауль был сильнее, и все же Галеран порой одерживал над ним верх.

Рауль для Галерана был еще одним божьим даром. Они вместе служили под началом герцога Роберта Нормандского[1] и, несмотря на полную противоположность натур, скоро подружились. Эта верная дружба не раз спасала Галерану рассудок, а порой и жизнь.

Рауль де Журэ родился и вырос на юге Франции, в теплом и изобильном краю. К воинству Готфрида он присоединился, влекомый отнюдь не благочестивым порывом, но жаждой приключений. Насколько мог судить Галеран, для Рауля пребывание на земле, по которой ступала нога Христа, не имело особого духовного значения. Когда они освободили Вифлеем, Рауль не пал на колени, подобно Галерану и другим, а лишь окинул спокойным взглядом лачуги с маленькими двориками, где кудахтали куры, разгуливали козы и копошились в пыли чумазые ребятишки, и заметил, что не ожидал найти место рождения Спасителя нашего столь заурядным.

Потом они вступили в Иерусалим, и Рауль увидел, что Град господень — обычный город. Убедившись, что больше приключений не предвидится, он рад-радехонек был возвратиться в Европу. Тем более что он очень беспокоился о своем друге.

Дело в том, что во время взятия Иерусалима, возмутившись беспощадной и ненужной резней, Галеран пытался защитить от мечей германских рыцарей горстку мальчишек. У детей не было иного оружия, кроме палок и пращей, но все же они представляли реальную опасность, ибо сражались с не меньшей яростью, чем их отцы. Убить их было бы только разумно, вмешиваться — самоубийственно, но в ту минуту Галеран готов был умереть за них.

Тогда Рауль остановил его: свалил наземь мощным ударом по голове и бесчувственного уволок на себе прочь от побоища. Память вернулась к Галерану лишь спустя несколько дней, так что тревога Рауля о друге вовсе не была напрасной. Порой Галеран думал, что лучше бы ему было оставаться беспамятным и не вспоминать тех детей.

Последствия того удара давно уже не беспокоили его, но насчет нетерпения Рауль был совершенно прав. Если бы лошадям не нужен был отдых, Галеран скакал бы к дому, не останавливаясь ни на миг, и не ел бы без напоминания. Он тряхнул головой, взывая к собственному благоразумию. Нельзя так самозабвенно предаваться грезам; они не приблизят его к дому, а скорее отдалят.

Галеран взял под уздцы каурого мерина, проверил, все ли в порядке с упряжью. В Стоктоне не было времени привередничать, выбирая лошадей, однако каурый оказался вовсе недурен.

Галеран вскочил в седло и натянул на голову капюшон кольчуги.

Рауль подъехал к нему; его темно-каштановые волосы все еще свободно развевались на ветру.

— Думаешь, нас ждут какие-то приключения? Вроде бы все вокруг спокойно…

Галеран пожал плечами и снова обнажил голову.

— Нет, не думаю, — хотя эти земли не находятся под строгим оком короля Вильгельма, да и Шотландия недалеко.

Рауль внимательно огляделся. Здесь, у реки, пейзаж несколько оживляли деревья, но к западу и северу, насколько мог охватить глаз, раскинулась бескрайняя вересковая пустошь, блеклая и угрюмая под сумрачным белесым небом.

— Неужели кому-то дорого это место? Никогда не видел столь унылого пейзажа.

— Полагаю, он был менее унылым до битвы шестьдесят шестого года.

Рауль скорчил гримасу.

— Не думаю, чтобы завоевание столь плачевно сказалось на климате.

— Пожалуй, — рассмеялся Галеран, — но, уверяю тебя, солнце и здесь иногда светит. — Он направил коня вверх по косогору к видневшейся невдалеке дороге. — Ты прав, нам тут нечего бояться. Отец с братьями давно заставили скоттов поджать хвосты.

Рауль тоже рассмеялся, и они поехали вперед шагом, чтобы дать коням отдохнуть на ходу.

— А ведь дом твоего отца стоит прямо у дороги?

— Да.

— Добро. Хоть поедим как следует.

— Ты что, ни о чем, кроме еды, не думаешь?

— Надо кому-то и об этом подумать.

— Мы проедем мимо, голоден ты или сыт.

Рауль изумленно воззрился на друга.

— После двух лет разлуки?

— Но не могу же я остановиться там ровно настолько, чтобы съесть кусок мяса, и учтиво откланяться? Не забывай, я хочу быть дома сегодня же. А семейные торжества по случаю моего возвращения отложим до другого раза.

С минуту помолчав, Рауль заметил:

— Боюсь, внезапное появление мужа у ворот замка станет для твоей жены настоящим потрясением.

— Вот ты о чем печешься? — искоса взглянул на друга Галеран. — Думаешь, лучше остановиться в Броме и послать Джеанне с нарочным вежливое письмо с просьбой проветрить тюфяки?

— Это было бы…

— Нет-нет.

Рауль пожал плечами, и его кольчуга тихо зазвенела.

— Да будет так, как хочешь ты. Но если Джеанна замертво упадет к твоим ногам, не вини меня.

— Джеанна никогда не падает в обмороки.

— Вероятно, до сих пор леди Джеанне не приходилось встречать мужа, вернувшегося из небытия. Тебе следовало бы написать ей из Брюгге.

— К чему писать? Все равно письмо не дошло бы до Хейвуда быстрее, чем доберусь я сам.

— Когда ты писал к ней в последний раз? Догадывается ли она, что ты едешь домой?

— Я писал ей еще на пути в Иерусалим.

И Галеран ударил пятками в бока своего гнедого и ускакал вперед прежде, чем онемевший от изумления Рауль успел спросить его о чем-либо еще.

По пути к Святой Земле он часто писал домой — писал из Рима, с Кипра, из Антиохии. Однако зверства, свидетелем которых ему пришлось быть в Иерусалиме, отбили охоту писать кому-либо; все его помыслы и желания сосредоточились на одном — как можно скорее вернуться домой. Может статься, без помощи Рауля он не выдержал бы обратного пути. Нужно было все время держать себя в узде и не позволять думать ни о чем, кроме достижения заветной цели — добраться до Хейвуда, обнять Джеанну, взять на руки сына.

Ему даже не приходило в голову, что Джеанна больше года не имела от него никаких вестей; почему-то он был уверен, что она и без писем знает, где он и что с ним.

Нет, конечно, Джеанна не лишится чувств. Этого не случилось с ней даже в тот день, когда ей сообщили, что она вскоре станет женой Галерана; ничего подобного не произошло и тогда, когда на нее и Галерана напали разбойники и один из слуг погиб у нее на глазах. А ведь в ее жизни не было более сильных потрясений.

Потом Галеран вспомнил про кабана. Но и в тот раз Джеанна тоже не упала в обморок. Как-то раз они любили друг друга в лесу — да, любили, ибо в те времена Галерану казалось, что каждое их восторженное слияние делает царящую в мире любовь чуть сильнее. Джеанне нравилось предаваться любовным играм под открытым небом. Сама возможность быть застигнутыми кем-нибудь скорее возбуждала ее, чем смущала. Тем не менее вряд ли Джеанна или Галеран ожидали, что в самый неподходящий момент перед ними появится дикий кабан.

Они только что достигли вершины блаженства и тихо лежали в высокой траве. Вдруг Джеанна неожиданно оказалась верхом на нем, сжимая в маленьких руках тяжелый меч.

— Ад и пламя, Галеран, чем ты думаешь, головой или тем, что ниже пояса? Убей зверя! Или мне сделать это самой?

Она действительно попыталась бы расправиться с кабаном и, возможно, преуспела бы. Для женщины Джеанна была довольно высокого роста, что не особенно нравилось Галерану в юности; она была сильной, несмотря на кажущуюся хрупкость. Конечно, ей не удалось бы зарубить кабана мечом — это и для мужчины нелегкая задача, — но она попыталась бы.

Возможно, кабан тоже почуял недоброе, так как, вопреки присущей этим животным агрессивной повадке, повернулся и потрусил обратно в чащу, видимо, испугавшись высокой, белокожей и светловолосой воительницы с мечом в руках.

Галеран облегченно рассмеялся, а в следующий миг Джеанна опять увлекла его за собой в новое, еще более волшебное безумство.

То безумство он жаждал испытать еще раз.

Нет, не один раз…

Он снова подхлестнул каурого, понуждая его ускорить бег и раздумывая, смогут ли они с Джеанной жить так, будто не было двухлетней разлуки.

Или они будут жить лучше, чем раньше?..

Галеран понимал, как изменился за эти годы. Когда он уходил в поход, ему исполнилось всего двадцать два, и жизнь была легка и приятна. Теперь же, в двадцать пять, он закалился, окреп, огрубел душою и телом, видел чудеса, упрочившие его веру, и ужасы, омрачившие ее.

Верно, Джеанна тоже изменилась.

После родов она могла раздаться вширь. Галеран всегда восхищался ее хрупкостью и изяществом, но не стал бы возражать, если б груди у ней стали чуть полнее, а стан приобрел приятную округлость. Впрочем, Джеанна хороша в любом обличье.

Прав Рауль: надо было послать ей весточку из Брюгге. Да и сегодня еще не поздно остановиться на ночлег и отправить гонца в Хейвуд. Но и этого Галеран делать не стал.

Он понимал, что на самом деле хочет удивить ее, ошеломить, и, предвкушая ее замешательство, не мог сдержать довольной усмешки. Застать хладнокровную умницу-жену в будничном платье с высоко подоткнутой юбкой, с висящими вдоль щек непослушными светлыми прядями, выбившимися из прически. Он представлял себе, как она поднимет голову, увидит его, окаменеет от неожиданности, а потом зардеется от счастья.

Джеанна не любила, когда ее заставали врасплох, и потому Галерану особенно нравилось время от времени делать это. Как в тот раз, когда он принес ей розу…

Он был совсем не из тех, кто склонен дарить затейливые подарки, да и трудно сыскать что-то особенное на малонаселенному глухом севере Англии; но однажды, во время поездки в Йорк, его внимание привлекла безделушка на лотке бродячего торговца. То была роза, искусно выточенная из слоновой кости, с лепестками, не уступавшими тонкостью живым розовым лепесткам. Вещица была довольно бесполезная, чересчур большая для броши или пряжки и слишком мелкая для того, чтобы украсить ею комнату, но Галеран все же купил ее, ибо хрупкая красота цветка и острые края его лепестков напоминали о Джеанне, о которой он так скучал после нескольких дней разлуки.

Когда он отдал розу жене, щеки ее вспыхнули и глаза засияли; возможно даже, в них блеснули слезы. Джеанна плакала редко.

Но она плакала, когда сломала розу. Галеран печально улыбнулся, вспомнив, как она горевала тогда. Обычно и большие утраты переносила с сухими глазами, сжав зубы, а тут потеря безделушки повергла ее в настоящее горе. Упавшую с полки розу пытались склеить, но от одного лепестка потерялся крохотный кусочек, другой треснул, и роза уже не была так совершенна, как прежде.

Но ничего. Джеанну ждут щедрые подарки из Святой Земли, и, возможно, какой-нибудь из них заменит ей розу.

Ему пришло в голову, что неплохо бы ошеломить ее новыми приемами любовной игры. Нет, на чужбине Галеран не нарушал обета верности, но некоторые из его товарищей рассказывали удивительные вещи о женщинах Востока. Джеанне это было бы интересно, она любила все новое и неизведанное, а теперь, когда ее более не сковывал страх бесплодия, ничто не помешает ей разделить все затеи мужа и смело предаться наслаждению. Нынче ночью… Джеанна.

Он представил ее нагой, среди небрежно отброшенных простыней. Он будет упиваться видом ее наготы, бледно-золотых, разметавшихся по подушкам прядей, хрупкого тела, наконец-то открытого его ласкам, прикосновениям, поцелуям, его бешеному после двухлетней разлуки натиску…

Крайне неразумно было предаваться подобным мыслям. Галеран чувствовал, как его мужская плоть содрогается и болезненно твердеет, и подумал, что опасения Рауля, как бы он не лопнул, пожалуй, не лишены основания.

Но ведь целых два года ему удавалось справляться с плотскими желаниями и искушениями. Что стоит потерпеть каких-нибудь несколько часов? С этими мыслями Галеран уселся в седле поудобнее и нашел самое безопасное для распаленных чресел положение.

Между тем перед его взором появились знакомые с детства картины — равнины, колосящиеся нивы, разделенные межами на полосы; зеленые пастбища с неспешно бредущими по ним овцами. Солнце уже клонилось к закату, усталый каурый замедлял бег, но времени на отдых не было. Галеран ударил пятками в бока и, поднимая пыль, галопом промчался по улице придорожной деревушки. Куры, гуси и люди едва успевали разбегаться с его пути, и вслед за кудахтаньем испуганных птиц ему неслись многоголосые возгласы: «Лорд Галеран! Лорд Галеран!»

Впереди за деревьями показалась квадратная каменная башня замка Хейвуд. Галеран снова дал шенкеля коню. Ветер свистел у него в ушах. Столько раз он видел эту башню во сне. Неужели он опять находится во власти грез! Тряхнув головой, убедился, что башня, деревья, блеклое английское небо — настоящие.

Вокруг все было совсем как прежде. Ничего не изменилось за три года, будто он уехал только вчера.

Рауль догнал друга и поскакал рядом. С боков его коня падали клочья пены.

— Ну вот, все получилось, как ты хотел. Правда, отряд отстал на целую лигу. Может, подождем их здесь, а дальше поедем шагом, будто вовсе и не торопились?

Минуту назад Галеран и сам думал об этом. Рауль умеет читать его мысли!

— Нет, — отрезал он и пустил каурого вскачь по извилистой дороге, ибо уже ничто не скрывало от его взора стен родного дома.

Но вдруг он резко осадил коня.

Хейвуд был окружен кольцом вооруженных людей.

Его замок осажден!

— Кто это, ради мук господа нашего?

Рауль всмотрелся вдаль из-под ладони, защищая глаза от блеска заходящего солнца.

— Вижу зеленое с красным знамя.

Рауль обладал замечательно острым зрением, но сейчас Галеран все же не мог ему поверить.

— Это цвета моего отца!

— Значит, замок осаждает твой отец.

## 2

Увы, поспорить с Раулем Галеран не мог. Теперь он и сам отлично видел знакомое знамя Вильяма Брома, укрепленное над роскошным главным шатром. Узнал он и этот шатер, которым так гордился его отец.

Радость отступила перед гнетущей тоской. Точно завороженный, Галеран в оцепенении смотрел на замок Хейвуд, на сложенную из грубых камней квадратную сторожевую башню, на неприступные наружные стены. Их достроили перед его отъездом. Ни следов от стрел, ни потеков смолы на стенах он не увидел.

На севере не было замка более надежного и хорошо укрепленного, чем Хейвуд. Кто же взял его без боя? И что сталось с Джеанной и сыном?

Сердце Галерана сковало ледяным холодом; не обращая внимания на отчаянные попытки друзей остановить его, он вскачь пустился вниз по косогору, в лагерь. Он не сознавал, что делает. Перед глазами стоял ледяной туман, и про меч в своей руке вспомнил лишь после того, как едва не зарубил кинувшегося под ноги коню человека.

По счастью, Галеран смог остановить уже занесенную для удара руку; чудом спасшийся стражник отскочил в сторону и оторопело уставился на него.

— Милорд Галеран!

— Это же лорд Галеран!

— Молодой хозяин Хейвуда! — передавался из уст в уста потрясенный шепот, в котором почему-то слышались ужас и недоверие.

Вокруг Галерана тем временем уже собралась целая толпа народу. Сквозь толпу протиснулся его отец, все такой же громадный, багроволицый, но изрядно поседевший за прошедшие годы.

— Галеран! Ты ли это? Слава Создателю! Мы думали, ты погиб.

Подоспевший конюх подхватил повод каурого. Отец, не дожидаясь, пока Галеран сам ступит на землю, почти вытащил его из седла, сгреб в охапку и так прижал к себе в родственном порыве, что у того затрещали ребра и заныла спина.

— Добро пожаловать, сынок! Вот ты и дома! Мы думали, ты погиб! Слава богу! Слава богу!

Галеран вырвался из отчих объятий.

— Кто в моем замке?

Грубое, точно вырубленное из камня лицо лорда Вильяма стало серьезным, даже скорбным.

— Пойдем лучше в шатер, сын мой.

Тут только Галеран заметил, что его плотным кольцом обступили братья и дядья, но ни один из них не смотрит ему в глаза.

Значит, Джеанна мертва.

Зародившееся подозрение переросло в уверенность; лица братьев поплыли перед Галераном, в ушах зашумело, к горлу подступила тошнота. Он позволил отцу увести себя в шатер. Все остальные тихо вошли следом.

— Что с Джеанной?

Лорд Вильям наполнил вином кубок и протянул ему.

— Пей.

Галеран оттолкнул его руку, едва не выбив кубок.

— Где она?

Тяжело вздохнув, отец поставил кубок на низенький столик.

— В замке.

У Галерана от радости подкосились ноги. Джеанна всего лишь в плену. Господи, спасибо Тебе.

— Кто ее там держит?

Томас, дядя Галерана, многозначительно усмехнулся.

Галеран, встревоженный, обвел глазами собравшихся. Гилберт, его младший брат, почему-то сделал шаг назад, выставив пред собою ладони… Ах, вот оно что, — он все еще сжимал обнаженный меч в руке. Медленно, будто нехотя, Галеран убрал меч в ножны.

— Что здесь происходит?

— К сожалению, — отвечал лорд Вильям, — порадовать тебя нечем. Твоя жена сделала хозяином Хейвуда Раймонда Лоуика. Поскольку добром отсылать его она, как видно, не намерена, мы пришли выкурить наглеца из замка.

Полог шатра взметнулся, и вошел старший брат Галерана, Уилл. Все семейство собралось поглазеть на него, будь онo трижды неладно.

— Брат мой! Рад видеть тебя, хотя, должен признаться, ты возвращаешься домой не в лучшие времена.

Как и отец, Уилл сгреб Галерана в медвежьи объятия. Увернуться не было возможности, и он стойко перенес эту процедуру. Пока брат шумно выражал свою радость, Галеран пытался прийти в себя, собраться с духом и осмыслить то, что произошло.

Джеанна — и Раймонд Лоуик…

Нет, этого не может быть! Лоуик служил оруженосцем при отце Джеанны, он был хорош собой, молод и силен, и, конечно, она воображала, что влюблена в него, но все это в далеком прошлом…

Галеран высвободился из железных лап Уилла и повернулся к отцу.

— Но ведь, как я слышал, Лоуик женился и живет в Ноттингемшире?..

— Его жена умерла, не оставив ему ни детей, ни сколько-нибудь порядочного наследства. Как раз в это время твой сенешаль занемог горячкой и умер. Потом мне стало известно, что твоя жена взяла Лоуика на его место.

Во рту у Галерана стало горько, горло горело, он с трудом дышал.

— Это ее право. Уезжая, я оставил Хейвуд на ее попечение. А Лоуик ни в чем недостойном замечен не был.

Лорд Вильям закусил губу, лицо выражало и злость, и горесть, но молчал. Наконец прямодушный Уилл не выдержал:

— Месяц тому назад твоя жена родила ребенка от него. Лорд Вильям схватил со столика кубок и силой втиснул в руки сыну.

— Пей.

Все еще не веря ушам, Галеран залпом выпил вино.

Может быть, он упал с коня и лишился разума? Верно он, избави боже, все еще лежит в бреду у стен Иерусалима?

— До нас дошла весть о твоей гибели, — будто бы издалека донесся голос лорда Вильяма. — Чуть меньше года тому назад нам сообщили, что ты пал в бою при взятии Иерусалима. Принес эту весть случайный человек, и мы, конечно, не поверили, но тогда много говорили о будущем Джеанны. Кому достанется Хейвуд, случись с тобою беда на самом деле. Кто позаботится о ребенке…

Снова воцарилось молчание. Галеран бездумно уставился на толстый шест посреди шатра. Не все сразу. Не надо думать о том, что Джеанна теперь с другим мужчиной. Не надо думать, как она распорядилась божьей милостью, снизошедшей на их семью. А ведь именно он, ее муж, заслужил эту милость, сражаясь с неверными. Именно благодаря его подвигам во славу господа Он даровал им сына после стольких лет ожидания. А теперь Джеанна родила ублюдка.

— По какому праву она не впускает вас в Хейвуд?

— Нет у нее никакого права, — буркнул отец. — Просто оба они знают, как солоно им придется, окажись я там.

Не все сразу…

Галеран со стуком поставил кубок на столик.

— Теперь я буду решать их судьбу!

С этими словами он круто повернулся и вышел из шатра, зная, что отец и братья идут за ним следом, что весь лагерь смотрит на него сейчас. У входа стоял Рауль; он не поднял глаз и на Рауля.

Все пошло прахом, и его исступленные хвалы Джеанне — тоже прах, и все же…

И все же…

Ведь она думала, что его уже нет в живых. От этих мыслей ему стало немного легче.

Галеран взял поводья из рук конюха и сел в седло. Отец решительно ухватился за уздечку усталого каурого.

— Что ты задумал? Если хочешь возглавить штурм, подожди до завтра!

Галеран не понуждал коня идти вперед, не пытался освободить поводья.

— Сначала посмотрим, не откроют ли они ворот законному хозяину.

— Клянусь святым Петром, парень, они подстрелят тебя, как зайца! Твоя смерть была бы им на руку.

— Если для моей жены лучше, чтобы я умер, да будет так.

Лорд Вильям гневно взглянул на него, но Галеран не отвел глаз, и отец отпустил поводья.

Покачиваясь в седле, с непокрытой головой он шагом ехал к своему замку. У него не было ни копья, ни флажка на нем, но его и так узнают в лицо, когда он подъедет ближе. По стене расхаживали стражники.

Замок Хейвуд был воздвигнут на поросшей вереском скале. Все высокие деревья вокруг были вырублены, чтобы дозорный на сторожевой башне мог видеть всякого, кто приблизится к стенам. Поднимаясь по круто идущей в гору дороге, Галеран слышал, как в замке протрубили в рог, и тут же на валу, на стенах, над воротами показались люди.

Появилась и Джеанна. Ее сопровождал высокий мужчина в латах, вероятно, Раймонд де Лоуик, хотя трудно было сказать наверняка.

Лоуик всегда был красив и статен. Теперь, когда ему вот-вот должно было сравняться тридцать, вряд ли он изменился к худшему. Он был опытным воином, равно искусным в большом сражении и в поединке.

Галеран не мог разглядеть лица Джеанны, не задумывался, как смотрятся Джеанна и Лоуик вместе. Да и что толку в предположениях, равнодушно подумал он. Вполне возможно, что на стене стоит не Джеанна, а другая женщина с такими же светлыми волосами, и рядом с нею вовсе не Лоуик, а другой высокий рыцарь.

Не запоет ли в воздухе сорвавшаяся с тетивы стрела? На нем кольчуга, и стрелою из лука его убить почти невозможно, разве что попадут в глаз. Для убийства больше подошел бы простой грубый самострел; из него можно выстрелить дротиком, который легко пробивает даже кольчугу… Галеран понял, что ему совершенно безразлично, убьют его или нет; в эту минуту ему было все равно, жить или умереть.

Он подъехал вплотную к запертым воротам; ему так никто и не пытался помешать. Теперь он ясно видел на стене жену Джеанну.

Она совсем не изменилась. После родов стан был все так же тонок; непокорные прядки шелковистых русых волос все так же выбивались из кос и реяли вокруг лица. В лице ее не было ни кровинки, что вовсе не удивительно. Взгляд Галерана она встретила не дрогнув, но он был готов к этому.

Даже на самого Сатану у врат ада Джеанна смотрела бы не дрогнув.

Внезапно его захлестнула ярость.

Почему?

Ему хотелось выкрикнуть это ей в лицо, сейчас, здесь, сию минуту, ибо он знал: должны быть какие-то причины. Он знал свою жену, знал и все еще любил, хотя его нынешние мысли о ней были подобны разрозненным осколкам той розы, о которой некогда так плакала Джеанна. Вот только найдется ли воск, чтобы собрать и скрепить воедино осколки его прежней жизни?

Галеран оглядел стоящих на стене вооруженных стражников. Они тоже были бледны, но, возможно, тому виною светившее прямо им в лица солнце.

— Я — лорд Галеран Хейвуд, — возвестил он, возвысив голос настолько, чтобы его слышали все, — законный хозяин этого замка. Завтра с первым лучом солнца я вернусь сюда с моими воинами, родственниками и их людьми и полагаю, что ворота будут открыты. Если же не впустите меня, пеняйте на себя.

Ответа не последовало. Галеран подождал еще минуту, но люди на стенах молчали, не выказывая ни почтения, ни непокорности. Только легкий синий шарф Джеанны развевался на холодном вечернем ветру.

Тогда Галеран повернул коня и вернулся в лагерь. Спешившись, он поручил усталого каурого заботам Джона.

— К чему ждать целую ночь? — кипятился отец. — Если они готовы открыть ворота утром, значит, могут сделать это и сейчас!

— Пожалуй, мне самому нужно многое обдумать прежде, чем я увижусь с женой.

С этими словами Галеран повернулся и пошел прочь, прочь из лагеря, прочь ото всех.

И снова господь простер над Галераном руку Свою: отец и братья оставили его в покое.

Отойдя от лагеря, он остановился, ибо идти дальше не имело никакого смысла. Может, пешком вернуться в Иерусалим? Эта мысль показалась ему до странности заманчивой. Он устало опустился на траву, прислонясь спиною к дереву, и уткнулся лбом в колени.

Господи боже, всемогущий и всеведущий, что же теперь делать?

Галеран хорошо знал, что он должен был бы сделать: убить Лоуика, отправить в монастырь изменницу-жену, избив еедо полусмерти; затем забыть о ней и найти новую супругу, не запятнавшую себя бесчестьем.

Или даже предать грешницу суду, дабы она понесла заслуженную кару.

От одной этой мысли его затошнило. Холодный пирог с бараниной явно не прижился в желудке.

Но что станет с детьми — с Галлотом и этим незаконнорожденным? Они еще малы и, возможно, полюбят другую женщину как родную мать, но для Джеанны разлука с детьми станет невосполнимой утратой, от которой ей никогда не оправиться…

Галеран очень удивился, когда у Джеанны, хладнокровной и расчетливой умницы Джеанны, вдруг вспыхнула пламенная, неутолимая жажда материнства. Тоска по ребенку лишала радости их любовные игры и каждый месяц ввергала Джеанну в немое отчаяние. Именно ее отчаяние заставило Галерана прибегнуть к тому, чего он совершенно не хотел делать: оставить дом и жену и отправиться в поход во имя господа.

В первые годы супружества бездетность нe пугала Галерана и Джеанну. Они были помолвлены с шестнадцати лет, обвенчаны в семнадцать; вся жизнь лежала перед ними, как широкая и ровная дорога, а открывшиеся новые утехи, сладкие сражения, где нет победителей и побежденных, поглощали дни и ночи, не оставляя места для тревог. Однако через год посыпались вопросы — осторожные и настойчивые вопросы: когда же молодая жена понесет во чреве? Обеспокоенный отец даже как-то раз вызвал Галерана на откровенный разговор, желая убедиться, делает ли юная чета все необходимое для зачатия.

Конечно, они охотно исполняли все, что положено, и пребывали в таком блаженстве, что даже не особенно спешили прервать его беременностью и родами. Но мало-помалу общая тревога начала передаваться и им, и тогда они стали принимать меры.

Они послушно пили отвары чудодейственных трав, воссылали господу искренние молитвы. Джеанна согласилась даже носить амулет, отгоняющий злых духов, которые, как говорили, пожирают дитя во чреве матери прежде, чем оно начнет расти.

И все же пока они скорее забавлялись, чем тревожились. Им было по восемнадцать лет, и они жили в блаженной уверенности, что все придет в свое время, а до тех пор можно радоваться жизни и наслаждаться друг другом.

Несмотря на юный возраст, Джеанна отлично справлялась с обязанностями госпожи замка; она обладала редкостной практической сметкой. Галеран продолжал совершенствоваться в боевых искусствах и мало-помалу набирался необходимого опыта в хозяйственных делах: ему предстояло все взять в свои руки, когда отец Джеанны умрет. Он искренне восхищался мощью и славой Хейвуда; будучи младшим сыном, он и надеяться не мог, что станет хозяином поместья.

Его брак с Джеанной устроился совершенно случайно: все ее братья умерли, и она осталась единственной наследницей отцовского замка. Фальк Хейвуд сильно хворал и, зная, что дни его сочтены, решил поскорее приискать себе достойного зятя, в меру зрелого, чтобы заботиться о жене, но достаточно молодого, чтобы он сам мог обучить его всем жизненным премудростям.

Вполне понятно, взор его обратился на большую семью соседа, Вильяма Брома. Уилл, старший из сыновей, уже был женат, но второму сыну, Юстасу, было девятнадцать лет, и он обладал всеми мыслимыми достоинствами, какие только отец единственной дочери может пожелать найти в будущем зяте.

Молодых давно уже сговорили, и подготовка к свадьбе шла своим чередом, как вдруг Юстас поверг всех в смятение, заявив, что господь призывает его на службу и он, как верный Христов рыцарь, желает стать священником и с мечом в руке отправиться бить мавров в Иберию. Выл с досады Фальк, бушевал лорд Уильям, но Юстас стоял на своем со всей твердостью, какой только можно ожидать от новоявленного рыцаря Христова.

Вот так случилось, что средоточием династических интересов двух семейств оказался Галеран. Ему было всего шестнадцать, лошади и гончие псы занимали его воображение куда больше, чем женщины; но его мнения никто и не спрашивал. Его просто вызвали из Ланкастера, где он состоял в оруженосцах при лорде Эндрю Форте, нарядили в непривычно пышные одежды и повезли в Хейвуд, дабы помолвить с задавакой-девчонкой несколькими месяцами старше его самого и на несколько дюймов выше его ростом. Не успел он опомниться от этого потрясения, как ему объявили, что жить отныне ему надлежит в Хейвуде, где под началом лорда Фалька он будет совершенствоваться в воинской науке и учиться управлять своими будущими владениями.

Однако, несмотря на потрясение, Галеран понимал, что судьба улыбнулась ему. Ему доставался огромный замок и обширные земли вокруг, и вскоре он должен был стать их полноправным хозяином, ибо хвори не отпускали лорда Фалька. Единственной ложкой дегтя в этой бочке меда была его нареченная супруга.

Леди Джеанна отнюдь не скрывала, что предпочла бы выйти замуж за другого — за Раймонда Лоуика. Высокий красавец Раймонд был оруженосцем ее отца и уже прославился по всей округе как искусный воин. По настоянию отца она смирилась с тем, что ее мужем станет Юстас Бром, такой же высокий и красивый, как белокурый Лоуик, и столь же доблестный боец.

Но она вовсе не собиралась идти замуж за тщедушного юнца.

— Я тебя старше на целых два месяца, — вот, кажется, первое, что Галеран услышал от своей невесты.

Он знал, как обращаться с девочками: у него были сестры.

— Значит, ты точно умрешь раньше.

Но голос его дрогнул, и он дал бы на отсечение правую руку, что это совсем не точно, ибо она не его сестра. О нет, она была таинственным и непонятным созданием, эта женщина, которая вскоре должна стать его женой.

И вот уже под пристальным взглядом тридцати лордов, съехавшихся в Хейвуд со всей Нортумбрии, Галеран и Джеанна обменялись клятвами и подписали необходимые бумаги. По окончании процедуры их отослали в дальний конец залы посидеть вдвоем, пока довольные соседи пили за их здоровье. Оба были разодеты в шелка и увешаны золотыми украшениями, но Джеанна держалась так, будто каждый день носит подобные наряды, а Галеран чувствовал себя скованным, ибо впервые в жизни был одет столь пышно.

Его черные волосы тщательно подстригли; светлые волосы Джеанны, как видно, никогда не знали ножниц. Бледно-золотой поток шелковистых прядей свободно низвергался по хрупким плечам и спине к стройным бедрам. Галерану, все родичи которого были темноволосы, это показалось настоящим чудом, но чудом опасным, как молния, водопад или огонь дракона.

Опасным, но никак не желанным.

Галеран был смуглокож, так как семья его не так давно перебралась на север Англии с юга Франции, где солнце жаркое и щедрое. Джеанна, напротив, была уроженкой здешних холодных мест. Ее гладкая, как шелк, полупрозрачная нежная кожа не была знакома с настоящим солнцем; и, хотя алые губы обещали дарить тепло, ясные синие глаза были льдисто-холодны.

Она тряхнула головой, и золотые пряди зазмеились, точно живые.

— Я намеревалась выйти замуж за мужчину. Даже твой брат был бы лучше, чем ты.

— Мой брат предпочел служить господу, — парировал он, надеясь, что она поймет его невысказанный намек на то, из-за чего Юстас решил отринуть жизнь в миру.

Она сжала губы и выразительно посмотрела на него сверху вниз.

— Думаю, скоро и тебя призовет господь. Ты не похож на тех, кто умеет сражаться.

Это замечание заставило Галерана с удвоенным воодушевлением упражняться и закалять свое тело. Да, он невелик ростом, но может еще подрасти. Конечно, ему никогда не стать таким же высоким, как отец и старшие братья, но он еще перерастет Джеанну. Кроме того, несмотря на малый рост, он уже достиг немалых успехов в фехтовании и верховой езде и, сам того не сознавая, вознамерился доказать Джеанне, что она выходит замуж вовсе не за монаха.

Всем этим он занимался охотно и с удовольствием, если только свидетелем его ратных забав не оказывалась нареченная невеста.

Как-то раз она долго наблюдала за его упражнениями с мечом, а потом проронила:

— У тебя левая рука слабее правой.

Он резко обернулся, стряхивая с волос капли пота.

— Конечно. У всех слабее левая рука, и у тебя тоже.

— У меня — нет, — надменно улыбнулась Джеанна. — Я левша.

— Дьявольская мета, — буркнул он, поддавшись известному предубеждению против леворуких.

— Дурак ты, — фыркнула она, тряхнула волосами и пошла прочь.

Галеран пожал плечами и вернулся к своим занятиям, довольный, что на сей раз победа осталась за ним.

Вероятно, из-за этого Джеанна решила действовать иначе и как-то подстерегла его в пустой конюшне.

— Галеран, мы ведь скоро поженимся, а ты меня еще ни разу не поцеловал.

Он неуклюже отступил назад.

— Не хочу я с тобой целоваться.

— Хочешь, хочешь. — Она склонила голову набок и с улыбкой заглянула ему в лицо. — Или, может, ты просто не умеешь целоваться?

Он почувствовал, как вспыхнуло его лицо.

— Я-то умею, а вот тебе таких вещей знать не подобает.

— Тебе бы это было удобно, правда? — хихикнула она. — Тогда я не могла бы судить, умеешь ли ты. — И, моментально забыв о ехидстве, вдруг томно вздохнула, приблизилась к нему, положила ладошку ему на грудь. — Если бы ты научился целоваться как следует, Галеран, возможно, я позволила бы тебе и кое-что еще… Или этого-то ты и боишься?

Она надушилась; смутный запах, цветочный и вместе с тем пряный, исходил от ее кожи, словно предостерегая о чем-то.

Почему-то Галерану стало страшно, и он отпрянул.

— Попридержи язык, Джеанна, не то когда-нибудь я поколочу тебя.

Она опять засмеялась.

— Сначала подрасти немножко.

Разъяренный, он рванулся к ней, но она упорхнула, все еще смеясь ему в лицо. Он мог бы догнать ее, но вовремя совладал с собой. Скоро он будет мужем Джеанны, но пока не имеет на нее прав.

Мысль о супружеских правах навела его на менее приятные размышления — о супружеских обязанностях. До свадьбы оставалось каких-нибудь четыре месяца, а он — Джеанна, увы, была права — до сих пор не знал, что ему придется делать тогда. То есть, конечно, знал понаслышке. Ему случалось время от времени заставать старших братьей с девушками, но сам никогда не делал ничего подобного. До помолвки он не особенно интересовался женщинами, а после ни на день не отлучался из Хейвуда. Заводить же шашни со служанками в доме будущей жены он считал предосудительным.

Но, справившись с уколами совести, Галеран стал потихоньку тискать игривых молоденьких служанок. Это оказалось довольно приятным занятием, сопровождавшимся другими волнующими, доселе незнакомыми ощущениями, и близость податливого девичьего тела опьяняла, теплый блеск в глазах женщины кружил голову, дурманящий запах женского тела будил его собственную плоть.

Смущенный, Галеран старался не придавать этому особого значения — подобные мысли казались ему неприличными. Однако он все чаше подумывал о том, что стоит наведаться в Бром, где, как он знал, нашлись бы сговорчивые девушки.

Но как-то раз Джеанна увидела Галерана в тот момент, когда у него на коленях сидела хорошенькая молочница. Несмотря на пронзившее его чувство вины, Галеран заметил ярость, горевшую в глазах нареченной супруги. Только тогда он осознал, что и сам хотел быть застигнутым Джеанной; он даже был доволен, что это рассердило ее. Он вскочил на ноги и торопливо отослал девушку, не забыв наградить ее игривым шлепком пониже спины.

Джеанна, как и следовало ожидать, быстро справилась с гневом.

— Я вижу, ты не теряешь времени даром, — словно бы между прочим заметила она. — Надеюсь, до свадьбы ты успеешь освоить все главные уроки?

— Не о чем волноваться! Сделаю, что положено, ты и оглянуться не успеешь, как забеременеешь…

— Ах ты хвастун! Смотри, чтобы я не посмеялась над тобой. — И она показала зубки.

— Если ты надо мной не станешь смеяться, то и я не буду тебя высмеивать.

На этот раз он, кажется, одержал верх. Джеанна сердито вспыхнула и умчалась прочь.

Но на самом деле, быть может, выиграла она, потому что Галеран обнаружил, что ему не хочется огорчать ее, и прекратил забавляться с девушками. При этом мысль посетить Бром, где он мог бы как следует подготовиться к неожиданностям брачной ночи, все не оставляла его.

На первый взгляд ничего сложного в том, что ему предстояло, не было; он хорошо знал, как действовать. Однако многие вещи, казавшиеся простыми на первый взгляд, на поверку оказывались куда сложнее: например, как правильно навести на цель баллисту, чтобы летящий из нее камень действительно нанес врагу какой-то вред. Галеран хорошо помнил свой первый неудачный опыт стрельбы: камень шлепнулся наземь, так и не долетев до цели.

Ему очень хотелось избежать подобных промахов в первую брачную ночь.

Знала ли Джеанна больше, чем он сам? Нет, конечно, нет. Потеряв мать в младенчестве, она выросла своенравной. Отец не особенно занимался воспитанием дочери, но все же старый Фальк не из тех, кто потакает дочерним капризам. Вряд ли она много времени проводила в компании мужчин.

Раймонд Лоуик, к неудовольствию Галерана, наезжал в Хейвуд слишком часто. Он имел благовидный предлог для подобных визитов: отдать долг вежливости своему учителю, но при этом напропалую любезничал с Джеанной! Она же не выказывала ему особого благоволения, но и не отвергала его.

Время шло, свадьба близилась, а Джеанна оставалась для Галерана столь же таинственной и непонятной, как и при первой встрече.

Она никогда не ходила спокойно, но всегда почти бежала, порывистая и быстрая, так что юбки развевались. Но при этом Джеанна не уступала в изяществе другим женщинам. Она никогда не склоняла головы и не потупляла взора перед мужчиной, будь то ее отец, Галеран или Лоуик, но при этом в ее прямоте не было и тени бесстыдства. На охоте она скакала во весь опор, не отставая от мужчин, и не отворачивалась, когда забивали добычу. Галеран очень скоро понял, что она лишь кажется хрупкой и слабой. Из лука Джеанна стреляла не хуже мужчины, искусно владела легким мечом и могла без посторонней помощи взвалить на плечи мешок с зерном.

Потом он понял, что ничего не имеет против всего этого, поскольку в женской работе Джеанна была столь же искусна, как и в стрельбе из лука. Она пряла тонкую пряжу, ткала отличные холсты, а вышивала так, что он не мог надивиться ее мастерству. Что еще важнее, она умела заставить других прилежно прясть, ткать и вышивать, и Хейвуд процветал под ее внимательным присмотром. Она точно знала, как, что и когда должно быть сделано в замке, и каким-то чудом успевала проследить за всем. Она вершила скорый суд над теми, кто отлынивал от работы, но никогда не бывала жестокой, а добивалась лишь, чтобы все старались по мере сил.

Жители Хейвуда гордились своей госпожой, и Галеран тоже гордился ею. Он восхищался ее быстрым умом и острым язычком, хотя подчас ему все-таки приходилось с нею нелегко. Военному искусству его учил старый Фальк, а науку обращения с Джеанной он постигал сам.

И, надо сказать, и то, и другое ему одинаково нравилось.

И, кроме того, он продолжал расти. В один прекрасный день он обнаружил, что стал выше Джеанны и все еще прибавляет в росте и весе, так что за два месяца до свадьбы перерос свою невесту на целых полголовы. Вероятно, поэтому Джеанна уже не дразнила его так беспощадно. Теперь она частенько устремляла на него долгий изучающий взгляд и больше не стремилась застать его врасплох.

Но однажды, когда до свадьбы оставался всего месяц, она все же подстерегла его в пустом коридоре.

— Эй, будущий муж, ты уже готов поцеловать меня? — Теперь ей пришлось смотреть на него снизу вверх.

О да, он был готов, даже слишком готов! Он схватил ее за руку, другой рукой обвил ее тонкую талию. Джеанна вся напружинилась, ее синие глаза широко раскрылись — от удивления? Или гнева? Или возбуждения? Он еще не умел читать в ее глазах, но сейчас не стал бы читать, даже если бы умел.

Он прикоснулся губами к ее губам и остановился, ожидая, что будет делать она. Она не сделала ничего и лишь продолжала смотреть на него, не мигая.

— Что, не знаешь, как дальше быть? — насмешливо пробормотал он прямо ей в губы.

— Просто жду, пока ты сам все сделаешь, — огрызнулась она, но ее губы при этом невольно приблизились к его рту, и он почувствовал ее легкое теплое дыхание. Тело немедленно отозвалось, и Галеран испуганно замер.

Но в глазах Джеанны заплясали искорки, а в следующий миг она легонько лизнула его губы кончиком языка.

Ошеломленный, он оттолкнул ее, но не слишком сильно.

— Кто научил тебя таким штукам?

Она улыбнулась, и это взбесило его.

— А тебя кто научил их узнавать?

— У мужчин все не так, как у женщин.

— Правда?

Вконец разъярившись, он притянул ее к себе и поцеловал — крепко, даже грубо, не заботясь, нравится ей это или нет, но желая раз и навсегда показать, кто тут главный. Всего мгновение она оставалась неподвижной в его руках, а потом, сама поцеловала его, и дотронулась языком, и прижалась к нему всем телом!

Галеран бездумно наслаждался, пока до него не дошло, что происходит. Тогда он оторвал ее от себя, тяжело дыша.

— Ты уже целовалась раньше! Она лишь подбоченилась.

— Неужели?

— Кто он?

— Зачем тебе знать?

— Чтобы убить его!

— Ты — убить? — расхохоталась она.

И тогда он ударил ее.

Джеанна вскрикнула, прикрыла ладонью покрасневшую щеку, потом зашипела от ярости, точно кошка, и накинулась на него, пустив в ход кулаки, ногти, всю силу хрупкого, но крепкого тела. Он попытался скрутить ее, но тщетно, и все кончилось настоящей дракой, самозабвенной и жестокой.

Они катались по полу, тузили друг друга до синяков, царапались, их тонкие шелковые одежды превратились в лохмотья. Затем прибежали люди, растащили их, брыкающихся и рычащих друг на друга как бешеные псы, и Галерана отправили домой, в Бром, где он должен был предстать пред разгневанным отцом.

## 3

— Старый Хейвуд готов расторгнуть помолвку, дубина ты этакая!

— Она сводит меня с ума!

— И поэтому ты решил побить ее? — Тяжелая длань лорда Уильяма со всего размаху опустилась на щеку Галерана, сбив его с ног. Он упал на колени, с кровью выплюнув два зуба. — Не мог, что ли, найти другого способа обращения с нежной девицей?

— Нежной? Ты об этой волчице?

Отец за шиворот поднял его, встряхнул, как куль с мукой, и с не меньшей силой огрел по другой щеке. Несмотря на внешнюю грубость и даже неотесанность, лорд Уильям не выносил, когда поднимали руку на женщину. Галерана он безжалостно дубасил, пока не устал, а тогда буркнул:

— Убирайся с глаз моих, а когда очухаешься, возвращайся в Хейвуд и устрой все как положено.

Три недели Галеран зализывал раны; три долгих недели понадобилось, чтобы затянулись рубцы и сошли синяки; три недели он призывал на русую голову Джеанны из Хейвуда все проклятия ада, но, как ни странно, ненавидя ее, он и скучал по ней. За это время ему так ни разу и не захотелось продвинуться дальше в любовной науке.

Воротясь в Хейвуд, он вовсе не был уверен, что старый Фальк или его дочь очень ждут его возвращения, но точно знал: он хочет, чтобы его простили, ибо ему становилось жутко при одной мысли о том, что он может потерять Джеанну.

Как бы там ни было, рассудил он, отец прав. Мужчине вовсе не обязательно бить женщину, чтобы заставить ее слушаться, — даже такую женщину, как Джеанна. Он готов извиниться перед ней, но в душе надеялся, что она не станет издеваться над ним и испытывать его терпение.

К удивлению Галерана, лорд Фальк принял его радушно и не вспоминал о происшествии — лишь вскользь заметил, что, если вдруг Джеанна еще раз выведет его из себя, Галерану нужно сразу отколотить ее как следует, не поднимая лишнего шума.

Сама идея отколотить Джеанну — если, конечно, ее не будут держать за руки шесть дюжих мужчин — показалась Галерану несколько пугающей, но он не стал спорить с лордом Фальком, а пошел искать свою невесту.

Джеанна сидела в саду, тихая и подавленная, скорее опечаленная, чем довольная. Выслушав его заученные извинения, она промолвила:

— Из-за тебя меня высекли.

— Тебя? Из-за меня?!

Ее глаза вспыхнули.

— А если тебя тоже наказали, то поделом.

— А если тебя — то и тебе поделом.

— Я-то ничего не сделала!

— Ты решила отравить мне жизнь!

— У меня, милорд Галеран, право же, есть более интересные занятия, чем поиски отравы для вашей милости.

— Ну так и веди себя, как подобает порядочной девице. Переругиваясь, они все же не сводили друг с друга глаз, смутно влекомые тем новым, что открылось им перед тем, как они подрались три недели назад.

— Он правда высек тебя? — спросил Галеран. Она потупилась.

— Он велел меня высечь.

— Ах, так вот в чем дело!

Она подняла ресницы, и ее глаза полыхнули огнем.

— Попробуй высечь меня сам, Галеран, или вели другим, и ты пожалеешь!

Позже, вернувшись к привычным занятиям: борьбе и скачкам на взмыленных конях, Галеран понял, что Джеанна права. Да, он мог настоять на своем: ведь он — мужчина, и на его стороне сила, власть, закон. Но даже если б дело зашло так далеко, Джеанна скорее умерла бы, чем покорилась. С другой стороны, он должен научиться укрощать ее, ибо самолюбие его было уязвлено. Однако тот способ, которым Галеран воспользовался бы с наибольшим удовольствием, пока не был ему разрешен, а потому всю остающуюся до свадьбы неделю он старательно избегал встреч с будущей женой.

Это оказалось совсем не просто: кровь быстрее бежала у него в жилах, едва он видел ее; случайное соприкосновение рук за обедом сводило с ума; ее аромат кружил голову.

Вероятно, сама Джеанна даже не догадывалась о своих чарах, не понимала, как томится желанием его молодое, полное сил тело; если б знала, уж наверное не упустила бы случая подразнить его.

Галеран старался не попадаться ей на глаза, но она с дьявольским упорством оказывалась рядом с ним, где бы он ни прятался. Он научился избегать ее прикосновений, но она, казалось, каждую минуту стремилась дотронуться до его руки. А потом стала так ходить и так одеваться, что избегать ее сделалось для Галерана свыше всяких сил и доводов рассудка.

Но он героически держался, смиряя себя молитвой и постом.

Так продолжалось до тех пор, пока за два дня до свадьбы, проснувшись поутру, он не обнаружил Джеанну, сидевшую у него на кровати.

— Ад и пламя, Джеанна! Что ты здесь делаешь?

— Ты все бегаешь от меня, Галеран.

Распущенные волосы струились по легкой рубахе, сквозь которую обольстительно просвечивало тело.

Галеран с трудом подавил желание схватить ее и накрыть с головой покрывалом.

— Значит, я не хочу тебя видеть. Уходи.

— Нет.

— Тогда уйду я.

Он хотел встать, но тут услышал:

— Я выбросила твою одежду в окошко.

— Что?

Сундук, где обычно лежала одежда, был открыт и совершенно пуст. Галеран рассмеялся, ибо ничего другого придумать не мог.

— Глупышка, ты думала, я испугаюсь? — И он вскочил с кровати и предстал перед нею нагишом.

И остолбенел.

Господи боже, что он делает?! Ведь сейчас Джеанна так завизжит, что к нему в комнату сбежится весь замок, и что они увидят?

Но ему следовало бы лучше знать свою невесту. Джеанна не выказывала ни малейшего беспокойства, а только внимательно смотрела на него, широко открыв глаза, и щеки ее мало-помалу становились розовыми, как ее рубаха.

— Совсем не так плохо. Ты растешь.

А он стоял как вкопанный, с головы до пят открытый ее пристальному взгляду. Сбежать, прикрыться простыней было бы совсем позорно, но, кроме простыни, прикрыть наготу было нечем. Посему он предпринял единственно возможный шаг и столь же внимательно оглядел Джеанну с головы до ног.

— Верно, ты тоже растешь, но это трудно определить, пока на тебе рубашка.

Ее глаза распахнулись еще шире. Недрогнувшими пальцами она взялась за подол рубахи.

Галеран рванулся к ней, схватил за руку.

— Не надо!

— Не надо? Но ты вынуждаешь меня.

— Нет.

— Твои слова прозвучали как вызов, а я привыкла принимать вызов.

— Тогда, клянусь Святым Распятием, я вынуждаю тебя прыгнуть в окошко следом за моей одеждой!

Она не опустила глаз.

— Только вместе с тобой, Галеран. Рука об руку навстречу вечности…

И, к ужасу своему, он понимал, что Джеанна сделает так, как говорит.

Он все еще держал ее, но вот она положила его руку себе на грудь, маленькую высокую грудь с твердым соском, так ясно ощутимым под тонкой тканью.

— Видишь, и я расту, — улыбнулась она и посмотрела вниз. — И ты тоже.

Галеран знал это. Впервые в жизни желание его было столь сильным, ищущим немедленного удовлетворения. Он испытывал подобное и раньше, но никогда — с женщиной, с этой женщиной, такой близкой, горячей под его ладонью.

Его начала бить дрожь.

— Мы ведь не можем…

— Конечно, не можем. Но поцеловаться можем. Ты должен мне один поцелуй, помнишь?

— Нет, Джеанна. Я не могу… — Он тщился объяснить ей, какая опасность угрожает им обоим, что еще миг — и он не совладает с проснувшимся в нем зверем, но не мог подобрать нужных слов.

Но, видимо, она поняла, ибо, тяжко вздохнув, встала и отошла от кровати.

— Не можешь так не можешь, — согласилась она, как ни в чем не бывало. — Я сейчас пришлю тебе одежду. — И выскользнула из комнаты, оставив за собою неясный след пряно-цветочного аромата, а он долго еще боролся со своей взбунтовавшейся плотью.

Больше Джеанна его не дразнила, но от одного ее присутствия Галеран впадал в состояние, близкое к безумию. В день свадьбы он чувствовал, что готов воспламениться от одного ее вида, как сухое дерево вспыхивает от одной случайной искры, и долгая церемония венчания и последовавший за нею пир показались ему нескончаемой пыткой. Когда же наконец их с Джеанной отвели в опочивальню и оставили одних на широком брачном ложе, Галеран понял, что ему страшно — отчасти потому, что Джеанна, возможно, знала больше, чем он, и могла осмеять его, но главным образом он боялся выпустить на волю бушевавшую внутри его силу, которая ему самому была непонятна и неподвластна, и сделать Джеанне больно.

Подождав немного, она коснулась его груди.

— Галеран…

Он невольно содрогнулся, ибо до сих пор исступлено старался не давать себе воли, и ужаснулся внезапной мысли о том, что если он преуспеет в укрощении своей похоти, то, пожалуй, его невеста так и не станет в эту ночь женою.

— Ты была права, — пробормотал он. — Тебе надо было выйти за кого-нибудь постарше.

— Зачем? — безмятежно и даже весело откликнулась Джеанна. — Он умер бы раньше меня.

Сжав кулаки, Галеран лежал на спине и смотрел в потолок.

— Он бы знал, что надо делать, Джеанна. А я не знаю. Я никогда еще этого не делал.

Она снова коснулась его груди легким, успокаивающим движением, но он видел, что она тоже боится.

— И я не делала, но я знаю, как начать.

— Это и я знаю.

Но он не представлял себе, когда и как это делается… Обжигая его тело огнем, ее рука двинулась вниз и нашла корень его терзаний и надежд.

Галеран обмер, но заметил, что и она затаила дыхание.

— Я и не знала, что он такой твердый, — заметила она и, вместо того, чтобы отпрянуть и потупиться, как подобает скромной девице, откинула простыни, чтобы разглядеть все получше. Ее пальцы с любопытством скользили по напряженной плоти, ощупывали ее, и Галерану пришлось самому отвести ее руку, пока не началось извержение. Джеанна не слушалась, и они немного повозились, пытаясь настоять каждый на своем, пока вдруг не оказались лицом к лицу, глядя друг на друга так, будто видятся впервые в жизни.

— Не надо, Джеанна.

— А что, это больно?

— Да. Но дело не в том, что…

— Тогда давай.

Она лежала подле него нагая, хрупкая, и под тонкой кожей ясно виднелись голубые жилки.

— Я боюсь сделать больно тебе.

— Но ведь ты должен.

— Я не хочу причинять тебе боль. — Он хотел отодвинуться, но она обвила его руками и ногами и удержала, тем самым напоминая, что на самом деле она вовсе не такая уж хрупкая.

— Не бойся. Кормилица говорила, — тут Джеанна покраснела, отчего стала для него еще ближе и желанней, — она говорила, что это проще сделать, когда я буду готова, а готова я буду, когда там станет мокро… — Тут ее голос упал до шепота, а щеки запылали. — Бог знает, сколько недель я была готова, Галеран, и… я готова теперь.

Она взяла его руку и направила ее вниз, между ног, где, подтверждая истинность ее слов, наливались живым огнем горячие влажные складки, помогая ему, раскрываясь, обтекая его…

Его тело бездумно и послушно последовало за ее рукой, как плуг следует за упряжкой волов. Он вошел в нее, наполнил ее собою, слился с нею, растаял в ней.

Он даже представить себе не мог, что это будет вот так, что это будет похоже на его шалости с девушками не более, чем огонек свечи похож на пламя преисподней; не более, чем пламя домашнего очага похоже на пожар — даже если сравнивать то, что происходило сейчас, с теми моментами, когда ему удавалось до конца помочь себе самому.

Когда это произошло, он обрушился на нее, упал, опустошенный и обессиленный, и она, задыхаясь, оттолкнула его.

— Галеран, я не могу дышать!

Он виновато отодвинулся.

— Прости. Я не сделал тебе больно? — И, прочитав в ее лице ответ, добавил: — Если и сделал, то виновата ты.

— Я?

— Я мог бы подождать еще, если б ты не была такой смелой.

— Сколько бы ты ни ждал, ничего не изменится, — огрызнулась она. — Похоть — натура мужчины, боль и кровь — удел женщины.

Он робко пытался утешить ее.

— Теперь, когда ты уже не девушка, больно не будет.

— Откуда ты знаешь? — И с этими словами она повернулась к нему спиной.

Итак, невзирая на то, что он с превеликим удовольствием повторил бы все с самого начала, Галеран последовал примеру жены, повернулся к ней спиною и сам не заметил, как заснул.

Наутро простыня с постели молодоженов была торжественно предъявлена гостям в подтверждение свершившегося брака. Галерана поздравляли так, будто бы он убил дракона, а вокруг Джеанны суетились, словно она опасно ранена.

Что, по мнению Галерана, было близко к истине.

Сам он чувствовал себя глубоко несчастным, несмотря на похвалы, которыми его осыпали мужчины. Вероятно, никто из них, даже Фальк, не догадывался, как бешено и грубо он овладел Джоанной в минувшую ночь и как она подавлена случившимся.

Единственное, что ему теперь оставалось, — сдерживать свои порывы до тех пор, пока молодая жена не оправится от причиненной ей боли. Но когда же это случится?

Вечером, когда они снова легли в постель, Галеран осторожно спросил Джеанну, не прошла ли боль.

— Почти прошла, — ответила она так обиженно, что у него пропало всякое желание.

В эту ночь ему пришлось особенно тяжко. Он не хотел силой овладевать не желающей этого и еще не выздоровевшей женой, но, уже вкусив от плода любви, хотел испытывать его сладость снова и снова. Он подумывал даже, не воспользоваться ли уступчивостью служанок, но отринул эти мысли как недостойные.

На следующую ночь он опять спросил Джеанну, прошла ли боль, и она сказала: «Да». Тогда со вздохом облегчения он вошел в нее, не забывая на сей раз, что не следует обрушиваться на нее всем телом. Но, даже находясь наверху блаженства, он еще острее, чем в первый раз, понимал, что Джеанна несчастлива.

Потом он обнял ее обеими руками, прижал к себе.

— Что с тобой, милая? Чего ты хочешь?

Он думал, что ответа не последует, но Джеанна ответила:

— Я хочу того, что есть у тебя.

— Как?! — с искренним изумлением спросил он. Джеанна ткнула его в плечо кулаком — впрочем, несильно.

— Нет, дурень. Удовольствия! Я знаю, женщины тоже испытывают удовольствие, я и сама что-то чувствую, но это не… — И впервые за все время, что он знал Джеанну, в ее глазах блеснули слезы.

Он беспомощно баюкал ее в своих объятиях.

— Прости, любимая. Обещаю, мы найдем то, чего ты хочешь…

Был ли то невольный порыв, или обрывки когда-то услышанных и не до конца понятых сплетен, или — почему нет? — приобретенный со служанками опыт, но Галеран накрыл ладонью левую грудь Джеанны и немедленно ощутил ее ответный трепет.

— Может быть, так?

— Может быть…

И он принялся гладить ее маленькую грудь, играть с нею, находя удовольствие в ласках, восхищаясь, как быстро затвердел и заострился нежный розовый сосок. Затем, склонив голову, он поцеловал ее.

— Да, — шепнула ему в ухо Джеанна, и он продолжал целовать ей грудь.

Немного спустя она сказала:

— Может быть, если бы ты попробовал сосать — знаешь, как дети…

И он попробовал с превеликой охотой, и обнаружил, что его собственное желание неудержимо растет. Она не стала возражать и тогда, когда от легких, нежных прикосновений губ и языка он перешел к более глубоким и решительным, и, хотя хмурилась чаще, чем улыбалась, он знал, что находится на верном пути.

Сдерживать себя слишком долго Галеран не мог, но, когда наконец он овладел Джеанной, то ему показалось, что она ответила на его порыв с большей готовностью, чем прежде. Поскольку то было уже второе их слияние за эту ночь, он не стал спешить, а постарался делать то, что приятно ей, много целовал ее и беспрестанно ласкал ее груди.

На сей раз Джеанна казалась вполне счастливой, но Галеран не был уверен, что она достигла тех же вершин блаженства, что и он. Втайне он задавался вопросом, испытывают ли вообще женщины то же чувство освобождения, что и мужчины, но, даже если и не мог найти ответ сразу, то имел все основания надеяться выяснить это со временем.

Поскольку ни он сам, ни Джеанна точно не знали, что ищут, за этой ночью последовали несколько недель восхитительных поисков и открытий, но наконец однажды они нашли то ощущение, спутать которое нельзя ни с чем на свете.

Джеанна царапала его, и кусала, и кричала так, что ему казалось, будто она умирает; он испугался и хотел было остановиться, но она гнала его дальше, угрожая всеми муками ада.

А потом лежала подле него тихая и обессиленная, как и он сам в ту, первую ночь.

— Галеран…

— Ммм? — откликнулся он, нежно гладя ее тело, такое знакомое теперь.

— Мне понравилось.

— Странно. Никогда бы не подумал.

Несмотря на счастливые ночи, жизнь юной четы не всегда текла гладко и мирно. Джеанна имела собственное мнение обо всем на свете и открыто высказывала его; Галеран же с высокомерием, свойственным юности, полагал, что после старого Фалька его голос — решающий. Но ссоры обычно кончались смехом, шутками и любовью, ибо счастливое проникновение в тайны плоти для Галерана и Джеанны все еще оставалось самым важным занятием.

Так было до тех пор, пока их безмятежное существование не омрачила зловещая тень бесплодия.

Фальк к тому времени уже умер, и молодые супруги стали полноправными хозяевами своих владений; под их внимательным попечением Хейвуд процветал; дружный труд его жителей ежедневно приумножал богатства. Выполнив давний замысел Фалька, Галеран обнес замок каменной стеной, заменившей старый деревянный частокол; квадратную башню снаружи выбелили, а внутри богато украсили чудесными шерстяными коврами, сотканными и выкрашенными Джеанной и ее служанками.

Быстро и приятно пролетали дни, заполненные полезным трудом, а вечерами в замке звучала музыка, рассказывались увлекательные истории, изредка показывали свое искусство бродячие жонглеры.

Так и жили они в довольстве и благополучии, но наследника все не было. Люди уже начинали поговаривать, что, верно, его уже не будет.

Что еще хуже, повсюду слышались тихие пересуды о том, что брак Галерана потому не благословлен детьми, что леди Джеанна ведет себя не так, как подобало бы вести себя доброй женщине. Что она слишком смела и проворна. Потому дитя и не может укорениться в ее чреве.

Галеран утешал жену как мог, твердил, что все это глупости, что простые женщины трудятся, не разгибая спины, с утра до ночи и благополучно рожают одного младенца за другим, но Джеанна все же начала меняться. Теперь она непременно отдыхала днем, не поднимала ничего тяжелого и на лошади соглашалась ехать только шагом.

Старухи продолжали нашептывать ей в оба уха: дурное настроение и гнев могут убить едва зачатое дитя, и Джеанна послушно старалась обуздывать свой нрав. Галерану эта борьба с собой казалась изнурительной и бесполезной, и подчас он дразнил Джеанну только затем, чтобы ее непокорный дух, который он так любил, хоть чуть-чуть воспрял.

Но теперь их ссоры уже не заканчивались смехом и любовью. Вместо того Джеанна плакала и обвиняла мужа в том, что он совсем не хочет ребенка, и Галеран, сжав зубы, тоже принимал елейно-сладкий вид.

Потом, тоже по чьему-то доброму совету, она стала соглашаться на супружеские отношения, только лежа на спине под Галераном.

Потом по Хейвуду поползли слухи о том, что Джеанна спозналась с нечистой силой и потому может предотвращать зачатие. Галеран уже не пытался совладать с гневом и высек женщину, застигнутую им за подобными разговорами. Это был не самый умный поступок, ибо он немедленно привлек к своему горю всеобщее внимание.

Ночь за ночью он твердил Джеанне, что ему безразлично, бесплодна она или нет, и то была чистая правда. Да, он хотел детей, особенно сына, но не такой ценой. Больше всего он желал вернуть свою смелую, умную, сильную жену.

А она плакала каждый месяц.

Однажды, как раз в такое время, он держал ее на руках, баюкая, как расстроенного ребенка.

— Это все пустое, родная, все пустое. У Уилла уже двое сыновей. Хейвуд может отойти малышу Гилу.

— Я хочу ребенка, — не жалобно, а скорее свирепо отозвалась Джеанна.

— Ну что ж, давай возьмем в дом младенца, девочку, и ты станешь растить ее.

Она оттолкнула его.

— Я хочу носить этого ребенка в себе, глупый ты человек! Это как голод. Я больше не могу мириться с ним!

— На все воля божья, Джеанна.

— Так надо изменить эту божью волю.

Джеанна была верна себе; она принялась осаждать небеса, будто небеса были неприступной крепостью. В ход были пущены все средства: в дар господу приносились земли, золотые распятия, воссылались бесчисленные молитвы, градом сыпались литании и мессы. Но каждый месяц в особенные дни ее поражение становилось очевидным, и Джеанна пряталась от всех, жалкая и подавленная.

Или начинала бушевать. Обитатели замка мало-помалу научились в такие дни обходить ее стороной, и именно в один из этих злосчастных дней она разбила розу. Галеран не стал расспрашивать ее, была ли то случайная неосторожность или всплеск слепой ярости; он лишь постарался утешить жену и как можно незаметнее скрепить разбитые лепестки воском.

Но скрепить разлетевшуюся на куски жизнь оказалось куда труднее, ибо день ото дня дела шли все хуже и хуже.

Какой-то поп сказал Джеанне, что чувственное волнение женщины убивает мужское семя и потому единственно приемлемое для успешного зачатия совокупление должно быть кратким и не доставлять ей никакого удовольствия. Поэтому отныне, стоило Галерану проявить хоть каплю нежности, она останавливала его, говоря:

— Не надо. Потом, когда у нас будет ребенок…

Он сам уже не верил, что ребенок появится, и ему казалось, что они с Джеанной трепыхаются в липкой паутине отчаяния, как две беспомощные мушки.

Первый призыв освободить от неверных Святую Землю прозвучал в Нортумбрии в то время, когда положение дел в Хейвуде еще не было столь безнадежным, и Галеран пропустил его мимо ушей, ибо во времена короля Вильгельма Рыжего подобное предприятие вряд ли могло получить монаршее одобрение. Вильгельм Рыжий не особенно жаловал попов и не имел намерения отправлять своих лучших бойцов в далекий путь к смертоносным пустыням Мертвого моря.

Но не прошло и года, как до Англии стали доходить вести об успехах христианского воинства. Казалось, вот-вот рыцари Святого креста освободят Гроб господень. Тогда-то многие достойные мужи стали всерьез подумывать о том, чтобы отправиться на помощь братьям по вере и успеть принять участие в великой и славной битве.

Собственные тревоги слишком занимали Галерана, и он по-прежнему не представлял себе, как это он оставит дом и жену. Однако Джеанна сама заговорила с ним об этом. К тому же еще некий доброхот-священник — странствующий проповедник, пытающийся разбудить благочестивое рвение в тяжелых на подъем северянах, — намекнул при ней, что богоугодное дело может стать той животворящей силой, которая поможет вспахать и засеять скованную засухой почву…

— Мне кажется, если мы расстанемся на долгие годы, — возразил Галеран, — это вряд ли поможет тебе забрюхатеть.

Джеанна не стала спорить и обиженно отвернулась.

— Я думала, ты рад будешь уйти.

— Почему же ты так думала?

— Знаю, что стала тебе обузой, что слишком много прошу…

— Но ведь я никогда не возражал против твоих просьб. Она резко обернулась, заглянула ему в глаза.

— Да?

Галеран вздохнул.

— Джеанна, я не против того, чтобы быть с тобою так часто, как хочешь ты. Меня отвращает лишь твое отчаяние. Когда мы в последний раз смеялись ночью?

— Наверное, я разучилась смеяться.

Ему хотелось предложить ей научиться этому снова, забыть о детях, но он понимал, что это столь же невозможно, как предложить ей перестать дышать.

— Итак, ты думаешь, что господь призывает меня в Иерусалим?

Галерану не удалось даже притвориться воодушевленным, ибо, искренне любя военные забавы, он никогда не находил удовольствия в кровопролитии и часто в своих молитвах благодарил господа за то, что тот привел его жить в мирное время.

Тогда Джеанна легко коснулась его плеча.

— Мне тоже страшно. Для меня просить тебя о разлуке, Галеран, все равно что по доброй воле лишиться руки.

И он понял, как гнетет ее жажда материнства, и крепко обнял ее.

— Сделать святые места безопасными для паломников — благое дело, и все христиане должны внести в него свою лепту. Но мы не можем предугадать, отплатит ли нам господь тем, чего мы так ждем.

— Должен отплатить, ведь мы приносим Ему ужасную жертву. — Она искоса взглянула на мужа и на миг стала прежней Джеанной, той, что не побоялась выйти на кабана с мечом в руках. — И если это не поможет, Галеран, я обращусь в веру Магомета!

Галеран улыбался, думая про себя, что Джеанна, возможно, не шутила. Если бы Аллах, которому поклоняются неверные, посулил ей младенца, она поклонилась бы ему.

Итак, Галеран и Джеанна отправились в Лондон, где собирались перед походом другие крестоносцы. С ними поехали лорд Вильям и дядя Джеанны, Губерт Береток. Средний сын Губерта, Хью, тоже намеревался участвовать в освобождении Гроба господня, но его в далекий путь гнала лишь жажда славы и приобретения новых земель в Палестине.

Все они, независимо от причин, побудивших их поднять меч во имя господа, дали общий обет — освободить христианские святыни, взять Иерусалим или умереть в бою, и не возвращаться домой, пока не достигнут желанной цели.

Галеран, кроме того, дал еще один безмолвный зарок — хранить верность остающейся ждать его жене. Он не думал, каково ему будет не нарушить это обещание; до сих пор Джеанна оставалась единственной женщиной, с которой он спал, и ему не нужно было других. Да и растрачивать свое семя на шлюх ему, решившемуся на разлуку с женой по такой особенной причине, казалось едва ли не кощунством.

В назначенный час Джеанна, как того требовал папский указ, торжественно подтвердила, что добровольно соглашается отпустить мужа в далекий и долгий путь. Галеран оставил все свои дела в надежных и умелых руках супруги, оговорив, к неудовольствию лорда Вильяма, что тот может лишь помогать ей советом по мере надобности.

Потом настала их последняя перед расставанием ночь, куда более похожая на счастливые ночи первых лет супружества, чем на то, к чему они уже притерпелись за последнее время.

И волею божьей в эту последнюю ночь был зачат их сын.

Воистину, бог был милостив к ним.

Галеран свято верил в это, несмотря на нынешние невзгоды, и теперь, сидя один в чаще леса, склонил голову в молитве.

Разбудил его Рауль.

Над лесом висела серая предрассветная дымка. Галеран потянулся, с хрустом разминая затекшие члены. За ночь он промерз, тело застыло в неловкой позе, отказывалось распрямляться. Кольчугу он, конечно, не снимал, и она немилосердно намяла ему бока.

— Ты пытался свести счеты с жизнью? — сердито спросил Рауль, протягивая Галерану флягу с горячим вином.

Галеран благодарно принял ее в заледеневшие ладони и сделал большой глоток.

— Нет, я не хочу умирать.

— Добро. — Кроме фляги, заботливый Рауль захватил с собой кусок еще горячей жареной свинины и каравай свежеиспеченного хлеба. — Должен заметить, твое семейство знает толк в походной пище.

— Да, отец любит жить с удобствами.

Они молча жевали, затем Рауль швырнул кость в кусты.

— Ворота замка до сих пор на замке, а первый луч солнца покажется вот-вот. Что ты намерен делать, если она не впустит тебя?

— В таком тумане трудно заметить первый луч. Уверяю тебя, в последний момент Джеанна все-таки откроет мне.

— С какой стати ей впускать тебя в замок? Она прекрасно понимает, что тогда ей придется несладко, а твой замок способен держать оборону довольно долго. Вон какая вокруг него надежная стена. А тем временем, глядишь, и помощь подоспеет. Я слышал, этот Раймонд Лоуик — прихвостень здешнего архиепископа, а тот в чести у самого короля.

Услышав такое, Галеран взглянул на друга.

— Выходит, дело принимает занятный оборот.

— Куда уж занятнее! — фыркнул Рауль. — И без того не заскучали бы. Ради мук господа нашего, Галеран, неужели ты не понимаешь, что это опасно? Твои семейные невзгоды могут в одночасье переплестись с интересами короны, а Вильгельм не особенно жалует твоего отца.

Галеран поднялся на ноги, отряхнул со штанов крошки. Сложная политическая интрига отвлекла его от невеселых мыслей.

— Не думаю, что король станет вмешиваться. Мы забрались слишком далеко на север, а для английских королей всегда было опасно оставлять юг без присмотра. Ты ведь помнишь, что случилось с Гарольдом[2]…

— Архиепископ может и сам приложить к этому руку, — перебил его Рауль. — Этот Ранульф[3] Фламбар…

— Фламбар! — встрепенулся наконец Галеран. — Фламбар — архиепископ Дургамский! Да ведь, когда я уходил в поход, он и священником не был!

— Да, его возвышение было поистине молниеносным, возможно, в награду за то, как он правил страною последние десять лет: безжалостно, но толково. Так вот, что, если этот могущественный и жестокий церковник, который, как видно, вертит королем как хочет, решит, что любовник твоей жены прав?

Поборов желание заставить Рауля подавиться гадким словом «любовник», Галеран возразил:

— Вот уже тридцать лет моего отца знают в Нортумбрии; он верой и правдой служит нынешнему королю, как раньше служил его отцу. Зачем бы Фламбару или даже самому Рыжему идти против Брома в таком незначительном деле?

— Если тебе придется брать замок приступом…

— Не придется.

Даже в неверном полумраке предрассветных сумерек Галеран заметил, как помрачнело лицо друга.

— Ты правда думаешь, она откроет ворота?

— Да.

— Почему, ради мук господа нашего?

— Потому, что так должно быть. Рауль недоверчиво хмыкнул.

— Женщины не понимают, как должно, а как не должно быть.

— Джеанна понимает, — упрямо возразил Галеран, исступленно надеясь, что так оно и есть. — Но если мои доводы тебя не убеждают, то подумай сам: даже если Джеанна не откроет мне, это сделает гарнизон Хейвуда. Там еще много осталось тех, кто приносил мне клятву на верность и хорошо знает меня.

Рауль подумал и согласно кивнул.

— Ну что ж, в этом есть какой-то резон. Полагаю, после известия о твоей гибели у людей не оставалось иного выбора, как повиноваться госпоже, за которой ты оставил все права на Хейвуд. Даже если она привела в замок другого мужчину, и то… — Не договорив, Рауль многозначительно глянул на Галерана и залпом допил вино.

— Вот именно.

— Клянусь терновым венцом, — возопил Рауль, — не станешь же ты притворяться, будто она невиновна! С грудным младенцем, когда мужа несколько лет не было дома!

— Нет, пожалуй, не стану.

Рауль открыл рот, но снова закрыл.

— И что ты намерен делать?

— Хочешь еще свинины?

Рауль осуждающе покачал головой и промолчал. Вдруг в тишине запела первая птичка — ранний вестник рассветного многоголосого хора. Услышит ли Джеанна, сочтет ли эту трель знаком первого света дня?

Галеран швырнул в кустарник объедки и пошел в лагерь.

## 4

Люди отца уже поели и приготовили снаряжение; кони были оседланы. Ждали своего часа грозный таран и баллиста таких размеров, что ее впору было заряжать обломками скал. Осаждающие намеревались сровнять его дом с землей. Галеран вошел в шатер, где его ждали одетые в кольчуги и жаждущие крови родственники. При его появлении все разговоры смолкли.

— Надеюсь, в замке не очень много людей Лоуика? — промолвил Галеран.

— Да. — Отец смотрел на него так, как смотрел бы на норовистого и, возможно, неуправляемого боевого коня. — Насколько я знаю, человек пять, не больше. Но мы не знаем, на чьей стороне остальные. Они почти все служили старому Фальку и, пожалуй, имеют больше оснований защищать его дочь, чем тебя.

— Как бы ни было, я возьму с собою только своих людей.

— Галеран, ради всего святого…

Галеран взглядом остановил отца.

— Я не желаю возвращаться домой как вооруженный захватчик. Если они убьют меня, тогда можете не оставить от Хейвуда камня на камне.

Гилберт, младший брат Галерана, изменился в лице.

— Пусть только один волос упадет с твоей головы, брат! Я поджарю этого Лоуика на медленном огне, клянусь! А что до его шлюхи…

Галеран остановил взглядом и его.

— Никто не дотронется до Джеанны даже пальцем. Никто, кроме меня.

— Отлично, — оскалился Гилберт, — но я хочу быть при этом!

Прежде, чем Галеран успел ему ответить, в шатер ворвался запыхавшийся дозорный.

— Милорды, они открывают ворота! Слава богу!..

От облегчения Галерану захотелось рухнуть на колени и возблагодарить господа, но он превозмог себя, круто повернулся на пятках и вышел из шатра, как ему и подобало, внушительной поступью жаждущего мести властителя.

Леса уже звенели ликующими птичьими трелями, восходящее солнце румянило край неба на востоке, и вот сумрак прорезали первые яркие лучи. То был первый рассвет и первый птичий хор, что Галеран слышал на родине, и, несмотря на все происходящее, его сердце сладко заныло.

Он посмотрел на Хейвуд. Утренний туман еще не вполне рассеялся, но солнце уже золотило белые стены, и открытый темный проем ворот был ясно виден даже издали.

Сегодня на стенах не было ни души. Ни стражников, ни женщин.

Галеран кликнул коня, каурого мерина, купленного в Стоктоне. Его привел Рауль.

— Тебе нет нужды ехать со мной, — сказал другу Галеран. — Отец останется здесь со всеми людьми, чтобы следить, не подстрелят ли меня. Оставайся с ним.

— Такое зрелище я не променяю даже на целую перекладину Креста господня.

— Что ж, всегда рад потешить тебя.

Сев в седло, Галеран обратился к своему отряду — малой горстке людей, возвратившихся с ним вместе из Святой Земли.

— Помните, — сказал он, — это мой замок, и удерживает его моя жена. Я рассчитываю на радушную встречу. Но мы не можем знать наверное, кто захватил власть над Хейвудом. Если суждено случиться беде, я прошу вас не лезть на рожон, а повернуть коней и вернуться в лагерь, к моему отцу. Он сумеет отомстить за меня.

Послышался недовольный ропот, но Галеран пресек его.

— Вы давали мне клятву на верность. Повинуйтесь же моему слову.

В Хейвуде все было тихо. Казалось, замок совершенно пуст. Осиянный розовым утренним светом, одетый полупрозрачной дымкой, он был похож на призрачный чертог, который исчезнет из виду, стоит солнцу подняться выше. А ведь на самом деле только несколько человек могли выбраться наружу, когда войско лорда Вильяма отошло от стен. И гарнизон, и население Хейвуда никуда не делись. В замке постоянно находились около пяти десятков народу.

Только бы Лоуик ночью убрался восвояси. Уже ради одного этого стоило отложить на день вторжение в Хейвуд. Кровопролитие лишь осложнило бы и без того непростую обстановку.

Больше всего на свете Галеран боялся, что и Джеанна, и его сын оставили замок вместе с Лоуиком.

Погруженный в раздумья, он ехал вперед с непокрытой головой, дабы никто не сомневался, что воочию видит перед собою Галерана Хейвуда, хозяина здешних угодий. И не стал бы после утверждать, что выстрелил в него по ошибке.

Но ни одной стрелы не полетело в его сторону из узких бойниц, не просвистел в воздухе пущенный из самострела смертоносный дротик. А вскоре Галеран подъехал под самую стену и перестал быть удобной мишенью для стрельбы.

Когда он вступил под арку открытых ворот, на него повеяло вековым холодом от каменных стен, и кожа покрылась мурашками. В своде арки, прямо над головой, он знал, было оставлено сквозное отверстие, откуда сейчас мог политься кипяток или посыпаться раскаленный песок…

Но ничего не произошло, и вот он уже въезжал во внутренний двор замка, где его ждал построенный в две идеально прямые шеренги гарнизон. На лицах солдат отражался смертельный ужас. Конечно, им было чего страшиться.

Галеран почувствовал, как часть невидимого груза свалилась с его плеч. По крайней мере, пока все шло как положено.

Он выехал на середину двора, осадил коня, спешился. Звяканье сбруи и звон кольчуги были единственными звуками в висевшей над строем тишине. Сделав знак своим людям оставаться в седле на всякий случай, он медленно, не говоря ни слова, огляделся кругом.

За спинами угрюмых, напряженно-неподвижных солдат толпился перепуганный люд. Женщины прижимали к себе детей; старики подслеповато щурились, и в их усталых взорax застыло покорное предчувствие грядущих страданий.

Но где Джеанна?

В толпе челяди ее быть не могло. Если бы его возвращение домой происходило в лучшие времена, она ждала бы мужа, стоя на ступенях башни, дабы приветствовать его, как заведено. Она даже могла бы выбежать во двор и встретить его улыбкой и едким словцом, так не вязавшимся с горящими счастьем глазами.

Но ее нигде не было видно.

А если она сбежала со своим любовником, должен ли он, ее муж, отпустить ее с миром?

Только если она не взяла с собою сына.

Тяжкое, вязкое молчание теснило грудь Галерана, сдавливало горло, цепенило язык, но он сделал над собой усилие сглотнул слюну, чтобы увлажнить пересохший рот, и возгласил:

— Все ли из собравшихся здесь признают во мне cвоего господина, хозяина этих владений?

Ответом ему было молчание, но молчание, просветленное надеждой.

Галерану хотелось первым делом спросить, где Джеанна, броситься в замок, найти ее, но он должен был сначала сыграть свою роль до конца. С достоинством, неторопливо двинулся он к башне и поднялся на вторую ступеньку.

Но тут, не успел он вновь заговорить, из толпы выступил какой-то человек и рухнул к его ногам, низко склоня непокрытую голову. То был Уолтер Мэтлок, капитан гарнизона.

— Будь милосерден, лорд Галеран! Ты сам оставил нас под началом леди Джеанны, а потом до нас дошло, что ты погиб. Мы служили, как велела нам совесть.

— Встань, Уолтер. Никто из вас не будет наказан за то, что повиновался своей госпоже, как было приказано.

Старый вояка поднялся с колен, и Галеран увидел в его глазах слезы облегчения. Решив дать Лоуику ночь на то, чтобы убраться из Хейвуда, он обрек этих людей и их семьи на целую ночь смертельного страха.

Он стремительно сошел со ступеней и легко коснулся щеки Мэтлока поцелуем в знак мира.

— Все остается по-прежнему, Уолтер. Нет нужды заново присягать мне.

Галеран нарочно говорил громко, чтобы слышали все, и видел, как по двору пронесся ощутимый вздох облегчения. Люди стали переговариваться, и наконец, точно освободясь от гнета, заплакал ребенок.

— Надеюсь, людей Лоуика не осталось в замке? — ровным голосом спросил Галеран.

— Они уехали ночью, милорд, — отвечал Уолтер, искоса взглянув на него, — и мы не пытались остановить их.

С трудом, но Галерану удалось улыбнуться.

— Молодцы.

Больше ему ни о чем не хотелось спрашивать, но нужно было соблюсти приличия.

— А леди Джеанна?

Лицо Мэтлока стало вежливо-безразличным.

— Полагаю, ожидает вас в зале, милорд.

И снова точно глыба упала с плеч Галерана, и ему стало легко, даже слишком легко. Земля под ногами обрела твердость.

Как бы то ни было, Лоуик уехал, а Джеанна осталась. И можно попробовать собрать осколки и скрепить их воедино еще раз.

Он обернулся к Раулю и своим людям.

— Оставайтесь в замке, распрягайте коней, отдыхайте. Ах, да, пошлите кого-нибудь сказать отцу, что все хорошо и он может прибыть сюда, когда пожелает.

Солнце щедро рассылало повсюду снопы лучей. Новый день вступал в свои права. Галеран поднялся по деревянным ступеням ко входу в башню.

В зале было сумрачно и прохладно, хотя сквозь узкие окна уже пробивались и косо ложились на стены и пол золотые полосы света. На мгновение темнота ослепила Галерана, и, когда ему навстречу кинулись его собаки, он не сразу увидел их.

Собаки запрыгали вокруг хозяина; он рассеянно гладил их, радуясь, что это нехитрое занятие позволяет ему выгадать немного времени.

Затем наконец он поднял глаза и увидел столпившихся в углу женщин — то были женщины Джеанны. Она же сама стояла поодаль, посреди зала, и у ее ног сидели две ее черные гончие. Джеанна была одета в синее с палевой отделкой платье — ее любимые цвета, — а длинные волосы аккуратно заплела в две тугие косы, перевязанные синими, как ее глаза, лентами. Она казалась совершенно спокойной, не обнаруживала ни волнения, ни страха, точно собиралась приветствовать в своем замке незнакомого путника. Джеанна никогда не падала духом.

Галеран ощутил, как к горлу подступает болезненный тугой комок, и ему отчаянно захотелось крепко прижать Джеанну к себе. Возможно, он так и сделал бы, если б у нее на руках не лежал крохотный спеленутый младенец.

Ее незаконнорожденное дитя.

Джеанна посмела выйти к нему с явным доказательством своего падения.

Но где Галлот? Галеран огляделся, но увидел лишь таращившихся на него испуганных женщин. Впрочем, Джеанна поступила разумно, если решила не делать старшего сына, который уже что-то понимает, свидетелем того, что должно было сейчас произойти. Но как же могла его умная, дальновидная жена довести себя и его до такого позора?

Галеран пошел к ней. Бряцание кольчуги болезненно отдавалось в ушах, и он слишком хорошо сознавал, что бог весть сколько дней не снимал ее. Должно быть, от него воняет. Каким видит его Джеанна? Может, он и в самом деле кажется ей чужим? Он давно не брился, щетина на подбородке уже превратилась в настоящую бороду, лицо покрывали шрамы.

Но собаки признали его сразу. Гончие жены, слишком вышколенные, чтобы без разрешения уйти от хозяйки, тоже приветственно виляли хвостами.

Только Джеанна казалась безучастной.

Но это только казалось. Стоило Галерану подойти ближе, как самообладание изменило ей, глаза расширились, их взгляд стал пристальным. Однако трудно было понять, испугало ее неожиданное появление мужа или всего лишь удивило.

Он остановился перед нею, дивясь, как мало она изменилась. Нынешняя Джеанна была совершенно та самая Джеанна, образ которой он хранил в памяти все эти годы.

От двух беременностей стан ее ничуть не округлился, хотя груди стали чуть полней: сейчас их, несомненно, распирало от молока. Возможно, она была чуть более худощавой и бледной, чем ему помнилось, но осталась такой же прекрасной. Ее кожа излучала все то же жемчужное сияние, что всегда завораживало его; глаза все так же поражали ясной синевой. Волосы Джеанны, неизменно наводившие его на мысли о золотых и серебряных нитях, сотканных пальцами фей, по-прежнему вились вокруг лица выбившимися из кос непослушными прядями.

«Почему, Джеанна? Почему?»

Если она и услышала его беззвучный вопрос, то не пожелала отвечать. Лишь молча смотрела на него. Галерану подумалось, что ей, наверное, нечего сказать, разве что коленопреклоненно умолять о прощении, как Уолтер. Но она скорее умерла бы, и он знал это. Любопытно, что бы она сделала, если б он стал угрожать ее выродку? Возможно, это поколебало бы ее спокойствие?

Но Галеран тут же устыдился столь низких мыслей.

— Лоуик? — отрывисто спросил он.

— Уехал, — сипло отвечала она, а ведь обычно голос ее был чист и звонок; Галеран заметил, как судорожно дернулось горло.

— Он хотел, чтобы ты уехала вместе с ним?

— Да. Но без Хейвуда я для него не имею никакой ценности.

«Тогда зачем? Зачем было отдаваться человеку, так мало ценившему тебя? Или он лгал тебе? Но я думал, тебе невозможно солгать!»

— Ты сама хотела уехать?

Джеанна крепче прижала к груди ребенка.

— Я боялась оставаться, — прошептала она.

— Но ведь осталась.

— Я — твоя жена, и этот дом — мой дом, — со сдержанной силой произнесла Джеанна.

Галеран оглянулся на встревоженных женщин, желая выгадать минуту на размышление. Одно лицо показалось ему скорее сердитым, чем испуганным. То было лицо Алины, строптивой младшей двоюродной сестры Джеанны. Он и забыл, что она оставила монастырь Святой Радегунды, где жила, готовясь посвятить себя Христу, ради того, чтобы делить одиночество Джеанны, пока он не вернется. Что думала о случившемся эта полумонашка и почему она хмурится? Но, возможно, сердитое выражение ее лицу придавали густые брови?..

Груа, самая умная и самая любимая его сука, уловила общее настроение и, скуля, стала жаться к ногам. Машинально трепля ее по гладкой, точеной голове, Галеран думал, как хорошо было бы, если б Алина и Груа могли немедленно поведать ему все, что знали.

Отчего он возомнил, будто первые же минуты встречи с Джеанной помогут ему найти ответы на все его вопросы? Однако кое-что он услышал: Джеанна не отрицала своего желания уехать вместе с Лоуиком и не скрывала, что лишь чувство долга заставило ее остаться в Хейвуде.

Да, Джеанна никогда не пренебрегала долгом. Она хранила свою честь ревностнее иных мужчин.

Но отчего она предала мужа?

Оттого ли, что считала мужа погибшим? Но долг потребовал бы свидетельств более достоверных, чем простой слух, и более продолжительного траура.

И, если Джеанна действительно поверила в его смерть, отчего тогда она не вышла замуж за своего дружка?

Но тут Галеран услышал вдалеке шум и топот и понял, что во двор замка въезжает его отец, громогласно браня и распекая обитателей Хейвуда, восполняя то, чего предпочел не делать его мягкосердечный сын. Потом голоса стали громче: отец поднимался по ступеням в башню, по-прежнему честя каждого встречного и поперечного за попранную честь семьи.

Лорд Вильям, который шумно бушевал и ярился, но не мог выносить, когда в его присутствии били женщину. Галеран обернулся к Джеанне.

— Отдай ребенка няньке.

Джеанна испуганно взглянула на него, но, после заметных колебаний, все же повиновалась и передала кому-то из женщин спящего младенца.

— Падай, — тихо произнес Галеран и, выждав, чтобы появившийся в дверях отец хорошенько видел все, размахнулся и ударил жену.

Ударил он сильно, не шутя, но Джеанна спокойно могла бы устоять на ногах. На миг, повинуясь безотчетному порыву, она застыла, в ее глазах сверкнула ярость, но затем повалилась к ногам мужа, прижимая ладонь к побагровевшей щеке.

Собаки кинулись защищать свою хозяйку, но Галеран схватил ее за плечо, не подумав остеречься. Он был в кольчуге, и клыки были ему не страшны.

Возможно, именно поэтому Джеанна крикнула собакам:

— Сидеть!

Галеран рывком поднял ее, но тут ему на плечо легла, предотвращая дальнейшее насилие, железная длань лорда Вильяма.

— Эй, парень, опомнись! Что бы она ни натворила, убивать ее все-таки не стоит.

Он вырвал Джеанну из рук Галерана, а его отшвырнул в заботливо подставленные объятия Уилла и Гилберта. Затем помог грешной невестке подняться, неустанно браня ее, но одновременно давая понять, что отныне она находится под его защитой и покровительством.

— Что бы тебе не поколотить ее до того, как приедет отец, — проворчал Гилберт. — Ты же знал, как он снисходителен к женщинам!

— Сейчас даже я не стал бы спорить с Гилом, — вступил Уилл. — Теперь, когда отец пообещал ей свое покровительство, ты ее и пальцем тронуть не сможешь.

— Да, но ты можешь обратиться к суду Церкви, и Церковь определит ей наказание, — продолжал Гилберт. — Тогда отец уже не сможет вмешаться. Или, когда отошлешь ее в монастырь, закажи для нее на год ежедневное бичевание…

Братья еще что-то говорили, но Галеран не слушал. Да, он умышленно ударил жену при отце, чтобы тот остановил его, ибо знал, что лучший способ смягчить отцовский гнев и залучить лорда Вильяма на сторону Джеанны — это ударить ее. Но тошно ему было совсем по другой причине: ударив Джеанну, он обнаружил, что ему приятно бить ее. Увы, он не притворялся, когда схватил жену за плечо, чтобы еще раз размахнуться и ударить больней.

Оставалось лишь взывать к господу, чтобы Он даровал терпение и силу неразумному рабу Своему.

Галеран освободился из цепких рук братьев и пошел туда, где его отец распекал Джеанну так, будто она слишком увлеклась покупками на летней ярмарке и потратила больше, чем было дозволено.

— Довольно, отец. Теперь я желаю поговорить с моей женой наедине. Обещаю больше не бить ее. По крайней мере, сегодня.

При звуке его голоса гончие Джеанны засуетились между ними, словно не хотели подпускать его к ней. Джеанна погладила их и отослала в дальний угол зала, подальше от себя.

Лорд Вильям, казалось, был взбудоражен не меньше гончих. Ему тоже как будто бы хотелось встать между супругами, но он совладал с собой и отошел в сторону.

— Ну что ж, ступайте.

Галеран схватил Джеанну за руку и поволок за собой в спальню. Он понимал, что, возможно, причиняет ей боль, но вся его ярость словно переселилась в стиснутую руку, и он ничего не мог с собою поделать. Последний раз он вот так же был не способен совладать с собою в их первую брачную ночь.

Да и в остальном происходящее живо напоминало ему ту далекую ночь. Мучительное желание, готовое в любой миг вырваться на волю, распирало его изнутри. Он снова был готов воспламениться от случайной искры, как высушенная злым солнцем древесина.

Он находился в своем праве. Он имел законное право завалить Джеанну и насладиться ее телом. Он мог бы сделать это, даже если бы потом решил прогнать ее.

Он втащил ее в спальню, пинком захлопнул дверь и с бешенством, удивившим его самого, отшвырнул от себя, так что она еле устояла на ногах. Щека Джеанны алела и начала опухать. Несмотря на обещание, данное Галераном отцу, она смотрела на него так, будто ожидала новых побоев.

Галеран поспешно отошел к стене и припал лбом к гобелену, скрывавшему грубую каменную кладку.

— Прости. Я сегодня слишком груб.

— Не думаю, что ты должен упрекать себя за это.

Джеанна говорила очень тихо, но он хорошо слышал каждое слово.

— Такая жестокость ни к чему хорошему не ведет.

— Но тот удар привел.

Он вздрогнул и посмотрел на нее долгим взглядом, скрестив руки на груди.

— Джеанна, я хотел побить тебя.

— Окажись я на твоем месте, я хотела бы убить тебя. Он искоса посмотрел на нее, будто не веря в искренность ее слов.

— В самом деле?

Джеанна отвернулась и нервно затеребила складки балдахина над ложем. Их брачным ложем. Где она и Лоуик…

— Нет, — услышал он. — Я бы не стала желать тебе смерти. Но непременно захотела бы наказать тебя. Нашла бы способ заставить тебя страдать. — Она неловко обернулась к нему. — Какое наказание ты приготовил мне, Галеран? Прошу, не играй со мной, говори!

— А что уязвило бы тебя сильней всего? Побои? Нет, пожалуй…

Да, он играл с ней, как кот играет с обреченной на смерть мышью, и отнюдь не был доволен и горд собой, но остановиться никак не мог.

— Быть может, отнять у тебя детей?..

Она вздрогнула, лицо ее стало белым, как плат.

— Галеран!

Устыдившись, он оттолкнулся от стены, чтобы подойти к жене.

— Не надо, Джеанна. Я вовсе не хотел…

— Разве тебе не сказали?

— Сказали? Но что?

Джеанна круто повернулась и кинулась в зал. Вбежав туда, подхватила ковш, полный пива, и с маху выплеснула в лицо лорду Вильяму; затем швырнула в него мраморным кувшином. К счастью, отец все еще не утратил былой ловкости; он уклонился, и кувшин с грохотом ударился в стену за его спиной.

Отец взревел, но даже его рев не мог заглушить душераздирающего вопля Джеанны.

— Почему вы не сказали ему? Как могли вы ему не сказать?

Галеран кинулся следом, сгреб жену в охапку и оттащил в сторону, пока лорд Вильям не преодолел своего векового предубеждения против битья женщин.

— Не сказать мне о чем?

Джеанна окаменела в его руках, застыла, словно неживая. Собаки вились вокруг них, тревожно поскуливая. Лорд Вильям вытер мокрое красное лицо поспешно врученной ему холстиной.

— Я подумал, хватит тебе на сегодня горя, сынок…

— О чем мне не сказали?

— Галлот умер, Галеран, — тусклым голосом промолвила Джеанна. — Все наши жертвы были напрасны. Он умер.

И в наступившей тишине Гилберт добавил:

— Но не забудь остального, ты, бессердечная тварь! Не забудь, что это ты убила его, чтобы освободить место отродью твоего любовника.

В конце концов Галеран отправил жену в маленькую комнату, располагавшуюся рядом со спальней, и приставил к дверям стражу. Он поступил так, желая защитить Джеанну, а не наказать. Он еще совсем не понимал, что произошло в его отсутствие, и пока не пытался понять. Долгий путь домой отнял все силы. Он просто не воспринимал случившееся, а скудный отдых минувшей ночи не прибавил еще сил.

Теперь, покинув всех, он сидел один и невидящим взглядом смотрел в узкое окно.

Итак, его сын, его первенец умер, и он так и не успел подержать его на руках. Кое-кто подозревает, что Джеанна каким-то образом виновна в его смерти. Вот что удалось извлечь Галерану из разноголосицы обрушившихся на него сведений прежде, чем он перестал слушать.

Потом… Он со всем разберется потом.

Его усталый взор скользил по ленте дороги, убегающей от ворот замка в леса. Дорога влекла его, манила, но он уже убегал однажды, а для взрослого мужчины бегство недостойно.

Хотелось лечь, но Галеран знал, что измученный мозг сейчас не позволит ему заснуть, да и не ко времени сон: еще не миновало утро и впереди целый день.

Его драгоценный первый день дома.

С горьким смешком Галеран отошел от окна. Нужно немедленно найти применение безумной, бесцельной жажде деятельности, и тогда, возможно, мелкие заботы вытеснят из его ума смутный образ ребенка, которого он никогда уже не увидит. Ребенка, о котором мог бы рассказать ему в Хейвуде всякий…

Слезы разрывали грудь, жгли горло, раскаленными ручьями подбирались к глазам…

Нет. Сейчас он не должен плакать. Слезы сделают его слабее, а ему нужно быть сильным.

Галеран пошел к двери, но вдруг остановился, увидев на привычном месте, на маленьком столике у стены, розу из слоновой кости. Хотелось верить, что для Джеанны эта вещица что-то значила. Неужели она лежала здесь все эти годы, даже когда Джеанна…

Галеран взял розу, и вдруг один лепесток треснул у него в руках. Вполголоса выругавшись, Галеран стал прилаживать его обратно, с силой вдавливая в скреплявший обломки мягкий воск; потом застыл с цветком в ладони, борясь с желанием сжать кулак, пусть даже острые кромки лепестков поранили бы ладонь до крови.

С глубоким вздохом он положил розу на место, так и не прикрепив лепесток.

Потом вышел в зал, сел в кресло и призвал к себе управляющих с докладом о состоянии хозяйства. Слушал он невнимательно, но понял, что без него в Хейвуде все шло как положено.

Он не мог не заметить, какими глазами смотрели они на него. На лицах у некоторых было написано презрение к незадачливому хозяину, который неспособен обойтись с греховодницей-женой, как подобает мужчине, а потому готов простить ее, даже не отругав хорошенько. Другие глядели на Галерана настороженно, будто боялись, что в любую минуту он взорвется бешенством, как неистовый берсерк перед битвой.

И те, и другие могли оказаться правы; вот почему он все-таки ударил жену, чтобы привлечь кого-нибудь на ее сторону. Отец Галерана отослал Уилла обратно в лагерь, а Гилберта — в Бром, но сам остался в замке, желая последить издали, не охватит ли Галерана новая вспышка ярости.

И Галеран был рад, что рядом с ним есть кто-то.

## 5

Если постараться, можно потратить уйму времени на разговор о том, как шла жизнь все эти годы. Заморочить голову всякими важными мелочами. Тогда для других мыслей попросту не останется места.

Не останется места для мыслей об умершем ребенке.

О неверной жене…

Галеран очень старался.

Выслушав доклады управляющих, он пожелал подробно осмотреть замок. Собаки увязались за ним.

Он заранее прекрасно знал: Джеанна управляла поместьем безупречно, но велел принести хозяйственные книги и подробно расспрашивал о делах каждого, кто хоть сколько-нибудь значил в замке Хейвуд.

Он со знанием дела обсуждал с главной прачкой необходимость подсинивания белья при стирке и вдруг понял, что сходит с ума. Он вполне владел собою, покуда в глаза не бросились вывешенные для просушки белые детские пеленки — целая веревка пеленок. Тогда он прервал разговор на полуслове и оставил добрую женщину в искреннем недоумении.

Однако убежать от всего невозможно, тем более что теперь, казалось, каждая мелочь вокруг напоминала Галерану о детях.

Среди множества записей глаз его выхватывал ту, где говорилось о колыбельке, сработанной столяром для Галлота, и Галеран не находил в себе сил спросить, не в этой ли любовно изготовленной люльке спит теперь незаконное дитя.

В конюшне мирно жевал сено маленький пони, купленный Джеанной за несколько недель до рождения Галлота специально для него. Если бы Галлот был жив, сейчас, быть может, он уже сидел бы в седле.

В какой-то из книг была записана цена пары крохотных башмачков из мягкой кожи, башмачков для ребенка, делающего свои первые нетвердые шаги.

Все это едва не лишило Галерана тщательно созданной им видимости душевного равновесия; он усилием воли прогнал тоску и сосредоточился на практических вопросах — постройке нового хлева для скота, пополнении запаса стрел, прошлогоднем урожае зерна.

Вскоре после полудня, когда Галеран прогуливался под стенами замка, рассеянно глядя на луг, где паслись жеребые кобылы, его нашел Рауль. Он принес с собою хлеба, жареной курятины и вина.

— Твои домашние уже сели есть в зале, — заметил он.

— Я не голоден.

— Ешь! — И Рауль сунул ему куриную ножку. — Нечего изводить себя голодом!

Галеран без всякого аппетита оторвал зубами кусок мяса.

— Ты теперь моя личная кормилица? — съязвил он, хорошо, однако, понимая, как глуп его порыв скрыться от людей.

— Я всего-навсего твой друг.

Продолжая любоваться сильными, здоровыми лошадьми, Галеран облокотился на изгородь. Одна из лучших его кобыл была случена с отличным боевым жеребцом, последним приобретением лорда Вильяма, — так ему сказали. Результат мог оказаться восхитительным, но почему-то Галеран не испытывал особого восхищения.

— Если ты мой друг, скажи, как поступил бы ты на моем месте?

Рауль неловко ухмыльнулся.

— Ходил бы потише, на жену смотрел бы поменьше, еще лучше — вовсе не смотрел бы. Вокруг столько интересного — например, куры… Представь себе, они несут яйца.

К своему изумлению, Галеран расхохотался, а, вернувшись в замок вместе с Раулем, немедленно отправился осведомиться о положении дел на птичьем дворе.

К вечеру ему стало немного легче дышать. Боль, что раскаленным углем жгла в груди, не исчезла окончательно, но утихла, остыла, точно угли подернулись пеплом. Вероятно, сказывалась накопившаяся усталость.

Как и следовало ожидать, все хозяйственные дела в Хейвуде пребывали в полном порядке. Даже Лоуик потрудился на славу — видимо, полагал, будто распоряжается своею собственностью. Несмотря на это, его не особенно любили в замке, и возвращению Галерана радовались вроде бы искренно. Это помогало держаться.

Галеран ни разу никого не спросил о Джеанне, но во всех разговорах она, казалось, незримо присутствовала, и в словах людей нет-нет да и прорывалась тревога за нее. Из всего этого он мог заключить, что судьба его жены небезразлична обитателям Хейвуда, и порадовался: он хотел, чтобы ее любили и нежили, как всегда.

Хотел, чтобы было кому защитить Джеанну от него.

У него сложилось твердое убеждение, что последний год Джеанна не была счастлива. Это тоже порадовало его. Невыносимо, если бы она сияла от счастья рядом с Лоуиком.

Тем временем солнце уж начало клониться к закату, и Галеран решил, что может позволить себе немного отдохнуть. Он направился к башне, но посреди двора остановился как вкопанный при мысли, что, ежели он не хочет запачкать кровати, на которой собирается спать, надобно как следует помыться.

А эта мысль повлекла за собою вторую: мыла и брила его всегда Джеанна.

Даже не пытаясь понять, почему он так поступает, Галеран послал передать жене, что надо приготовить все необходимое для купания.

Затем он вдруг заметил, что до сих пор не снял кольчуги. Верно, он выглядел смехотворно, когда в полном боевом снаряжении вникал в хозяйственные дела, но в своем нынешнем положении, пожалуй, был смешон в любом виде. Пришлось идти в арсенал; там кузнец помог ему освободиться от неуклюжего одеяния из металла и сыромятной кожи.

Скинуть с плеч тяжесть доспехов оказалось невыразимо приятно.

Избавившись от кольчуги, Галеран остался только в грязной, полуистлевшей холщовой рубахе и шерстяных штанах. Впервые за последние дни он сладко потянулся всем телом.

— Похоже, отметины на коже останутся на всю жизнь.

— Кожа скоро станет как новая, господин, — отвечал кузнец, — а вот о кольчуге этого не скажешь. — И он с пренебрежительной гримасой смерил взглядом груду металла. — Пожалуй, теперь вам нужна будет другая.

— Пожалуй. Но эту сохрани: она была на мне в Иерусалиме.

Презрение на лице кузнеца сменилось благоговением, и он бережно дотронулся до помятых доспехов.

— О да, господин, я сохраню ее. — Он робко взглянул на Галерана. — А от него и в самом деле исходит сияние, господин? От Града господня?

Галеран вздохнул.

— Иерусалим — обычный город, дружище Кутберт, город с домами, постоялыми дворами, рынками, шлюхами. Он сотворен таким, дабы все мы помнили, что господь сошел к людям и жил среди них как обычный человек, такой же, как ты и я. Был я и в Вифлееме. Это даже не город, а деревня, не больше, чем наша Хей Хамлет.

Говоря, Галеран видел, что Кутберт не верит ему и, возможно, вообще сомневается, был ли его господин в краю Рождества Христова.

Людские верования случайны, и изменить их трудно.

Кто-то верит, что Джеанна убила своего ребенка…

Галеран глубоко вздохнул и пошел обратно в башню. У ступеней он увидел Рауля и по его виду сразу же понял, что его друг уже воспользовался баней.

— Ты, как я вижу, наконец-то снял доспехи, — заметил Рауль.

— Поверишь ли, нянюшка, я давно уж избавился бы от них, если б было кому напомнить мне, что я до сих пор в доспехах. Они стали моей второй кожей.

— А я-то думал, ты наложил на себя епитимью.

— За какие же грехи я должен истязать себя?

— Я не сказал, что должен. Слушай, твой родитель велел мне оставаться при тебе безотлучно, чтобы помешать убить жену. Он сам намерен вернуться в лагерь. Желает эту ночь провести в своем шатре. Хочешь, сыграем в шахматы?

— Нет. Я собираюсь вымыться.

Рауль насмешливо улыбнулся.

— Да, не помешало бы.

— И мыть меня будет моя жена.

— Ого!

Галеран грозно взглянул на друга, и тот немедленно принял невинный вид.

— В таком случае, можешь дать мне слово, что не утопишь ее?

— Даю. Иди, знакомься со здешними девушками. Уверен, хоть одна из них непременно придется тебе по вкусу. Только не трогай женщин Джеанны.

— Она бережет их честь? — И Рауль в комическом испуге закрылся ладонями. — Все, все, не убивай меня. Прошу прощения.

— Джеанна — моя жена, и будь любезен относиться к ней с уважением. Со всем должным уважением.

Рауль скорчил гримасу.

— Галеран, пусть моя жизнь в опасности, но я все-таки скажу. Ты не можешь просто закрыть глаза на то, что произошло. Даже те, кто восхищается Джеанной и превозносит ее, уверены, что она должна понести какое-то наказание.

— Да чего же они ждут, ради тернового венца господа нашего? Чтобы я привязал ее к столбу во дворе замка и отхлестал бичом?

— Хорошая порка многое прояснила бы, — пожал плечами Рауль. — Потом, если ты избавишься от выродка…

Галеран молча прошел мимо него и стал подниматься по лестнице в башню.

Одному господу известно, какая часть его души жаждала порки для Джеанны так же сильно, как жаждали стать ее свидетелями обитатели замка, его братья Уилл с Гилбертом. Похоже, по всей Нортумбрии с нетерпением прислушивались, когда же наконец из Хейвуда донесутся вопли Джеанны.

Но этого сделать он не мог.

Не мог — ни сейчас, ни после.

И, как бы этого ни хотелось всем остальным, он не мог даже представить, как будет вырывать из рук Джеанны ее дитя.

Дойдя до двери в зал, Галеран вдруг подумал, что до сих пор не знает, мальчик это или девочка.

Он вошел в зал, огляделся по сторонам; ничто не изменилось за прошедшие годы, наступал обычный вечер, каких в его жизни были сотни. Две служанки сидели под окном, пряли и оживленно сплетничали о чем-то. При появлении Галерана они стрельнули глазами в его сторону и заговорили тише. Слуги споро расставляли большие столы для вечерней трапезы; за один из столов сели два стражника и принялись играть в кости. Все, кто находился в зале, бросали на Галерана быстрые взгляды, чтобы затем с удвоенным усердием заняться своими делами.

И все ожидали от него жестокости.

Что ж, они будут разочарованы.

Он надеялся, что будут.

Повиновалась ли Джеанна его распоряжению, приготовилась ли купать его? Скорее всего да. В конце концов, это ее долг.

Галеран вспомнил, какие планы строил себе на вечер Рауль, и это натолкнуло его на иные помыслы. Овладеть Джеанной. Галеран попытался разобраться в своих мыслях, понять, действительно ли хочет этого.

Да, несмотря на смертельную усталость, он в самом деле думал о физической близости с женщиной — точнее, об этом думала его плоть. Вчера, подъезжая к Хейвуду, он чуть ослабил строгий запрет, под которым находилось желание, и теперь не мог повернуть вспять пробуждение плоти, как невозможно повернуть вспять потоки воды, бьющие через бреши в полуразрушенной плотине.

Теперь он ясно осознавал, что весь день его тело терзал огонь мучительного желания, и с каждым часом языки пламени поднимались все выше и жгли все сильнее. Бежавшая мимо сдобная, пухленькая служаночка лукаво взглянула на него и, увидев, что он обратил на нее внимание, призывно качнула бедрами и провела по сочным губам кончиком языка.

Конечно, Галеран уже не был связан никакими обетами. Если одна из сторон нарушила договор, договор теряет силу.

Но он не вожделел к любой женщине.

Он желал лишь Джеанну.

Равнодушно отвернувшись от девушки, он быстрым шагом пошел через зал к светлице. Джеанна как-никак жена ему, она все еще должна выполнять супружеские обязанности. А если совсем честно, он просто никогда прежде не желал других женщин, кроме Джеанны, — и не желал их теперь.

У дверей спальни переминалась с ноги на ногу стража. Галеран остановился, внутри у него все замерло. Совершенно ясно: Джеанна в спальне, а его приказ охранять ее был понят Мэтлоком буквально. Но не это тревожило Галерана.

Только сейчас он понял, что собирается предстать перед Джеанной, не скрывая своей необузданной похоти.

Минуту он пытался совладать с собою усилием воли, но, поскольку ничего не получалось, зашел в кладовку и помог себе руками. Перед глазами его горел образ Джеанны, она находилась в каких-нибудь нескольких шагах от него, и Галеран испытал смешанное чувство удовлетворения и гнетущей тоски.

Как бы ни было, когда он вошел в спальню, то смог сделать вид, будто совершенно спокоен.

Все вокруг было до боли знакомо.

Большая дубовая бочка, обвешанная толстыми льняными холстинами, была до половины налита теплой, благоухающей травами водой, над которой поднимался пар. Рядом наготове стояли кувшины с горячей и холодной водой. Непорочно-белые холсты для вытирания висели тут же на ширме рядом с раскаленной жаровней, чтобы ткань успела согреться.

Иными словами, все было устроено в точности так, как надо, — как бывало всегда, когда за дело бралась Джеанна.

Она уже ждала его в простой одежде с засученными рукавами, с волосами, повязанными легким шарфом, чтобы не растрепать прически. Это она сделала зря — он вовсе не возражал бы увидеть ее растрепанной…

Неутоленная жажда снова разгоралась, как порой разгораются уже подернутые пеплом угли.

Как повела бы себя Джеанна, скажи он: «Ложись на кровать. Я хочу тебя иметь»? Никогда в жизни он не говорил с нею столь грубо.

Но мог ли он сказать: «Иди ко мне. Я хочу любить тебя»?

Мог ли он любить женщину, которая любила другого?

Галеран прятался от этого вопроса целый день, и вот он поразил его, подобно удару. Любила ли Джеанна Лоуика? А если да, то как долго, и не всегда ли, и не мирилась ли, стиснув зубы, с навязанным ей постылым мужем?

Желала ли она смерти ему, Галерану, чтобы соединить свою жизнь с Лоуиком навсегда? Ведь Лоуик, что бы ни говорили, был выше, шире в плечах, красивее…

Но как могла сильная, умная Джеанна любить человека, которому нужно только ее богатство?

Тут Галеран сообразил, что неоправданно долго стоит у дверей и молчит, и стал снимать с себя вонючее, полуистлевшее тряпье. Все же он еще не дошел до того, чтобы в таком отталкивающем виде искать плотской близости с женой. Джеанна всегда была чрезвычайно брезглива.

Именно поэтому он не стал просить ее помочь ему раздеться, а сделал все сам и, разоблачась, выбросил снятую одежду за дверь, велев стражнику послать кого-нибудь сжечь этот хлам.

Обернувшись, он поймал на себе пытливый взгляд Джеанны, и это пронзительно-остро напомнило ему о той давней встрече в его спальне, еще до свадьбы, когда она выбросила его одежду за окошко. Только теперь на лице Джеанны он видел не смущение, а заботливое внимание.

— Пара новых шрамов, — заметил он.

— И тьма следов от укусов. Ты весь завшивел. Иди скорее в воду.

Джеанна говорила деловым, почти равнодушным тоном, но в ее глазах равнодушия не было. О чем говорил ее взгляд, Галеран понять не мог. Желала ли она ему смерти?

А коли так, лучше бы ему было умереть.

Но вот он забрался в кадку, и ощущение горячей, благоухающей травами воды на заскорузлой от многодневной грязи коже исторгло у него невольный вздох блаженства, перед которым на мгновение отступили все другие желания и тревоги и утихла боль.

Джеанна начала мыть ему ноги.

— Ты когда в последний раз купался? Галеран запрокинул голову, закрыл глаза.

— Несколько месяцев назад. Но до последней недели не забывал часто менять исподнее.

Он не стал распространяться, что в Брюгге без раздумий отказал себе в этой роскоши, ибо рвался как можно скорее увидеть жену. Возможно, Джеанна поняла его без слов, ибо больше не говорила об этом.

Она оттерла от грязи его ступни, остригла ему ногти на ногах и принялась за сами ноги. Терла она истово, сильно, и по временам Галерану было даже немного больно, но он не роптал, понимая, что Джеанна всего лишь старается не оставить на его теле зловредных насекомых.

Вот она дошла до его чресел, помедлила и взялась отмывать ему руки.

Галерана неудержимо клонило в сон, но он держался из последних сил, не желая пропускать эти драгоценные мгновения, предшествующие… чему? Если дать себе еще немного воли, он мог бы вообразить, что вернулся на три года назад и Джеанна купает его после трудного дня, проведенного на охоте.

Когда она приходила мыть его, то всегда была уже чистой, ибо в те времена за купанием обычно следовали любовные утехи, а Джеанна была неколебимо уверена, что рядом с только что выкупавшимся мужем должна быть чистой и она сама. А как сейчас? Вспомни он об этом раньше, непременно спросил бы у стражника, купалась ли нынче леди Джеанна.

Между тем она терла мочалом его грудь.

— Слава богу, у тебя там не очень много волос, — донеслось до него, — а то я уже поймала с десяток вшей.

Галеран чуть не улыбнулся, так приятно ему было снова слышать ворчание жены. Но хорошее настроение быстро истаяло, ибо все эти милые мелочи ничего не решали.

Хотел ли он, чтобы Джеанна оставалась его женой?

Да, безусловно.

Даже если она любит Лоуика?

Да.

Разумно ли оставлять Джеанну своей женой?

Галеран не знал.

Было ли возможно оставить Джеанну своей женой после ее открытой неверности и при подозрении в детоубийстве? Последнее, разумеется, вздор, но измену нельзя сбрасывать со счетов.

Собирался ли он обречь жену на побои во искупление ее греха?

Нет, ибо скорее согласился бы, чтобы Джеанна жила, отягощенная грехом, чем получила бы отпущение греха такой ценой. Из всех судов, какие он только мог себе вообразить, этот один отвращал его. И если б он знал наперед, как тягостно будет ему ударить Джеанну, то никогда не нашел бы в себе сил сделать это.

Джеанна отмыла добела его плечи и грудь, но опять замешкалась, дойдя до детородных частей.

— Нагнись.

Он послушно подставил ей спину, невольно взглянул перед собой и увидел на воде хлопья черной пены.

— Прости. Пожалуй, я зарос грязью.

— Если б я не хотела мыть тебя, то могла бы выдумать добрую сотню поводов отказаться.

Да, с Джеанной приходилось все время быть начеку. Иногда Галерану думалось, что жизнь была бы куда проще, если бы его прямодушная жена избегала открытых перепалок или снисходила бы до вежливой лжи.

Помолчав, она спросила:

— А эта грязь случайно не из Града господня? Если да, то надобно сохранить ее и хранить как святыню, в драгоценном ларце.

И Галеран не мог разобрать, шутит она или нет.

— Я как следует помылся в Константинополе. Там очень серьезно относятся к мытью. Тебе бы понравилось. — Уткнувшись лбом в колени, он пустился рассказывать о прекрасном городе, о роскошных мраморных банях, о чувственных купальных ритуалах. Он говорил без умолку, понимая, что время таких разговоров ушло, что беседует он с Джеанной, которую сам сотворил себе в мечтах, а не с нынешней неверной женой.

Она отложила мочало и взяла шайку поменьше, чтобы вымыть Галерану голову.

— Подстричь тебе волосы?

— Конечно, тогда и тебе будет легче промыть их.

Джеанна принялась ловко орудовать острым ножом. Волосы она подрезала совсем коротко, намного короче, чем принято. Щекочущие прикосновения ее пальцев к коже головы несказанно волновали его. Затем трижды взбила на его волосах густую мыльную пену, тщательно промыла, ополоснула чистой водой и осторожно расчесала.

— Не так уж плохо, — промолвила она наконец, — отвар персидской ромашки прогонит оставшихся вшей. Побрить тебя или ты предпочитаешь, чтобы этим занялся кто-нибудь из твоих людей?

Галеран бросил на нее быстрый взгляд.

— Если б ты хотела перерезать мне горло, то уже сделала бы это.

— Мужеубийц сжигают на костре.

Некоторое время Галеран пристально смотрел на жену, пытаясь вникнуть в смысл ее равнодушного замечания, потом вздохнул и закрыл глаза.

— Да. Побрей меня.

Острым лезвием Джеанна скоблила его подбородок и щеки, срезая жесткую щетину, а он между тем раздумывал, сколько времени протянет в этой пустоте, прежде чем перережет горло самому себе.

На миг ему померещилось, будто легкие пальцы коснулись его шрама, но он смолчал. Джеанна уже вытирала с его лица пену.

— Теперь встань, я принесу еще воды и оболью тебя. Галеран встал. Невозмутимое спокойствие жены начинало раздражать его.

— Ты забыла мне кое-что помыть.

Джеанна вздрогнула и круто обернулась к нему. Он понял, что спокойствие ее напускное. Но, верная себе, она уже не отвела глаз.

— Вода слишком грязная. Сначала ополосну тебя.

Она окатила его чистой водой, намылила мягкую ветошь и без видимых колебаний принялась мыть его мужское достоинство. При первом же ее прикосновении Галеран затаил дыхание, а еще минуту спустя его плоть стала твердой.

Рука Джеанны замерла.

— Галеран…

Неуверенность в голосе с головой выдала ее истинное душевное состояние. Этот голос робко просил о защите, в нем слышались покорность и согласие сделать все, что бы ни приказал Галеран. Если бы он велел: «Возьми меня в рот. Вылижи меня языком дочиста», — она повиновалась бы.

Неужели все, что осталось между ними, — страх и чувство вины?

— Дай-ка я сам. — Он взял из ее рук ветошь и быстро завершил мытье, потом вылез из кадки, сполоснув предварительно ноги от мыльной пены.

Джеанна уже совладала с собою и ждала его, держа наготове согретый холст, но от Галерана не укрылось, что она потупила взор — она, гордая Джеанна, смиренно опускавшая глаза лишь в церкви! Он насухо вытерся, обернул вокруг бедер полосу чистой ткани и сел на скамью.

И наконец произнес те слова, от которых прятался весь день.

— Расскажи мне о Галлоте.

Джеанна, складывавшая холст, застыла на месте.

— Он мертв.

— Знаю. Когда он умер?

— Десять с половиной месяцев тому назад.

Галеран понял, что это Джеанна помнила с точностью до дня, часа, биения сердца.

— Как он умер?

Джеанна до странности неловкими пальцами закончила складывать влажную ткань.

— Просто умер, и все.

— Дети не умирают просто так, Джеанна. У него была лихорадка? Горячка?

Она повернулась к нему лицом.

— Он просто умер. Он был весел и здоров, спал подле меня, я играла с ним, пока он не уснул…

Галеран подумал, что Джеанна не станет больше говорить. Видя, как ей больно, он даже не знал, хочет ли услышать продолжение немедленно.

— Разве капризничал чуть больше обычного. Не знаю… Я проверила какие-то счета, легла рядом с ним и тоже уснула. А когда проснулась, — тут ее голос упал до шепота, — он был уже мертв.

Галеран все смотрел на застывшее в гримасе боли лицо, точно надеялся прочесть в нем ответ на свой вопрос.

— От чего?

— Не знаю.

— Не прикидывайся дурочкой! Ты должна знать. Может, ты заспала его?

— Нет, — не поднимая глаз, ответила Джоанна.

— Джеанна, такое случается…

Она резко обернулась к нему.

— Я не могла его заспать! Такое случается только с пьяными, а я не была пьяна. Сон у меня очень чуткий, а ему было восемь месяцев. Даже если б я начала придавливать его во сне, он заворочался бы… — Ее губы задрожали, и она крепко сжала их. — Но он даже не пошевелился…

— Он был болен?

— Нет, нет… Несколько пятнышек на теле и личике, ничего опасного для жизни… Может, хватит на сегодня? Ведь все это уже прошло…

— Тогда от чего, во имя господа, умер мой сын?

Джеанна взглянула на него ледяными глазами.

— Может, это я убила его. Ведь ты именно так думаешь, вслед за Гилом? Ты же погиб, как сказал нам странствующий монах. А Лоуик был здесь, рядом, и хотел занять твое место, но при этом не хотел, чтобы его место со временем занял твой сын. От младенца так просто избавиться. Закрыть ладонью рот и нос…

— Для него — пожалуй.

Джеанна переменилась в лице, и Галеран понял, что не он первый делится с нею подобными догадками.

— Я спала в одной постели с Галлотом, — дрожащим голосом возразила она, — это было бы неосуществимо.

— Может, ты спала в одной постели с ними обоими? Миловалась с Лоуиком у бездыханного тела моего сына.

— Нет!

Галеран вскочил со скамьи.

— Клянусь Святым Распятием и Гвоздями, Джеанна, я доберусь до правды!

Она поднесла к губам руку.

— Галеран, не нужно больше обетов…

На минуту воцарилась тишина, и эту тишину разорвал требовательный громкий плач голодного младенца. Джеанна прикрыла руками грудь, но Галеран успел заметить два мокрых пятна, расползавшихся по рубахе. Когда-то молоко начинало сочиться из этих грудей при крике его сына, теперь же они принадлежали ребенку Раймонда Лоуика.

— Иди, корми, — проворчал он, и Джеанна выбежала из светлицы.

Оставшись один, Галеран остервенело ударил кулаком в стену, едва не разбив пальцы в кровь. Об ублажении плоти он уже не думал. Конечно, можно призвать Джеанну снова, когда она покормит ребенка, но Галеран понимал, что не сделает этого. Что бы ни случилось, он не мог использовать Джеанну как принадлежащую ему вещь для минутного удовлетворения физической нужды. Между ним и Джеанной должно было произойти нечто большее, чем соитие по нужде.

Он снова рухнул на скамью, обхватил голову руками. Возможно ли, чтобы Джеанна в самом деле убила их первенца?

Нет. Никогда. И он никогда не поверит в это.

Возможно ли, чтобы она потворствовала Лоуику, если ребенка убил он?

Вряд ли, хотя подчас любовь творит с людьми странные вещи. Что сделала любовь с ним самим?

Галеран видел, что с Джеанной творится что-то очень странное. События прошлого никак не выстраивались в единый ряд. Так, не приходилось сомневаться, что Джеанна понесла дитя от Лоуика примерно в то же время, когда умер Галлот и вскоре после известия о мнимой смерти мужа.

Возможно ли, чтобы Лоуик взял Джеанну силой?

Нет и опять нет. Джеанна отрезала бы ему срамное место и его же им бы накормила.

Вместо этого она удерживала Лоуика подле себя и отпустила его с миром при появлении Галерана. При всем желании в подобном поведении нельзя было усмотреть и намека на враждебность.

Итак, для того, чтобы обрести душевный покой, непременно надо понять, что произошло на самом деле. А вдруг Джеанна и Лоуик действительно, пусть по небрежению, виновны в смерти его сына?

Убить обоих.

У него не останется выбора.

Галеран снова встал и в отчаянии заходил по спальне, тщетно пытаясь восстановить события и найти приемлемое объяснение.

Он думал заснуть после мытья, но теперь нервное возбуждение перебороло усталость. Он не мог ни рассуждать, ни сидеть спокойно. И к тому же надобно было одеться.

Если только найдется, что надеть…

И снова болезненно кольнуло воспоминание о тех временах, когда Джеанна выбрасывала за окошко его одежду. Если она считала его погибшим, то, конечно, раздала бедным все его вещи. И даже если Лоуик не все забрал при бегстве, его рубахи и штаны Галерану будут велики…

Он откинул крышку большого деревянного ларя и остолбенел от изумления. Там, аккуратно сложенные, лежали все его вещи.

Они отлично сохранились, щедро переложенные отгоняющими моль и других вредителей травами. Галеран без труда нашел чистые штаны, рубаху — новую рубаху, сшитую искусными руками Джеанны, — и свою любимую красную шерстяную тунику, отороченную куньим мехом. Башмаки тоже были как новенькие, кожа ничуть не ссохлась, ибо ее аккуратно смазывали маслом.

Галеран задумчиво вертел в руках башмак. Если почти год назад Джеанна поверила известию о смерти мужа, к чему бы ей так заботиться о его вещах?

Пришли слуги, чтобы вынести бочку с грязной водой. Их, конечно, прислала Джеанна… Галеран оделся и с гудящей от усталости и спутанных мыслей головой вышел в зал; щелкнул пальцами, и слуга принес ему эля. Пропускать полуденную трапезу, собиравшую в зале всех обитателей замка, было бы неумно, и вот он прохаживался вдоль столов, обмениваясь с сидящими за ними людьми незначащими фразами.

Рауля нигде видно не было. Несомненно, он уже вовсю миловался с какой-нибудь веселой, сговорчивой девицей, которая только рада будет, коли бог пошлет, понести от него дитя, зная, что либо Хейвуд даст ей достаточно денег, чтобы вырастить его, либо выдаст ее замуж и в придачу опять же даст денег.

С простолюдинами все решалось просто.

Но вовсе не потому, что неверность легко прощалась. Ребенка сеньора обманутый муж мог принять в расчете на грядущие выгоды, но и он не потерпел бы ублюдка, прижитого от соседа.

Галеран поймал на себе косые взгляды. Несомненно, многие желали бы лично присутствовать при том, что происходило за дверью спальни; все держали ухо востро, дабы уловить долгожданные звуки заслуженной расправы.

Как они были бы разочарованы и озадачены, если б знали…

Но не только им было трудно понять происходящее.

Галеран оставил стол и пошел искать своего управляющего, Мэтью, который скорее всего мог дать ему ответ на некоторые вопросы. Собаки бежали следом.

Мэтью был дома. Он жил в низенькой хижине во дворе замка. По знаку Галерана охотно вышел и направился вместе с ним к наружной стене, где можно было поговорить без свидетелей.

— Слушаю, милорд.

— Как получилось, что Лоуик стал сенешалем?

Мэтью, основательный мужчина средних лет, неловко поправил пояс на объемистом животе.

— Он приехал просто так, милорд. Мы все его хорошо знали и потому без колебаний впустили в замок. Сэра Грегори тогда уже свел в могилу этот его кашель. Сказать по правде, он недолго протянул после вашего отъезда. Леди Джеанна вместе с вашим отцом задумались, кого бы взять на его место. Должно быть, услышав, что сэр Раймонд согласен, она отдала место ему.

Галеран попытался припомнить, был ли его сенешаль сэр Грегори, как-то особенно болен, когда они виделись в последний раз. Да, он был из тех, кто вечно кашляет. На вряд ли от него избавились, чтобы освободить место для Лоуика. Что-то слишком мудрено.

Но вдруг, точно удар, его оглушила мысль, что именно Джеанна настояла на его участии в крестовом походе. Если и существовал заговор, он должен был зреть много лет, а зародиться еще до помолвки.

Нет, не так давно, ведь Лоуик тоже женился и уехал к жене в Ноттингемшир. Но его жена умерла…

Еще одна удобная смерть.

— Мэтью, ты не помнишь, когда умерла жена Лоуика?

Тот бросил на Галерана хитрый, понимающий взгляд.

Неужели у всех в голове роятся такие же подозрения? Точнее, были ли эти подозрения хоть сколько-нибудь основательными?

— Примерно тогда же, когда вы, милорд, отправились в Палестину.

— А от чего она умерла?

— От какой-то лихорадки, милорд. По словам людей сэра Раймонда, которые были с ним здесь, она никогда не была особенно крепкой: все никак не могла выносить ребенка, четырежды скидывала. Но богатая. В приданое за ней дали, как я понял, добрый кусок земли в Бистоне, но по договору, если у нее не будет детей, земля отходила к ее семье. Уж как сэр Раймонд старался заполучить от нее наследника…

— Он всегда был честолюбив. — Галерану не приходилось иметь каких-либо дел с Лоуиком, но он знал, что это за человек. Лоуик был отважным и достойным рыцарем, но его честолюбия достало бы на двоих. Он был уверен, что его красота и воинское искусство дают ему право рассчитывать на высокое место в жизни — к примеру, на место супруга Джеанны из Хейвуда.

Когда Лоуик любезничал с Джеанной, приезжая в Хейвуд, Галеран расценивал это как стремление позлить его, а не обольстить ее, и никогда не относился к этому серьезно, не желая пятнать сплетнями доброе имя Джеанны, расстраивать тестя, доводить дело до поединка. В те времена он, пожалуй, уступил бы в поединке более рослому и сильному Лоуику.

Порой Галерану думалось, что таков и был план Лоуика — вынудить его к бою и убить. Грубо, но действенно.

Джеанна не отвергала ухаживаний Лоуика, но Галеран всегда считал, что ее резоны близки к его собственным: не вызывать кривотолков в доме. К тому же Лоуик, много лет служивший у ее отца оруженосцем, был ей во многих отношениях почти как брат.

Как-то раз Галеран спросил Фалька, отчего тот не дал Лоуику возможности жениться на Джеанне. Старый Фальк был не из тех, кто охотно объясняет другим, почему поступил так или иначе, однако, к удивлению Галерана, он ответил, что желал для своей наследницы лучшей партии, чем Лоуик. Отец Раймонда был давним другом Фалька. Они оба пришли в Англию вместе с Вильгельмом Завоевателем. Но в отличие от Фалька его друг был беден. Фальк из милости принял Раймонда к себе в дом, но счел излишним благодеянием принять его в семью как сына. По его словам, в этом не было никакого проку.

Был ли для Джеанны брак с Галераном лишь удобной ширмой? Неужели она все эти годы любила Лоуика?

## 6

Погрузившись в раздумье, Галеран забыл, что Мэтью все еще стоит рядом и терпеливо ждет Нет, он не собирался обсуждать со старым слугой то, о чем сейчас думал…

Слова трудно сходили с его языка.

— А что мой сын, Мэтью? Что тебе известно о том как он умер?

Тот посмотрел в сторону, тщательно откашлялся.

— Что до этого, милорд, тут кроется какая-то тайна. Такой славный был мальчуган, и уже начинал ходить. — Мэтью снова кашлянул, пытаясь, видимо, справиться с вставшим у него в горле комом. — Мы не слышали никаких воплей — ну, вы понимаете, о чем я толкую. Леди Джеанна вошла в зал с ребенком на руках и только и сказала: «Он не проснулся». Нас в зале было немного, и поначалу мы даже не знали, что и подумать, раз она так спокойна. Она же опять взглянула на малыша и совершенно обычным голосом сказала: «Я думаю, он умер». Потом повторила еще раз, но громче. А потом ее начало трясти…

И Мэтью опять закашлялся.

— Тут подоспели женщины, взяли у нее младенца, но он уже был холодный, и ничего поделать было нельзя.

Галеран слушал с закрытыми глазами, и грудь терзала невыносимая боль. Краткий рассказ слуги открыл ему глубину горя Джеанны. А он сам был так далеко… Он ничего не знал… Если есть на свете правда, он должен был знать.

Галлота не стало, когда он, его отец, был на пути к дому, быть может, в эти минуты в Константинополе усердные банщики разминали его усталое тело. Тогда, кажется, им овладело непонятное беспокойство и он решил добраться до Англии со свитой герцога Нормандского, но герцог путешествовал медленно, слишком медленно…

Тогда его мучили страшные сны об Иерусалиме, но никаких других дурных знаков он припомнить не мог. Даже на миг не сверкнула в сознании догадка, что за тысячи миль от Константинополя случилось непоправимое.

— Кто-нибудь мог сказать, отчего наступила смерть? — внезапно охрипшим голосом спросил он.

— Нет, милорд, никто не мог. Конечно, пошли всякие пересуды о колдовстве, сглазе и прочей чепухе. Вы ведь понимаете, люди есть люди. А после того припадка она… то есть леди Джеанна… стала такой спокойной. Продолжала жить как ни в чем не бывало.

— Она всегда так поступает, сам знаешь.

— Да, милорд, знаю, но для матери, потерявшей единственное дитя, такое поведение довольно странно. А если при этом незадолго до смерти малютки дошли вести о гибели мужа, оно странно тем паче. И даже хуже, чем странно.

Галеран смотрел на расстилающийся перед ним пейзаж, тающий в надвигавшейся ночи. Вдалеке в лагере отца мерцали костры. Галерану стало вдруг безумно жаль, что он так и не увидел своего первенца, что был так далеко от Хейвуда, когда стряслась беда.

А если б он был дома, беды могло и не случиться.

Возможно ли, чтобы любовь — или наваждение — позволила женщине потворствовать убийце собственного сына?

Но нельзя мучить себя!..

— Итак, Грегори умер, и Лоуик занял его место, — будто очнувшись от кошмара, заговорил Галеран. — Это случилось — дай подумать — спустя два месяца после моего отъезда.

— Да, господин.

— И тогда же леди Джеанна узнала о том, что понесла…

Галеран запнулся, затаил дыхание.

Понесла — от кого?

Столько лет бесплодных попыток, а тут вдруг, как по волшебству, — дитя. А потом, без всяких затруднений, еще одно. Неужели Джеанна спозналась с Лоуиком, как только распрощалась в Лондоне с мужем? Или даже была уже в тягости, когда убеждала его принять обет?

Нет, конечно, нет, и не подобает ему давать волю таким подозрениям. Галлот появился на свет через девять месяцев после той, последней ночи, почти день в день.

Ведь так?

— Галлот родился в день Святого Стефана, верно? — Так ему писала Джеанна.

— Да, милорд, мы все хорошо помним этот день. Воистину, счастливый был день.

Слава богу… После можно было бы проверить, сразу ли Джеанна вернулась в Хейвуд из Лондона. Но с нею вместе ехали лорд Вильям, ее дядя Губерт, еще десять вооруженных всадников, три женщины… Нужно обладать дьявольской сноровкой, чтобы при стольких свидетелях суметь уединиться с мужчиной.

— Сэр Раймонд всегда был сметлив, — промолвил Галеран. — Должен признать, он хорошо управлял Хейвудом.

— Да, милорд, — проворчал Мэтью.

— Отчего ты хмуришься?

— Он одержим гордыней и поступал так, будто все в замке принадлежит ему.

— Имел ли он основания?

Мэтью понял, о чем его спрашивали, и покачал головой.

— Не думаю, милорд.

Слышать это Галерану было приятно.

— Итак, следующим событием была весть о моей смерти.

— Да, господин мой. Нам рассказал об этом монах; до него дошли вести из Рима о гибели христианских рыцарей от рук неверных, и он счел вас одним из погибших. То была ночь слез, господин мой. — Мэтью закашлялся и отвел взгляд.

И Галерану было приятно, что его так оплакивали.

— А через несколько дней умер Галлот.

— Да, господин.

Галеран спрашивал, а сам втайне тревожился, как будут истолкованы его вопросы. Но Мэтью он доверял. Мэтью человек честный и преданный, он умеет держать язык за зубами.

— Как отнеслась жена к вести о моей смерти?

Старый слуга задумался и ответил не сразу.

— Господин мой, вы ведь знаете леди Джеанну. Ее поступки непредсказуемы. Эта новость потрясла ее, мы видели. Она задала монаху великое множество вопросов и была очень опечалена. Но потом собралась с духом и объявила, что не поверит в вашу смерть, пока не получит неопровержимых доказательств, а после как будто бы вовсе перестала думать об этом, только молилась больше обыкновенного. Помню, сэр Раймонд все уговаривал ее, все убеждал смириться с горем, но она лишь пожимала плечами. С сэром Раймондом она обходилась круто. Он все же убедил ее поговорить с вашим отцом, но до чего они тогда договорились, я так и не знаю. Леди Джеанна вернулась из Брома как ни в чем не бывало, и мы все приняли ее начало. Никто из нас не хотел верить, что вы погибли, милорд.

— Спасибо, Мэтью.

— Но после ее возвращения, — продолжал тот, — сэр Раймонд осмелел. Думаю, тогда-то он и возомнил, что отныне замок принадлежит ему.

— А потом умер Галлот.

— Да, милорд. И госпожа переменилась.

— Надо думать…

Галерану хотелось спросить, на самом ли деле Джеанна сделала Лоуика своим любовником, но промолчал, ибо знал, что так она и поступила.

Еще ему хотелось знать, в самом ли деле она допустила его к себе в постель почти сразу после вести о возможной гибели мужа, после, увы, бесспорной смерти сына. Но именно так и было, иначе девять месяцев спустя она не родила бы второго ребенка.

Почему, почему?

Но об этом, как понял Галеран, он не мог еще говорить даже с Мэтью. Поэтому он задал ему другой вопрос.

— Мэтью, скажи честно, как ты думаешь, отчего умер мой сын?

— Как на духу, господин мой, — не знаю. В колдовство и наговоры я не верю, а других объяснений у меня нет.

— Колдовство и сглазы — это все бабские бредни!

— А как же чудеса, господин мой?

— Чудеса — может быть.

— Но тогда и козни дьявола действуют?

Галеран вздохнул.

— Превосходный вопрос.

— Одно я знаю точно, милорд. Было бы куда лучше, если б леди Джеанна ложилась почивать с горем и тоской, а не с сэром Раймондом.

Галеран не хотел больше слушать, но слуга упрямо продолжал.

— В тот самый день, когда похоронили мальчика, она провела ночь с сэром Раймондом, и все об этом знали.

Галеран отвернулся, обрывая невыносимый разговор.

— Где похоронили Галлота?

— Во дворе церкви, у стены, милорд. Там камень.

Галеран знаком отослал слугу, а сам долго еще стоял на крепостной стене. Его мысль бесцельно блуждала среди разрозненных обломков прошлой жизни. Потом он спустился в церковный двор, нашел могилу сына и сотворил молитву у камня, отметившего краткое земное существование его первенца.

Кто-то посадил у могилы розовый куст, низенький и чахлый. Но этот куст все же будет жить, а Галлот — нет.

Целый час Галеран провел у камня. Вечерело, и ему хотелось уловить в сгущавшихся сумерках незримое присутствие того, кто меньше года тому назад был его плотью и кровью, но тщетно. Тогда он заставил себя подняться. Всю вчерашнюю ночь он молился и думал, а заснув на свежем ночном ветерке, совсем продрог. Было бы неумно повторить этот опыт нынче, когда ему так нужны силы и ясность мысли.

У дверей спальни Галеран замедлил шаг. Несмотря на все доводы разума, ему не хотелось проводить ночь в комнате, которую он столько счастливых лет делил с Джеанной. Он вовсе не был уверен, что сможет заснуть, окруженный воспоминаниями о былых радостях, но понимал, что, выбери он другую опочивальню, это породит новые толки и пересуды. Джеанна и ее ближайшие подруги отправятся спать в смежную комнатку вместе с ребенком. Можно будет вызвать ее к себе…

Нет, не стоит. Кроме того, изнеможение наконец перебороло чувственный голод.

Галеран разделся и улегся в постель.

И тут же ему захотелось вскочить, столь знакомо оказалось прикосновение к телу прохладных простыней. Пахло травами и чистым бельем, и эти запахи влекли за собою воспоминания. Его супружеское ложе осталось таким же, как три года назад.

Галеран со стоном перевернулся на живот, закрыл лицо руками. Когда-то он заставил себя верить, что отправляется в далекий поход по божьей воле, что по Его велению надолго оставляет Англию, дом и жену. Но если все его несчастья свершились по божьей воле, то определенно на небесах шутки были жестокими.

Он проснулся отдохнувшим, но с тяжелой от слишком долгого сна головой. Яркий свет слепил глаза даже сквозь сомкнутые веки, за окошком слышался скрип колес, разговоры — звуки наступившего дня. Давно пора вставать, но Галеран не спешил открыть глаза, не спешил потянуться, прогоняя сон. День нес с собою лишь новые тревоги и заботы.

Но снова засыпать тоже не хотелось, ибо сны — хотя он едва мог вспомнить, что ему снилось, — тоже были безрадостны. То ему виделся Иерусалим, реки крови, то Джеанна, то плач ребенка. Младенец рыдал так далеко, что невозможно было подоспеть вовремя и спасти его от германских рыцарей.

Самая мысль об этих снах разрывала голову, и Галеран открыл глаза…

…И увидел, что на его постели, скрестив ноги, сидит Джеанна и пристально смотрит на него.

На ней была только тонкая шелковая рубашка; распущенные волосы ниспадали на плечи, и летний ветерок играл тонкими светлыми прядками.

Сердце у Галерана забилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, мускулы окаменели от напряжения.

— Ты околдовала стражу?

— Я их убедила, что здесь мне будет так же безопасно, как и в соседнем покое. Стража стоит за твоей дверью.

— Могли бы они подумать и о моей безопасности.

На щеках Джеанны некрасивыми пятнами выступил румянец. Он редко видел ее такой робкой и смущенной.

— Но ты позволил побрить тебя: они должны знать, что ты меня не боишься.

— Тогда я не спал.

— Галеран, я никогда не желала тебе зла.

— А, так ты это нечаянно?

Она вздрогнула, будто ее ударили, и потупилась. Гадко и стыдно было Галерану видеть жену столь приниженной и тихой. Уж лучше бы она огрызнулась или даже ударила его.

— Чего ты хочешь? — вздохнул он.

Джеанна не подняла глаз, только пальцы ее нервно мяли тонкий кремовый шелк рубахи.

— Рауль де Журэ… Он рассказал мне про твой обет.

Галеран молча ругнул заботливого друга.

Не получив ответа, Джеанна взглянула на мужа, гордо подняла подбородок и стала почти похожа на себя прежнюю.

— Верно, ты бы предпочел, чтобы я прислала к тебе служанку?

Гордость велела Галерану выгнать жену.

Благоразумие вторило гордости.

Но его закружили чувства, исключающие и благоразумие, и гордость. Он молча откинул простыню.

Джеанна затаила дыхание, и в ее глазах мелькнул непонятный огонек. Холодный рассудок говорил Галерану, что умная женщина в подобных обстоятельствах не стала бы терять времени даром и воспользовалась бы возможностью заново привязать к себе мужа, а если на то будет божья воля, забеременеть.

Джеанна была очень умна.

Галерану казалось, что холодный рассудок — лишь одна из трех враждующих ипостасей его души. Второй была его любовь к Джеанне из Хейвуда; любовь слишком глубокая, чтобы доводы благоразумия могли как-то повлиять на нее. Третьей ипостасью был зверь, снедаемый еле сдерживаемой страстью к этой женщине.

Джеанна скользнула под простыню, в последний миг скинув рубашку. Она хотела укрыться, но Галеран удержал простыню.

И она покорно предстала его взору нагой.

Он легко провел ладонью по ее животу — чуть более округлому, чем ему помнилось.

— Это после беременности.

— Ничего. — Но ему было неприятно само напоминание.

Его рука медленно двигалась по телу Джеанны от живота вверх, к немного пополневшим грудям с набухшими, темными сосками. Он тихонько нажал на сосок, и появилась капля молока — молока для ребенка, чью головенку он должен был бы размозжить о ближайшую стену.

Нечто мелкое, злое, недалекое в его душе требовало чтобы так он и поступил.

Убить выродка, отделаться от него.

Отделаться от единственного живого ребенка Джеанны?..

Галеран прогнал гадкие мысли и сосредоточился на том, что происходило. Кожа Джеанны была столь же бела и так же отливала жемчугом, как и капля молока, и эта белизна резко оттеняла смуглость его собственной кожи, насквозь пропеченной жарким солнцем Палестины. Единственным темным пятном на теле Джеанны был синяк на щеке — след от вчерашнего удара. Галеран дотронулся до синяка кончиками пальцев, и Джеанна взглянула на него — взглянула без упрека, да и не было у нее права упрекать мужа.

Но ему почему-то хотелось, чтобы у нее было это право.

Он все гладил ее груди. Они стали мягкими, так как Джеанна недавно покормила ребенка.

Жадное желание чуть утихло в предчувствии скорого удовлетворения. Мышцы гудели от напряжения, чресла наливались болезненной твердостью, но Галеран знал, что может еще подождать.

По каким-то необъяснимым причинам именно сейчас, когда настал долгожданный миг, ему казалось важным проявить сдержанность и не бросаться на Джеанну, подобно необузданному жеребцу.

Поэтому он лишь осторожно прижался ногами к ее ногам, продолжая покрывать тихими ласками и поцелуями восхитительно нежное тело, все его изгибы и потаенные ложбинки, выступающие под кожей хрупкие косточки ключиц, зарываясь лицом в мягкий шелк волос…

Слезы подступали к его глазам, комом стояли в горле, так знаком был ему запах ее волос, их прикосновение к его щеке; именно об этом он мечтал в разлуке, именно это теперь стало пыткой. Но вот дрожь прошла по телу, и доводы рассудка перестали что-либо значить.

Джеанна тихо лежала рядом с ним и вдруг обвила его руками, привлекая к себе. Она гладила его по спине, по ягодицам, помогала лечь на себя, прижимала его к себе, и наконец, содрогнувшись от небывалого облегчения, он бездумно, бессознательно вернулся к ней, вернулся домой.

После они лежали, не размыкая объятий, и он плакал, и чувствовал, как ему на плечо капают ее слезы.

Они лежали, не двигаясь, молча вбирая друг друга сквозь кожу, заново узнавая запах и вкус друг друга.

— Почему? — прошептал Галеран, взглянув на Джеанну.

Она лишь покачала головой.

— Не здесь, не сейчас, — и скользнула ниже, и припала губами к его чреслам, мучая, лаская, пытая жарким ртом…

Но он все же нашел в себе силы снова привлечь ее к себе, лицом к лицу.

— Ты пытаешься слизать свой грех?

Ее глаза сверкнули гневом — совсем как раньше.

— Боишься, что я его тебе откушу?

Галеран мог бы требовать другого ответа, но в глазах жены прочел, что здесь и сейчас не добьется ни слова даже пыткой, и потому решил взять то, что она готова была дать. Когда губами, языком и гибкими, ловкими пальцами она вновь довела его до вершин безрассудства, он взял ее с бешеной, неукротимой страстью, от которой заходила ходуном кровать и из грудей Джеанны полилось молоко.

Тела сплетались и скользили, залитые молоком, и Галеран рассмеялся. Джеанна оставила тщетные попытки унять молочные реки и тоже засмеялась и прильнула к нему.

Он слизывал с ее тела сладкие белые капли, а она — с его, но молоко лилось все сильнее, и на коже появлялись все новые брызги, и не утихал смех, и заново разгоралась страсть.

Во время последнего яростного порыва раздался громкий треск, кровать дрогнула и завалилась набок, сбросив их на пол. Джеанна вскрикнула, Галеран выругался, и в светлицу ворвался стражник.

На миг он остолбенел, затем ухмыльнулся и вышел. Галеран и Джеанна после минутного замешательства расхохотались и, словно расшалившиеся дети, принялись возиться среди руин кровати, мокрые и липкие от молока.

Наконец они сели отдышаться.

— Как умно придумано — подпилить ножку кровати, — заметил Галеран.

Улыбка, блуждавшая на губах Джеанны, растаяла.

— Галеран, ради всего святого, неужели отныне ты будешь искать тайный умысел в каждом моем движении?

— А почему бы и нет?

Она вскочила на ноги.

— Вспомни, кто я есть! Подумай: ведь я ожидала, что ты высечешь меня и отправишь в монастырь! Зачем бы мне заранее придумывать эту милую сцену!

— Ты всегда умела предвидеть сразу несколько возможных исходов. А я еще могу высечь тебя и отправить в монастырь.

— Уж лучше это, чем вечные подозрения. — Она подошла к кровати, откинула тюфяк, взглянула на обломки и резко обернулась к Галерану. — Смотри, здесь червь!

Он наклонился ближе: действительно, древесина вся источена. Но темное бешенство уже овладело им.

— Ты, оказывается, не такая рачительная хозяйка, как мне казалось. Счастье, что эта кровать не рухнула под тобою и Лоуиком.

Именно эта мысль непрестанно грызла его — то, что совсем недавно на этой самой постели Джеанна предавалась страсти с другим. И млечные утехи уже были у нее — с другим…

Она замерла, стоя вполоборота к нему.

— Мы ни разу не спали на этой кровати.

У Галерана гора упала с плеч, но он лишь спросил:

— Отчего же?

Джеанна отошла в сторону.

— Верно, оттого, что кровать подточена червем. Вздохнув, Галеран поднялся на ноги. Джеанна умела ответить… Он смотрел, как она надевает рубашку, как тонкая ткань облегает влажные округлости, и это было ему столь же приятно, как видеть ее нагой.

— Скоро тебе придется поговорить со мною, Джеанна. Она взглянула на него, и он онемел — такая мука исказила ее лицо. Затем прошептала: «Прости», — и ушла. Другая бы женщина выбежала бегом, но Джеанна вышла, не ускорив шага.

«За что ей просить прощения?» — недоумевал Галеран, разглядывая обломки кровати. Это ложе было точным отражением его жизни: неряшливое, сгнившее, но дышащее воспоминаниями о его любви, счастье, жене.

Джеанна…

Он еще раз осмотрел кровать: древесина источена червем во многих местах. Кровать придется менять. Он не жалел об этом: даже если Джеанна и Лоуик никогда не спали в ней, кровать была частью прошлого.

Пальцы Галерана впились в резную спинку.

Джеанна и Лоуик…

В это мгновение он увидел их вдвоем, не только увидел — но и услышал! Все, что нынче делала с ним Джеанна, она делала и с Лоуиком. Она обнимала его, направляла, нюхала, целовала, сосала, кусала…

Между тем он не замечал, что пытается голыми руками сломать пополам доску от рухнувшей кровати, дубовую доску толщиной в добрых четыре дюйма. Скорее его пальцы сломались бы от усилия…

Больше всего его сейчас ужасала мысль, что однажды та ярость, с которой он ломал доску, обратится против Джеанны. Надобно как-то вызвать ее на откровенный разговор, чтобы все понять и все простить, не то когда-нибудь он своими же руками задушит ее.

Галеран встал, открыл дверь, крикнул, чтобы принесли горячей воды для бритья, и позвал Джона. В эту минуту он не был расположен принимать услуги жены. Порывшись в сундуке, он достал себе плащ и скоро был готов к тревогам нового дня.

Однако он вовсе не был готов встретить прямо за дверью спальни кузину Джеанны Алину. Низенькая пухлая Алина, серьезная девица восемнадцати лет от роду, была похожа на Джеанну лишь цветом волос и глаз. Во многих отношениях были похожи и их характеры, но, если Джеанну можно было сравнить с острым клинком, то Алину — с тяжкой палицей.

— Уверена, тебе стало легче от того, что ты побил ее, — неприязненно заявила она.

— Обычно ты более проницательна.

Галеран любил Алину за житейскую мудрость и склонность без обиняков высказывать все, что думает. Сейчас он почувствовал острую благодарность, что она оказалась рядом.

— Да, теперь тебе надо набивать руку — ведь, пожалуй, потребуется еще не одна порка, чтобы прояснить дело, — съязвила Алина, метнув исподлобья быстрый взгляд. Ее слова были наживкой, на которую он мог клюнуть.

— Тебе надо познакомиться поближе с Раулем де Журэ. Вы одинаково думаете.

Щеки Алины вспыхнули.

— Одинаково! С этим варваром! Не успел как следует смыть с себя дорожную грязь, а уж спознался с Эллой.

— Или Элла спозналась с ним, — не сдержал усмешки Галеран. — Знаешь ли, Рауль в любом замке во мгновение ока нашел бы самую сговорчивую женщину.

— Вот пусть бы эта женщина и мыла его, — насупилась Алина.

— А он что, попросил тебя об этом? — Галеран едва не рассмеялся, представив, как Рауль догадался о строгих нравственных правилах Алины и нарочно решил дразнить ее. — Но он, разумеется, не стал настаивать, получив отказ?

— Нет, ему прислуживала Джеанна.

Галерану расхотелось смеяться. Конечно, только хозяйке подобает помогать мыться знатному гостю; до сих пор Галеран полагал это вполне обычным делом. Но сейчас готов был собственными руками удавить друга.

— Я искупаю его в следующий раз, пусть только попросит, — промолвила Алина, взглянув на него ястребино-зоркими синими глазами.

— Нет никакой нужды… — возразил Галеран, уязвленный ее понятливостью.

— Я не хочу из-за глупой застенчивости стать причиной новых бед.

— Но, Алина, я знаю, что для тебя это важно. Любая другая…

— Нет, негоже так поступать с другом хозяина замка. — Она опять сердито посмотрела на него. — А если ты не доверяешь ему, какой он тебе друг?

— А если я не доверяю ей, она не жена мне?

— От друга можно отречься. От жены — нет. Во всяком случае, это не так легко.

Галеран принял покорный вид.

— Итак, кузина, что мне, по-вашему, делать?

— Она ни на миг не переставала любить тебя, Галеран, — без запинки выговорила Алина и опять нахмурилась. — Но если тебе случится разыскать брата Денниса, того монаха, что принес весть о твоей смерти, отрежь ему лживый язык!

— Не думал, что ты такая кровожадная.

— Порой надобно уметь быть жестоким. Вспомни, что сказал Христос во храме Иерусалимском. — И с этими словами она пошла прочь своей стремительной походкой.

— Алина…

Она остановилась.

— У Джеанны мальчик или девочка?

— Девочка. Ее назвали Донатой. — Губы девушки дрогнули. — Не будь жесток с ней, Галеран.

Она повернулась и ушла.

Жестоко ли желать, чтобы не рождалось на свет дитя, живущее на атом свете уже полтора месяца?

Галеран обогнул ширму и вышел в центр зала. Там на стуле, закинув ноги на табурет, сидел его отец с кружкой эля. Галеран сел напротив и махнул слуге, чтобы тот принес еды и питья.

— Поздно ты выходишь к завтраку, — заметил отец.

— Я три дня не спал как следует.

— Вижу. — Лорд Вильям почесал жесткую щетину на подбородке, его глаза жадно впились в Галерана. — Ты исхудал.

— Разве кто-нибудь ожидал, что взять Иерусалим будет легко?

— Но ты несколько месяцев плыл к дому. Что делать на корабле? Только есть.

— Что есть? Солонину к сухари?

— Я слыхал, ты задержался в Константинополе и потом на Сицилии.

— Чужая пища, — парировал Галеран, с удовольствием продолжая словесный поединок. На чужбине ему этого недоставало.

— Брюгге — хороший город, и едят там на славу.

— Я спешил домой.

Молоденькая смазливая служанка принесла эль, хлеб и сыр. Галеран улыбнулся ей, и она улыбнулась в ответ, но в ее улыбке сквозила жалость.

— Так расскажи же мне, как идут дела в Англии, — обратился Галеран к отцу.

Тот открыл рот с явным намерением перевести разговор, но потом, как видно, передумал.

— Плохо. Рыжий жаждет денег, ему все мало. Он слишком много тратит на своих странных друзей. Вот теперь по его приказу к нам прибыл Ранульф Фламбар, чтобы выпотрошить наши кошельки.

— Рауль говорил, он стал епископом Дургамским. А страною вместо короля до сих пор тоже правит он?

— Да. — И лорд Вильям раздраженно сплюнул. — Говорю тебе, он здесь у нас как шило в заднице. Я с ним уже схлестнулся раза два. Ведь он подсказал королю — так все думают, — чтобы тот оставил епархии без епископов, и теперь весь доход с церковных земель идет ему в карман. А Фламбар тем временем выжимает последние соки из Нортумбрии, обложив и паству, и пастырей двойными и тройными налогами.

— По крайней мере, его трудно обвинить в пристрастности. — Галеран с хрустом надкусил теплую краюху, и сердце его исполнилось благодарности Всевышнему за простые радости жизни. Он окружен домашним теплом, ароматом свежего хлеба и доброго эля, рядом на полу сидели верные псы. Вильгельм Рыжий и Ранульф Фламбар могут и подождать.

Отец хлопнул его по плечу.

— Дела плохи, сынок, и становятся все хуже. Никто не может укрыться от любимцев короля. До сих пор мы жили и не тужили в своем дальнем углу, но теперь…

Галерану стоило некоторых усилий вернуться к земным вопросам.

— Выступит ли кто-нибудь против Рыжего и Фламбара?

— О том и разговор.

Галеран вздохнул. Недоставало только участвовать в мятеже…

— Разговоры ничего не меняют.

— Возможно, — кивнул лорд Вильям, откидываясь на спинку стула. — Случись с Рыжим беда, и страна опять будет брошена на растерзание этим двум волкам, его братцам, готовым перегрызть друг другу глотку за корону. Боже правый, почему он не смог обзавестись сыновьями?

Галеран молча поднял брови. Все в Англии знали, почему у Рыжего нет ни сыновей, ни даже жены.

— Дело-то нехитрое, — пробурчал себе под нос отец, — прижить пару пискунов.

Галеран мрачно промолчал.

Лорд Вильям понял, что сболтнул лишнего.

— Прости, сын. Но, если на то пошло, — начал он и задумался, как выразиться поделикатнее, — что ты намерен делать?

Разговор о политике закончился.

Галеран развалился на стуле, и Груа положила морду ему на колени. Он погладил ее теплую голову.

— А ты как думаешь — что мне делать?

— Ад и пламя! Ты хочешь оставить ее здесь?

— Да, если она захочет остаться.

— Если она захочет?! — Лорд Вильям поперхнулся от негодования. — Да если ты не выгонишь ее, она должна денно и нощно на коленях благодарить тебя!

Галеран взглянул на отца.

— Ты бы выдержал хоть неделю таких благодарностей?

Отец промолчал. Мать Галерана умерла совсем недавно, а всем было известно, как лорд Вильям любил жену. Мэйбл Бром была надежна, как скала; сердце у нее было горячее, как огонь домашнего очага, — настоящая глава большой, шумной семьи. Сейчас Галерану особенно не хватало ее; будь мать жива, она подсказала бы ему верный путь.

— Все-таки надо прогнать Джеанну, — снова заговорил лорд Вильям. — Мы найдем тебе добрую жену. А если Джеанна уйдет в монастырь, мы могли бы удержать Хейвуд в своих руках…

— Если я расторгну брак, то, полагаю, Джеанна станет женою Лоуика.

— Женою Лоуика?! — возопил отец, но спохватился и понизил голос. — Стоит тебе захотеть, и ее приговорят к смерти. Она не станет ничьей женою!

— Я этого не захочу. И ты тоже.

— Уж я бы запер ее в монастырь, так, чтобы в жизни больше не посмотрела на мужчину!

— Верно, но и тогда Лоуик мог бы добиться у короля позволения на брак ввиду их с Джеанной искреннего чувства. Кроме того, у них родился ребенок. Еще он может заявить перед судом Церкви, что раньше меня был помолвлен с Джеанной, — и ему поверят. Я и сам не могу поручиться, что старый Фальк не подумывал об этом, пока не потерял всех сыновей. Лоуик завладеет Хейвудом хотя бы по праву опекуна собственной малолетней дочери.

— У тебя, должно быть, мозги высохли от солнца, если думаешь, что я хочу иметь в соседях этого мошенника! — побагровев от гнева, загремел лорд Вильям. — Вот и в этом году он ссорился с моими арендаторами, пытался увеличить плату за землю!

— Неужели? Тогда помоги мне восстановить мой брак. Лорд Вильям изумленно воззрился на сына, открыв рот.

— Ах ты, хитрая лиса! Ладно, твоя взяла. Но ей все эти безобразия не должны сойти с рук. Ты обязан усмирить ее. Хорошая ежедневная порка — и через месяц она будет как шелковая.

— Пожалуй. Вот ты и прикажи.

Отец насупился.

— Думаешь, я не знаю, зачем ты ударил ее тогда, парень? — Он помолчал, двигая подбородком. — Но, ради Иоанна Крестителя, что же ты все-таки решил?

— Попытаться понять.

Лорд Вильям покачал головой.

— Нечего тут понимать. Она и раньше вздыхала по Лоуику, а вместе с нею и половина всех девиц графства, и обе твоих сестры. Ты уехал, и она осталась одна, а плоть слаба. Сам знаешь, я всегда считал, что не к добру вы все, молодые, оставляете жен так надолго одних. Еще удивительно,как вся Европа до сих пор не кишит ублюдками! Знать бы мне раньше…

— Плоть тут ни при чем, — прервал его Галеран. — Неужели ты можешь поверить, что Джеанна забралась в постель к Лоуику в день, когда предавали земле ее дитя?

— Но ведь это она и сделала? — вопросом на вопрос ответил ему лорд Вильям.

Возразить было нечего. Галеран вздрогнул, точно его окатили ледяной водой.

— Итак, — повторил отец, — как ты намерен поступить?

Галеран и сам не знал.

— Сейчас пойду и выпущу Джеанну из-под стражи. Пора ей заняться работой. Конечно, если ты не против: ведь она сидит взаперти за то, что напала на тебя.

— Пустяки. Да и поделом мне. Я должен был сказать тебе.

— Да, так было бы лучше.

— Клянусь чревом Девы Марии, с твоей женой иногда бывает трудно иметь дело! Ты знаешь, она пришла ко мне, получив известие о твоей смерти, и была спокойна, как вода на дне колодца, но я при всем при том могу поклясться, что она умирала от тревоги за тебя!

— Уверен, так оно и было. А после смерти ребенка ты виделся с ней?

— Не сразу, — качнул головою Вильям. — Целая неделя прошла, пока дурная весть дошла до Брома. Когда я приехал в Хейвуд, здесь все было так, как будто ничего не случилось… Нет, — поправился он, — все было не так. Джеанна стала похожа на ожившую статую. Но хозяйством занималась, будто ничего не случилось, и. видно, так оно и шло со дня смерти сына. Вот что странно.

— А разговоры уже начались.

— Да, хотя тогда никто не обмолвился при мне о ее связи с Лоуиком.

Галерану неудержимо хотелось встать и уйти, но он понимал, что должен научиться вести подобные беседы.

— А когда ты узнал?

— Хороший вопрос. — Подбородок отца нервно дернулся. — Год был не из легких, сынок: то одно, то другое. То шотландцы чересчур осмелеют, то погода не балует… А тут еще Фламбар. Получив известие о твоей смерти, я послал гонцов в Рим, к папе, и в Константинополь, в надежде на лучшие новости. А не получив их, не стал тревожить Джеанну.

Он потянулся за кружкой и сделал большой глоток.

— Так вот. Какие-то слухи дошли до жены Уилла, но она, глупая, не захотела меня расстраивать. Да и поздно уже было. Оказалось, Лоуик ходатайствовал перед королем, чтобы тебя объявили погибшим. Тогда он мог жениться на твоей вдове, которая уже носила его дитя. Я примчался в Хейвуд, но не был принят, не говоря уж об объяснениях! Мне хотелось немедленно взять замок штурмом, но, поразмыслив, я решил, что ни к чему осаждать его, если можно поступить иначе. Поэтому я отравился в Лондон, чтобы опротестовать просьбу Лоуика.

— И что же?

— Один суд, другой суд, суд лорда-канцлера… Обычная волокита. Помыкавшись, я оставил все как есть, ибо видел, что в ближайшее время ничего не изменится. Тогда мне встретился один моряк, который божился, что видел тебя живым в Константинополе. Я решил докопаться до правды и послал новых гонцов.

— Король как-нибудь обнадежил Лоуика?

Лорд Вильям мрачно усмехнулся.

— Дело это слишком мелкое, чтобы он решился задевать меня, хотя Фламбар и пытался склонить его к этому. Здесь у нас крутился какой-то любопытный поп, явно им подосланный, все выспрашивал, вынюхивал своим длинным носом, но тот моряк уже рассказал мне о тебе, и потому, видимо, они решили не спешить. Боюсь только, как бы его преосвященство опять не заслал к нам шпиона, который нашел, кого и за что тут можно хотя бы ободрать как липку.

— Меньше всего я думаю о деньгах.

— Ха! Посмотри, как Рыжий с Фламбаром кружат над Англией, — точь-в-точь воронье над нивой! Скоро всем нам придется крепко задуматься о деньгах. — Отец резко поднялся со стула. — Кстати, мне пора вернуться в Бром и заняться собственными делами — конечно, если я не нужен тебе сейчас.

Галеран тоже встал.

— Нет, конечно.

— Тебе предстоит…

Галеран спокойно встретил встревоженный взгляд отца.

— Как видишь, я не киплю от бешенства. Если вдруг потеряю голову, Рауль сильнее меня. К тому же он уже решил стать моим сторожевым псом, а с женщинами он так же нежен, как и ты.

Лорд Вильям нарочито громко откашлялся и пошел прочь. Лагерь у стен замка уже был свернут, и вскоре всадники и повозки превратились в тонкую линию вдали, а потом и вовсе исчезли из виду. Галеран смотрел со стены на окрестные земли, будто видел их впервые. Теперь, когда ушло войско отца, Хейвуд стал больше похож на родной дом. А враг остался внутри.

Галеран послал нарочного с приказом снять стражу у дверей Джеанны и передать ей, что она может вернуться к своим обязанностям, но не должна покидать замок. Затем, хотя это было ему противно, переговорил с Уолтером Мэтлоком, отдав ему распоряжение применить при необходимости силу, если Джеанна все же решится бежать.

Далее он послал за столяром и заказал ему новую кровать. Тюфяки тоже велел сменить, надеясь таким образом начать все сначала.

Потом приказал оседлать лучших лошадей, собрал лучших гончих и двух соколов, призвал четырех вооруженных солдат и отправился показывать Раулю свои земли, а заодно и поохотиться. Поездка могла занять несколько дней, если останавливаться у крупных арендаторов и говорить о делах с деревенскими старостами. Конечно, если не ограничиваться крупными селениями, а навестить еще и хутора, то можно проездить и месяц, но так тешить свою трусость Галерану все же не хотелось.

## 7

Как только Галеран уехал, Алина поспешила к Джеанне, поминая по пути недобрым словом тех, кто бежит от трудных вопросов, которые требуют немедленного разрешения. При этом она имела в виду не только Галерана, но и этого чужака, Рауля де Журэ. Такие-то и прячут трусость за улыбками, а в решительный момент отправляются на охоту.

Алина, никак не могла забыть то смешанное чувство радости и животного страха, какое охватило ее два дня назад при известии о возвращении Галерана. Только сейчас она начала робко надеяться, что отныне жизнь в Хейвуде не превратится в кромешный ад, но при этом вовсе не рассчитывала, что ада удастся избежать совершенно.

Джеанна стояла на крепостной стене и глядела вслед удалявшимся всадникам. Алина остановилась поодаль, не желая нарушать ее уединения в совсем непонятный ей самой миг.

Она хорошо знала и горячо любила свою кузину; понимала, что окаменевшее лицо Джеанны, которое другие могли бы счесть равнодушным, скрывало нестерпимую душевную боль. Жаль только, что эту маску безучастности так легко было истолковать превратно.

Как в тот день, когда умер Галлот.

Алина до сих пор винила себя в том, как отнеслась тогда к Джеанне. Она обожала маленького племянника и была потрясена случившимся. Поэтому просто не заметила горя осиротевшей матери и, вместо того чтобы остаться рядом с нею и утешить ее, кинулась в часовню, ища в молитве утешения себе. Будь она рядом с Джеанной, та не оказалась бы в объятиях Лоуика и Доната теперь не связывала бы ей рук.

Да, в ту страшную ночь все могло быть иначе, и тогда благополучное возвращение Галерана стало бы для них с Джеанной великой радостью. Теперь же Алина содрогалась при одном воспоминании о времени, прошедшем между первым появлением Галерана у ворот Хейвуда и утром, когда он въехал в замок.

Когда в зал ворвался стражник с криком: «Едет лорд Галеран!», Алине показалось, что Джеанна вот-вот лишится чувств. Она побледнела, как плат, и нельзя было понять, страх или потрясение вызвали эту мертвенную бледность.

Лоуик бушевал и возмущался, однако довольно скоро понял, что, оставаясь в замке, обрекает себя на верную смерть.

Здесь, в этом зале Джеанна хладнокровно убеждала его ехать как можно скорее. Алине хотелось встряхнуть хорошенько кузину, согнать с нее оторопь, заставить сказать хоть одно теплое слово о возвращающемся невесть откуда муже, а не хлопотать о безопасности любовника.

Джеанна, надо признать, во всеуслышание отказалась покидать Хейвуд, говоря, что не намерена бежать от законного мужа. Правда, любви к мужу в ее словах не было заметно.

— Джеанна, госпожа моя! — взывал к ней Лоуик, и в его голосе слышалась неподдельная тревога. — Как же мне оставить тебя одну с этим человеком? Ты должна уехать со мною, здесь и ты, и ребенок в опасности!

— Раймонд, Доната может не выдержать бешеной скачки.

— Так оставь ее с Алиной. Алина спрячет ее.

— Но я кормлю ее грудью!

— Кормилица, быть может…

— Нет, я не желаю спасать себя такой ценой. Моя дочь будет вскормлена молоком родной матери.

— Какое молоко, он ведь задушит тебя!

Лоуик попытался увести Джеанну силой, но она выхватила нож, а ее охрана взялась за мечи. Люди Лоуика тоже обнажили клинки, но их было гораздо меньше, и потому они, не проронив ни звука, все же вышли следом за своим господином в глухую ночь.

Джеанна под защитой нескольких солдат проводила Лоуика до потайной дверцы в крепостной стене. Алина не отставала от них ни на шаг, желая лично убедиться, что виновник всех тревог вот-вот оставит Хейвуд.

Напоследок Лоуик предпринял еще одну тщетную попытку уговорить Джеанну, потом преклонил колено и поцеловал ей руку.

— Храни тебя бог, любовь моя. Я еду к епископу и буду умолять его о помощи. Он замолвит за нас словечко королю. Я найду способ защитить тебя, и мы непременно будем вместе.

Увы, Джеанна не проронила ни слова.

Алина пробормотала себе под нос: «Скатертью дорога», — и от всей души пожелала Лоуику поскорее обратить свои притязания на другую владетельную даму.

Уже спеша обратно в башню, она упрекала себя в несправедливости. Раймонд был искренне предан Джеанне. Возможно, потому и Джеанна оказалась беззащитна перед ним.

Опасения Лоуика за жизнь Джеанны и Донаты вовсе не были беспочвенны. Мужчины безжалостны к неверным женам и незаконным детям; сознание этого витало над Хейвудом всю долгую, бессонную ночь. И Алина горячо молилась Марии Магдалине, покровительнице падших женщин.

Потом наступил долгожданный рассвет и закончилась мучительная неизвестность, хотя никто еще не знал, чего ждать от нового дня. Внешне спокойная, Джеанна отдала последние распоряжения стражникам, убедилась, что ее слова поняты верно; затем привела себя в порядок и отправилась в зал.

Когда Алина поняла, что Джеанна хочет встретить мужа с незаконным младенцем на руках, она все же решилась поспорить.

— Послушай, Джеанна, Доната ни в чем не виновата. Не подвергай ее такой опасности. Дай я возьму ее.

— Нет, — прошелестела Джеанна, и Алине стало ясно, что та еле держится на ногах от страха, а значит, вряд ли мыслит ясно.

— Джеанна, будь благоразумна. Нельзя ожидать, чтобы мужчина в такой момент владел собою. Она попыталась взять у кузины ребенка, но та не дала. — Я не хочу ее прятать…

— Ты и не прячешь ее, не в том дело. Дай девочку мне! Но Галеран уже стоял в дверях, и его силуэт зловеще-темным пятном выделялся на фоне рассвета. Охнув, Алина отошла в сторону, уговаривая себя, что бояться, в сущности, нечего, что Галеран всегда был разумен и добросердечен по сравнению с другими мужчинами,

Лишь по сравнению… У Алины было пять братьев, и она отлично знала, чего стоит мужское благоразумие.

Да и был ли человек на пороге тем Галераном, которого она помнила? Оборванный, исхудавший, грязный, заросший бородой, с новыми шрамами на лице…

Алина сомневалась, пока собаки не кинулись радостно ему навстречу. Он нагнулся, потрепал их по головам, затем выпрямился и пошел к Джеанне, застывшей посреди зала с ребенком на руках. Алина боязливо затаила дыхание.

Перед нею был не тот Галеран, которого она знала.

Ho, в общем, все могло быть намного хуже.

А вчера он и Джеанна мирно беседовали во время купания. А утром Джеанна долго пробыла с ним наедине в светлице; правда, вышла оттуда с каменным лицом…

Алина не могла не замечать сгустившегося в глазах Галерана мрака, не могла не ощущать исходящего от него жара еле сдерживаемого бешенства. И не могла забыть, как он ударил Джеанну.

Так что, быть может, Джеанна с облегчением смотрела сейчас ему вслед.

Но, подойдя ближе, Алина увидела то, чего вовсе не ожидала увидеть.

— Ты плачешь? — спросила она и сразу же об этом пожалела: Джеанна не любила, когда видели ее слезы. — Доната хочет есть.

Джеанна вытерла глаза.

— Прости. Я потеряла счет времени, — спокойно сказала она и стала спускаться со стены во двор.

Поспешая следом, Алина думала, что Джеанне следовало бы плакать прилюдно и как можно чаще. Слезы быстрее всего смягчают мужские сердца.

— Что теперь будет? — спросила она.

— Не знаю.

— А Галерана ты спрашивала?

— Нет.

— Почему?

Джеанна остановилась и в упор посмотрела на кузину.

— Потому что он, верно, и сам не знает.

— Ты бы хоть спросила. Вы ведь были вместе нынче утром.

— Мы почти не разговаривали.

— Но вы не выходили целую вечность! Ох!

— Уймись.

Сердце Алины захлестнула теплая волна.

— Так… значит, вы поладили?

Джеанна вздохнула.

— Нет, Алина. Увы, такое не исправить даже самыми жаркими объятиями.

— Но чем же тогда?..

— Не знаю. — И Джеанна пошла через двор к башне.

— Но не можешь же ты вовсе не думать об этом. Надобно быть начеку. Что собирается делать Раймонд?

Джеанна остановилась как вкопанная.

— Раймонд?

— Да, Раймонд. Помнишь его? — съязвила Алина. — Такой высокий, белокурый. Он не отступится от тебя, и сейчас, вероятно, пытается склонить на свою сторону короля.

— Да, пожалуй. — И Джеанна задумчиво нахмурила брови. — Но скажи, какая выгода королю поддерживать Лоуика против семьи Галерана? К тому же Галеран — крестоносец, вернувшийся из похода. В глазах людей он — почти святой.

— И что же, ты думаешь, Лоуик сдастся?

Джеанна побледнела.

— Думаю, он захочет помочь судьбе. — С этими словами она подобрала юбки и побежала вверх по лестнице в зал. Алина, громко топая, еле поспевала за ней.

— Что? — выдохнула она, когда Джеанна крикнула писца. Но миг спустя ей все стало ясно: Джеанна диктовала тревожное послание мужу, чтобы тот остерегся тайных убийц в лесу.

— Он попытается убить его? — ахнула Алина, когда писец выбежал, чтобы отдать пергамент гонцу.

— Почему бы нет? Почему бы нет? — нервно откликнулась Джеоняа, расхаживая по залу в вихре развевающихся юбок. — Галеран умрет, а Раймонд заявит о своих правах на меня. — Она остановилась, заломила руки. — Ах, если б я могла поскакать к нему вместо гонца!

— Ты хочешь защитить его? Поверь, Джеанна, он сам о себе позаботится, особенно после того, как ты его предупредила. И потом, с ним этот Рауль де Журэ; он тоже парень крепкий.

Джеанна немного успокоилась и даже рассмеялась.

— Верно. А мне пора прекратить бунтовать: и так мои капризы завели нас слишком далеко. Буду уповать на милосердие господне.

Алина обняла ее.

— Значит, не все еще потеряно. Пойдем, слышишь, Доната проголодалась.

И она пошла вместе с кузиной к вопящей от голода Донате и по пути горячо молилась о здоровье и благополучии Галерана.


Галеран был очень удивлен. Скупые слова послания Джеанны не дышали особой сердечностью, но все же могли значить лишь одно: Джеанна предпочла его Раймонду.

Если только ею не руководил страх оказаться осужденной за соучастие в убийстве.

Поморщившись от этой мысли, Галеран натянул капюшон кольчуги и поехал дальше, внимательно поглядывая по сторонам.

Ночевали они в монастыре — одном из тех, что процветали под защитой и покровительством Хейвуда. Пожалуй, половина всего монастырского добра была получена, когда Джеанна истово просила господа о сыне.

Воистину, щедра рука господа, но в свой срок Он требует воздаяния…

Не в этом ли причина его бед? Неужели при взятии Иерусалима он сам прогневил бога маловерием и унынием, и оттого Он взял дарованное обратно? Галерану непривычно было думать, что бог на него обиделся, но считать бога жестоким и несправедливым столь же непривычно.

Они с Раулем сидели в трапезной для гостей и наслаждались вкусным обедом.

— Ты замечательно деликатен, — обратился к другу Галеран. — Ни одного вопроса! Ни одного совета!

— Тебе нужен совет?

— Да.

— И ты последуешь ему?

Галеран усмехнулся, кусочком хлеба подбирая восхитительную подливку.

— Может, да, может, нет.

— Ну так, стало быть, я не подвергаю мою жизнь опасности… Прогони ее. Она ведьма.

— Ведьма?!

— Смейся, коли хочешь. Когда человек во власти чар, он сам этого не ведает. А вот в замке многие уверены, что она колдунья.

— Они считают ее странной потому, что она не всегда поступает так, как остальные женщины. Но колдовство тут ни при чем.

— Тогда как ей удалось утром завлечь тебя в постель? Галеран расхохотался.

— И это ты спрашиваешь? Да я был как жеребец в охоте, почуявший кобылу! И стоило ей тронуть меня…

Рауль подался вперед и назидательно поднял палец.

— Все потому, что она принудила тебя дать обет верности. А я всегда говорил: неправильно это.

— Я сам себя принудил — нет, не так: мне казалось правильным дать обет верности. Вспомни, что мы с Джеанной просили у бога. И потом, я никогда не желал и не имел другой женщины, кроме моей жены.

От изумления у Рауля вытянулось лицо.

— Вот. Именно! Она тебя околдовала.

— Друг мой, там, где ты видишь колдовство, я усматриваю всего лишь преданность. Если когда-нибудь женщина завоюет твою мятежную душу, ты поймешь меня. К тому же я узнал и полюбил Джеанну раньше, чем начал обращать внимание на женщин вообще. А она особенная женщина. — Рауль встрепенулся, и он жестом остановил его. — Но не ведьма. Она самая земная из всех женщин, которых я когда-либо видел… Кстати, перестань смущать Алину.

Брови Рауля поползли вверх.

— Этого цыпленка, кузину твоей жены? А что я ей сделал?

— Попросил, чтобы она тебя помыла.

— Что тут такого? — И Рауль понимающе посмотрел на Галерана. — Твою жену я помогать мне не просил. Даже напротив, предложил ей послать ко мне любую другую помощницу.

— Но это значило бы проявить неуважение к гостю.

— Никакой неловкости не возникло бы, окажись малышка кузина чуть сговорчивее. Что ей помешало?

Галеран разлил по кубкам остаток вина.

— Видишь ли, Алина всегда стеснялась мужчин, хотя и росла единственной сестрой среди пяти братьев. Уже несколько лет она живет в обители Святой Радегунды, готовясь принять монашеский обет, и приехала в Хейвуд скрасить одиночество Джеанны после моего отъезда.

— Если ей так противны мужчины, не пора ли обратно в монастырь?

Галеран неловко улыбнулся.

— По-моему, она осталась следить за мною. Алина — отважное создание, несмотря на свой малый рост. Но как только убедится, что я не сделаю зла Джеанне или младенцу, она, конечно, примет постриг.

Рауль неторопливо допил вино.

— Как жаль.

— Почему? Она образец монахини: умная, деловитая, не любит мужчин.

— В последнее мне поверить трудно, но, с другой cтороны, если монашки — Христовы невесты, то должны же среди них попадаться и хорошенькие, и веселые для удовольствия господа нашего.

Галеран чуть не поперхнулся глотком вина.

— Когда-нибудь с небес ударит молния и обратит тебя в пепел! Итак, — добавил он задумчиво, — ты находишь ее хорошенькой и веселой?

— Нет, нет! — замахал руками Рауль. — Думай лучше о своих делах. Мои слова вовсе не значат, что я собрался волочиться за нею.

— Но…

— Но как ты намерен поступить со своей женой? Не думаешь же, что достаточно сказать: «Ладно, ладно, давая все забудем»?

— Как ты настойчив, просто беда. — Галеран не спеша вытер нож сначала хлебным мякишем, потом краем скатерти. — Нет, я не думаю, что мне удастся закрыть на это глаза, особенно сейчас, когда она кормит грудью отродье Лоуика.

О слове «отродье» он сразу же пожалел. В том, что произошло, ребенок не виноват. Да, Доната не виновата. Нужно думать не просто о живом комочке, а о Донате. Так вот, за грехи матери Доната платить не должна.

— Ну что ж, — и Рауль проницательно поглядел на него. — Может быть, время подскажет, как поступить.

Они молча кивнули друг другу и пошли спать.

Улегшись, Галеран снова стал думать о Джеанне. Утренняя встреча утолила первый голод плоти, но не могла унять душевного желания снова оказаться в согласии с Джеанной. Как в далеком прошлом, когда они играли друг с другом, как музыканты играют на своих инструментах то старые, то новые мелодии просто потому, что это радует слух.

Он проворочался час без сна, поднялся и пошел в часовню, преклонить колени у алтаря и помолиться.

Первым делом он очистил разум от сомнений. Господь не стал бы отнимать дарованное Им лишь потому, что человек слаб. Теперь Галеран понял, что в Святой Земле честно исполнил свой долг, сражался храбро и не жалел себя. А его отвращение к бойне на улицах Града господня, его убежденность в том, что истинный господь не захотел бы такого… Было ли то минутное озарение или, наоборот, минутная слабость в вере, — на все воля божия. Он воздаст за правду и простит слабость.

Но не станет из мести убивать невинное дитя.

Галеран продолжал усердно молиться, и в его душу снизошел мир.

И Джеанна, и Иерусалим равно поколебали его благочестие, но не могли нарушить веры в милость божию. Быть может, в Святой Земле он по-новому, более глубоко стал понимать бога.

Именно там он впервые искренне уверовал, что Иисус из Назарета жил на самом деле — не лучезарное божество с миниатюры в Библии, а человек, такой, как другие люди. Ребенком Он играл с друзьями в пыли вифлеемских улиц, как Галеран играл в Броме. Юношей Он приготовился занять свое место в мире. Возмужав, Он погиб в Иерусалиме, и Галеран мог тоже погибнуть там.

Христос мастерил новые вещи, чинил старые, смеялся и плакал, любил и был предан самым близким друзьям. В пустыне, а потом в Гефсиманском саду Его обуревали соблазны и сомнения. У Него не было детей, но Он оплакивал чужого Ему умершего Лазаря. Он, как никто, мог понять боль Галерана и осветить ему путь во тьме.

Наутро они поехали дальше, помня о предостережении Джеанны. Однако ничто не внушало тревоги. День за днем солнце сияло в синем небе, но милосердный бог порой посылал детям Своим свежий ветерок и пушистые белые облака. Даже Рауль стал отзываться о климате Англии более благосклонно.

Все живое трудилось; люди и звери готовились к холод ной зиме. В полях работники благословляли чистое небо и проклинали жаркое солнце. Овцы на пастбищах рады были избавлению от тяжелого руна. Крестьяне в долинах с песнями метали первые стога сена. Коровы медлительно жевали сочную луговую траву, а на мызах под проворными женскими руками превращалось в масло и сыр их густое молоко Стайки гусей, цыплят и утят под звонкие голоса маленьких пастухов искали червяков и зерен в рыхлой земле, нагуливая жир для осеннего забоя.

Леса изобиловали дичью, и соколы не возвращались к Галерану без добычи. Вечерами охотились на кроликов и зайцев с гончими — не всегда по необходимости, а из азарта.

Это была его земля, его жизнь, и буйное цветение этой земли исцеляло душу Галерана.

Но он не забывал о словах Джеанны, в каждом селении спрашивал, не появлялись ли незнакомцы, и неизменно слышал в ответ, что чужих там не видели. Постепенно его бдительность притупилась. В такое горячее время вооруженном; всаднику трудно было бы остаться незамеченным, а ехать по собственной земле, то и дело опасаясь нападения, казалось Галерану унизительным.

Теперь в каждой деревушке знали, что лорд Галеран вернулся домой и доступен любому из своих людей. Его встречали с искренней радостью, угощали молодым сыром, спелыми плодами, свежепойманной рыбой.

Да, вернуться домой так приятно, хотя молчаливый вопрос: «Что станется с леди Джеанной?» — светился у всех, кто радовался возвращению господина.

Никто не спрашивал о Галлоте — потому ли, что этот вопрос был слишком труден, или просто прошло уже слишком много времени. Дети умирали у всех, и ни для кого, кроме родителей, это не имело большого значения.

А для отца, который так и не увидел свое дитя?

На Раймонда Лоуика впрямую никто не жаловался; ясно было, что в общем он неплохо справлялся с делами. Стало понятно, что правил он тяжелой рукой, а с крестьян брал больше, чем был вправе взять.

В Англии времен Вильгельма Рыжего случалось и не такое, но подобное беззаконие было не в обычае Галерана.

Дни бежали один за другим, и чем дальше от Хейвуда, тем меньше простой люд знал о событиях в замке. Доходили слухи, что что-то в замке неладно, но никто не знал о неверности Джеанны, а если и слышали о ее втором ребенке, то принимались поздравлять Галерана. Верно, они не умели счесть месяцев или не понимали, как далеко от дома он находился эти три года.

Скорее всего эти люди были уверены, что Святая Земля где-то чуть дальше от Нортумбрии, чем Уэльс.

Галеран сидел на траве под деревом и решал важный вопрос: где кончаются поля одной деревни и начинаются наделы другой. Он поймал себя на том, что завидует простой жизни простых людей. Вскоре, однако, на его суд было представлено дело, и стало ясно, что жизнь простых людей по-своему не менее сложна, чем его собственная.

Бидди Мертон, как сказали жители Трептона, была воровкой. Муж ее умер, и теперь односельчане гнали ее из деревни за воровство. Конечно, они правы, но, глядя на дерзко усмехающуюся молодую женщину с бегающим взором и крутыми бедрами, Галеран увидел в глубине ее глаз одиночество и страх. Да и как ей прожить одной, не воруя?

Но, с другой стороны, на кроткую заблудшую овечку она не похожа.

Разумеется, Бидди не могла оставаться в деревне. Галеран отправил ее в Хейвуд и пообещал дать постоянное жилье и даже найти хорошего мужа, если она будет вести себя как подобает. Если же снова украдет, ее высекут и прогонят на все четыре стороны.

Очень многие хотели, чтобы Джеанну тоже высекли. И церковники, несомненно, добивались бы того же, обратись Галеран к суду Церкви. Но гражданский суд был бы еще безжалостнее церковного: там Джеанну приговорили бы к сожжению. Все люди, знатные и простые, бедные и богатые, жаждали, чтобы свершилось правосудие.

Затем Галеран разбирал жалобу односельчан на некоего Тома Шетлера; его коровы по недосмотру хозяина забрались на общее поле и потравили пшеницу.

Тут долго думать не приходилось. Галеран велел виновному заплатить положенную виру.

Потом пришел деревенский староста с жалобой на мельника, бравшего за помол больше, чем следовало. Дело обычное, доказать что-либо невозможно, но Галеран сумел внушить мельнику, что в день, когда его застигнут за поборами, он горько пожалеет, что появился на свет. По случайной обмолвке виновного он понял, что Лоуик охотно брал себе часть неправедно нажитого в обмен на свое покровительство.

Итак, Раймонд Лоуик набивал кошель за счет людей Галерана? Собственно, ничего особенного он не делал, но Галерану было приятно слышать дурное о сопернике. О Лоуике он знал много хорошего, но хотел иметь веские основания презирать его.

Перед отъездом из деревни он самолично осмотрел мельницу, проверил изгороди и мостик через реку, за состояние которого отвечала деревня, и поехал дальше, сознавая, что негоже ему быть таким трусом и пора возвращаться домой, к жене.

К вечеру третьего дня к Галерану привели женщину с грудным ребенком на руках. У него захолонуло сердце.

Коренастая, темноволосая, она вовсе не была похожа на Джеанну, но отчаянно-дерзкое выражение ее лица напомнило ему о жене, ждавшей его в зале замка в утро его возвращения домой. Когда ему доложили, что женщина изменила мужу, он не удивился.

На этом сходство с Джеанной кончалось, ибо женщина не хотела сказать, кто отец ее ребенка. Сперва она уверяла, будто родила от мужа, но тот — престарелый и седой — поклялся, что ни разу не входил к своей жене.

Местный священник, услышав об обстоятельствах дела, долго и усердно уговаривал женщину назвать имя отца ребенка. Теперь его проповедь подхватил отец Суизин. Он пытался объяснить непонятливой бабенке, что, если ее муж не способен исполнять супружеский долг, брак мог быть признан недействительным, и ей позволили бы стать законной женою отца своего ребенка.

Но она лишь упрямо молчала, и все смотрели на Галерана и ждали, что он решит.

В прежние времена он и разбираться бы не стал с таким ерундовым делом. Но сейчас спрашивал себя, нет ли в этом случае столь же сложных и запутанных подробностей, как и в его собственном.

И вот он сидел и размышлял на скамье в тени раскидистой ивы рядом с постоялым двором. Рауль и вся компания в харчевне чуть поодаль подкреплялись элем, хлебом и сыром.

Галеран тоже отхлебнул эля и подозвал женщину. Она нерешительно подошла, прижимая запеленутого младенца, и села на краешек скамьи.

— Как тебя зовут? — спросил Галеран, подвигая к ней блюдо спелой малины.

— Агнес, господин. — Она боязливо взяла несколько ягодок и, помедлив, отправила их в рот.

— Агнес, ты знаешь, кто отец твоего ребенка?

Она молча проглотила ягоды. Галеран думал, что ответа не последует, ни женщина, очевидно, под действием его пристального взгляда, неловко кивнула.

— Он женат?

Она потупилась, нахмурила брови.

— Как будто бы нет, господин.

— С какой стати он уклоняется от ответа? Он должен, по крайней мере, заплатить пеню и обеспечивать своего ребенка до совершеннолетия.

— Эдрик всегда говорил, что хочет от меня ребенка. Почему бы ему не вырастить ребенка?

— Эдрик твой муж?

— Да, господин. — И она обменялась сердитым взглядом с жилистым седовласым стариком.

Галеран велел тому подойти.

— Эдрик, у тебя есть еще дети?

— Нет, господин. Моя жена ни разу не понесла от меня.

— Еще бы, — пробормотала Агнес.

— Молчи, женщина, — резко осадил ее Галеран, и Агнес затихла и только торопливо клала в рот ягоду за ягодой. Ребенок заворочался и повернул к ней личико. Женщина опустила низкий вырез туники и дала ему грудь. Kpoxoтный черноголовый младенец тут же принялся жадно сосать.

Галеран перехватил грустный взгляд мужа Агнес. Тот смотрел на чмокающего малыша.

— Здоровый парнишка. Он мог бы стать тебе опорой в старости…

Старик опять нахмурился.

— Господин, я не стану растить в моем доме чужое отродье. Надо мною будет смеяться вся деревня.

— Если б ты не поднял шума, — заметил Галеран, — никто и не узнал бы, что ребенок не твой.

Да, так было бы лучше всего.

— Но она рассказала мне об этом при всех, лорд Галеран! О том, что у нее будет ребенок. Я не знал, что мне делать.

Галеран повернулся к жене.

— Агнес, зачем ты так поступила? — Агнес не ответила. — Говори, не то я прикажу высечь тебя.

Она обиженно взглянула на него и пробормотала:

— Я не верила, что он признает свою немощь, господин.

— Так-так. И тогда ты решила, что стыд заставит его молчать и ты сможешь сохранить и мужа, и любовника.

Круглые щеки Агнес предательски вспыхнули.

Дело принимало забавный оборот, но Галерану стало немного жаль молодую женщину, связанную на всю жизнь со старым и бессильным мужем.

— Эдрик, зачем ты взял молодую, горячую жену, если не собирался любить ее?

— Я собирался, господин, — возразил Эдрик под громкий смех собравшихся. — Я думал, молодая жена согреет мне кровь.

Галеран обратился к Агнес.

— А ты почему пошла за Эдрика? Тебя заставили?

Женшина замялась, а из толпы выступил невысокий здоровяк.

— Никто ее не заставлял, лорд Галеран. Я ее отец и говорю вам: за Эдрика она пошла только по своей воле.

Галеран жестом велел ему отойти.

— Ну же, Агнес?

Агнес насупилась, и губы ее задрожали. Сейчас Галеран увидел, что, несмотря на полноту, она совсем девочка — даже моложе Алины.

— Он богатый человек, господин. А про его беду я ничего не знала. А он сам хоть бы словечко сказал.

— Верно. Ты слышала, что говорит священник? Если ты пожалуешься на бессилие мужа, этого достаточно, чтобы ваш брак был расторгнут. Тогда ты сможешь выйти за отца твоего ребенка.

Она смотрела прямо в глаза Галерану.

— Нет, господин. Этого я не хочу!

— Но почему?

Агнес обвела взглядом толпу, чуть задержавшись на цветущего вида черноволосом молодом парне, которого, как видно, забавляло происходящее.

— Он мне не мил, — прошептала она, наконец.

— Так зачем же ты легла с ним?

— Он захотел меня, а мне нужен был мужчина.

У Галерана мелькнула мысль, что столь же просто можно было объяснить поступок Джеанны… Нет, все же нет. У Джеанны самообладания не меньше, чем у него самого, а может, и больше.

— Ну, — спросил он женщину, — и что же собираешься делать в следующий раз, когда захочешь мужчину?

Она фыркнула.

— Не знаю, господин. Я постараюсь быть честной женою, но мне правда не хватает мужской ласки.

Галеран подумал, как было бы славно устроить в Англии гаремы на манер арабских, но чтобы жена была одна, а мужей у нее много. Тогда у Агнес был бы муж, который кормил бы ее и растил ее детей, и любовник, который ублажал бы ее плоть и наделял ее этими детьми. Иначе трудно рассудить их всех.

— Пожалуй, я дам твоему мужу пару полезных советов, — сказал он вслух. Муж и жена воззрились на него с робкой надеждой, но потом опять сердито нахмурились.

— Что ж, Эдрик, — обратился Галеран к старику. — Ты заслуживаешь наказания за то, что так глупо женился. Ты примешь ее назад с ребенком?

— Если и приму, то сначала поколочу хорошенько. У мужчины должна быть гордость!

Агнес потихоньку показала мужу язык, и Галерану захотелось пнуть ее ногою под столом, чтобы вела себя прилично. Он чувствовал себя не господином, вершащим суд, а нянькой, пытающейся утихомирить двух неразумных детей.

— Это ваше дело, — ответил он.

— Нет, господин, нет, — возразил Эдрик, — она ведь сильней меня и бегает быстрее. Мне ее не поймать!

Галерану пришлось очень крепко сжать губы, чтобы не рассмеяться вместе со всеми.

— Ну что, Агнес? Ты обещаешь стоять смирно, пока он не отколотит тебя?

Он думал, Агнес откажется, но она задумалась, закусив пухлую губу.

— А он побьет меня только один раз?

— Я помогу ему только сейчас.

Она посмотрела на мужа.

— А ты не станешь вечно ругать меня? Не станешь вымещать злобу на ребенке?

— Нет, — ворчливо ответил Эдрик. — Я забуду. И на ребенке ничего вымещать не стану. Это правда, надо иметь крепкого, здорового сына в старости. Но только не стоило, Агнес, говорить то, что ты сказала, перед всей деревней. Ты не дала мне времени подумать.

Она вздохнула.

— Да, ты прав. Я заслужила колотушки. — Поднявшись, она сунула малыша в руки Галерану и опустилась на колени прямо в грязь. — Ну, давай, Эдрик. Начинай. Другого раза не будет.

— Ладно! — ответил Эдрик, и его глаза заблестели. — Эй, кто-нибудь, принесите мне палку!

Старик принялся засучивать рукава. Какая-то женщина, усмехаясь, подошла к Галерану, чтобы освободить его от ноши, но он только помотал головой. Ему хотелось подержать на руках эту черноголовую кроху.

На происходящее смотреть было неприятно, ибо это слишком напоминало его собственный случай. Все улыбались, как на празднике; все были счастливы, что правосудие свершилось и больше не нужно думать, как поступить Эдрику с неверной женой.

Тем временем обманутому мужу принесли гибкий свежий прут, и он первый раз вытянул блудную супругу по спине под одобрительный смех и возгласы толпы. От Галерана не укрылось, что черноволосый дружок Агнес веселился вместе с остальными. Он постарался запомнить его. Случись этому вертопраху нарушить закон, он будет наказан крепче, чем кто-либо другой.

Агнес вряд ли было очень больно, хоть и голосила она от души. Ее спину прикрывали по крайней мере три рубахи, прут был гибкий, рука у старика Эдрика слабая, и причинить ей большого вреда он никак не мог.

Все это делалось напоказ, дабы потешить уязвленное самолюбие Эдрика и успокоить односельчан. Как-никак, зло должно быть наказано.

Галеран посмотрел на виновника всей этой суматохи. Мальчик открыл огромные карие глаза, и его ротик задвигался в поисках груди.

— Мама скоро вернется, — уверил его Галеран. Вопли Агнес становились все громче; теперь она не шутя просила пощады.

Но вот все стихло, кроме смеха и одобрительных восклицаний. Женщины обступили Агнес и с великими предосторожностями, точно избитой до полусмерти, помогли ей подняться на ноги.

Эдрик, раскрасневшийся от натуги, пружинящей походкой подошел к Галерану.

— Вы хотели дать мне совет, господин? — с надеждой спросил он.

Галеран научил его, как приласкать жену и доставить ей удовольствие, несмотря на бессилие; рассказал и о тех штуках, о которых сам услышал в Святой Земле, но пока не успел испробовать. Пришла Агнес, чтобы забрать ребенка; он и ее научил некоторым приемам, которые могли помочь ее мужу преодолеть немощь. Все, что он говорил, было oткровением для этих людей, а значит, могло принести какую-то пользу.

Или, быть может, когда жена, удовлетворяя любовную жажду, понесет вторично, Эдрик притворится, будто ему помогли советы Галерана… Вполне возможно, так оно и будет: старик забрал у Агнес младенца и нес его гордо, точно родного сына.

И главное — после этой скромной мистерии в глазах соседей ребенок Агнес становился законным. Односельчане окружили маленькое семейство и всей толпой направились в харчевню, дабы отпраздновать отпущение греха. Галеран вежливо отказался присутствовать на торжестве, быстро переговорил со старостой, сел на коня и поехал своей дорогой.

Рауль поглядывал на друга с неподдельным интересом, но ему хватило ума хранить молчание.

## 8

Тревожные мысли не оставляли Галерана, но путешествие все же помогало свыкнуться с тем новым, что произошло в его жизни. Смерть сына нанесла тяжкую душевную рану, но рана эта уже начинала рубцеваться. Измена жены тоже была раной — воспаленной, гноящейся, и исцеление могло наступить лишь после того, как он решит, что делать. Мысль о Джеанне непрестанно грызла его и он знал, что эта мысль мучит не его одного, но всех вокруг.

Никто из мужчин не стал бы мириться с изменой, а тем паче — спокойно смотреть на чужое дитя в руках своей жены.

Итак, все ждали, чтобы изменницу сурово наказали. Галерана не очень волновало, что скажут люди; он убил бы любого, кто осмелится открыть рот. Но против Джеанны могло быть выдвинуто официальное обвинение, ведь неверность каралась законом, а он не мог убить ни короля, ни Церковь.

Единственный способ предотвратить вмешательство властей — самому принять крутые меры. Но и это ему не под силу. Он не мог заточить Джеанну в монастырь на вечное покаяние, не мог отнять у нее ребенка. Даже просто отколотить жену для всеобщего успокоения и то не мог. Это стало ясно после одного-единственного удара.

По пути в Хейвуд Галеран все думал о том, что открылось ему. Лоуик верно рассчитал: Церковь и король не станут вмешиваться в сугубо семейное дело, пока не увидят в нем явной для себя выгоды. Но, увы, у Церкви и короля есть множество причин, по которым им будет выгодно заняться делами Галерана.

Или, точнее сказать, делами его семьи.

Растревоженный этими мыслями, Галеран решил по дороге домой заехать в Бром, к отцу.

Бром и Хейвуд, в отличие от остальных окрестных замков, были окружены не деревянным частоколом, а высокими каменными стенами. Только Хейвуд был построен на природной скале, тогда как Бром возвышался на искусственной насыпи у реки, лучше всякого рва защищавшей его стены. Рядом с Бромом находился хороший брод через реку; оттого замок и был заложен именно в этом месте.

Благодаря местоположению своего жилища хозяин Брома представлял собою грозную силу на севере Англии; но это ключевое положение делало его самого и всю его семью предметом политических интересов.

Отец вышел навстречу Галерану из конюшни с соколом на перчатке.

— Вот теперь ты больше похож на себя, сын! Как тeбе эта красавица? — И он любовно погладил птицу с клобучком на голове.

Галеран спешился; у него на запястье тоже сидел сокол.

— Отличный сокол. Ты уже охотился с ним?

— Еще нет, но скоро буду. — Лорд Вильям вел сына в зал. — Как ты находишь свое поместье? Все ли в порядке?

— Все прекрасно, лучшего и желать нельзя. Заметно, что ты за всем присматривал.

— Да, там нужен был глаз да глаз. — Лорд Вильям посадил сокола на насест, дал ему кусочек сырого мяса и крикнул, чтобы подали эль. — Сам понимаешь, опасно доверять все дела женщине, да и Лоуику на месте управляющего у меня особой веры не было, уж слишком он смазлив. Небось помнишь, как он увивался за обеими твоими сестрами сразу.

— Да, помню. — Галеран устроил своего сокола на другом насесте. — Но, пожалуй, он был бы ничем не хуже любого другого, если б получил земли, которых так добивается.

— Так пусть поищет себе земли где-нибудь еще. Но тут Рауль, взяв у слуги кружку эля, заметил:

— Вопрос лишь в том, захочет ли он искать где-нибудь еще.

Галеран посмотрел на друга с раздражением. Он не имел никакого желания обсуждать этот вопрос, по крайней мере, сейчас.

— Разве у него есть выбор?

— У него здесь ребенок, — возразил Рауль.

— И что с того?

— Ничего. Но только пока жив Галеран.

— Рауль, довольно.

Лорд Вильям шумно отхлебнул из кружки.

— Какой повод Лоуик может выдумать для поединка?

— Для поединка? — сухо рассмеялся Галеран. — Я все-таки еще не сошел с ума, чтобы биться с ним. Нет, Рауль тревожится о других, более верных способах.

—Если только он… — зарычал отец. — Да я вспорю ему брюхо и удавлю его же собственными кишками!

—Сначала придется доказать его вину. А когда человек уже лежит в могиле, иногда проще бывает не тревожить праха.

— Я потревожу, будь покоен!

— Так-то оно так, но меня уж не будет… Сейчас я прошу тебя об одном: дай мне несколько твоих людей, я пополню ими гарнизон Хейвуда.

Все еще хмурясь, лорд Вильям плюхнулся на свой огромный трон.

— Зачем?

— Хейвудский гарнизон много лет не обновлялся, — отвечал Галеран, подойдя к насесту, чтобы погладить беспокойного сокола. — Почти все солдаты родились и выросли в Хейвуде, Конечно, они должны быть верны мне, но могут поддержать и Джеанну, и даже Лоуика, которого знали еще мальчишкой. Ты знаешь, он умеет нравиться людям. Если со мною случится несчастье, я хочу быть уверен, что он не заявит своих прав на замок. Мне нужны люди, которые в случае надобности доставят Джеанну с ребенком к тебе в Бром.

— Чтобы я задушил ее?

Галеран молча приподнял бровь. Отец сокрушенно покачал головой.

— Знаю, знаю. Это моя слабость; я слишком мягок с женщинами. Я был крепче духом, пока не женился на твоей матушке. А теперь, стоит мне помыслить о правильном поведении, как я вижу глаза Мэйбл… — Он вздохнул, посмотрел на Галерана и Рауля. — Берегитесь женщин. Они из нас веревки вьют.

— Раулю это не грозит, — усмехнулся Галеран. — Он сам вьет из них веревки, вяжет любовные узлы, а они знай воркуют.

Лорд Вильям язвительно взглянул на Рауля.

— Даже не надейся, что здесь ты сможешь делать то же самое, сэр. Наши северные женщины слишком благоразумны для ваших франкских забав.

Рауль отставил кружку.

— Если позволите, я проверю, правы ли вы, — и с этими словами устремился наперерез хорошенькой служанке.

— Что? — промолвил лорд Вильям, провожая Payля взглядом. — Что, во имя неба…

Галеран рассмеялся и уселся напротив отца.

— Ничего, отец. Просто Рауль оставил нас вдвоем из деликатности, чтобы мы без помех поговорили о наших делах. Пожалуй, даже ему не под силу соблазнить благоразумную северянку за то краткое время, что мы находимся под твоим гостеприимным кровом.

Лорд Вильям покряхтел для виду, но и ему не терпелось вернуться к прерванному разговору.

— Зачем ты ударил Джеанну? Думал, я ударю ее сильнее?

Галеран смотрел в свою кружку.

— Полагаю, я ударил ее потому, что хотел ударить. Но мне действительно нужно было, чтобы ты пожалел ее. Я вовсе не думал, что ты ударишь ее, нет, но… ей был нужен кто-то, кто защитил бы ее, а я не уверен, что сам смогу это сделать.

— А теперь? Теперь ты с нею?

— Да, — просто ответил Галеран. — До гробовой доски.

Лорд Вильям откинулся на спинку трона.

— Значит, она тебе все объяснила. Ее изнасиловали. Но…

— Она ничего не объясняла мне, и я сомневаюсь, что ее изнасиловали.

— Ничего не объясняла! — загремел лорд Вильям, тяжело поднимаясь на ноги. — Черт побери, Галеран, заставь же ее говорить!

— Как?

— Но…

Галеран тоже поднялся.

— Мне пора ехать, не то мы не успеем в Хейвуд засветло. Отец, обещай, что позаботишься о жене, если будет нужно. — Галеран говорил ровным, спокойным голосом, чтобы не потревожить сокола, которого сажал на перчатку. — Смотри, какая красавица — горячая, востроглазая. Жаль было бы скормить ее псам.

Лорд Вильям возмущенно запыхтел, но сказал только:

— Разумеется, я позабочусь о ней. И еще о том, чтобы Лоуику за его труды ничего не перепало.

— И обещай, что не разлучишь ее с ребенком.

— Да кому он нужен? — фыркнул отец. — Девчонка, и к тому же незаконнорожденная.

Галеран взглянул на него в упор.

— Лоуик был бы рад и стоглавому чудищу, если б оно помогло ему хоть как-то зацепиться в Хейвуде.

Лорд Вильям закусил губу.

— В таком случае, у меня есть для тебя новости. Слушай внимательно…

Садясь в седло, Галеран раздумывал, был ли этот разговор истинной целью его приезда в Бром или просто он откладывал возвращение домой насколько возможно. Так или иначе, ехать ему совсем не хотелось, но он превозмог настроение и дал приказ трогаться. Двое его людей оставались в Броме, а вместо них с Галераном отправились четверо самых надежных солдат отца.

— Что ты мрачен? — осведомился Рауль. — Дурные вести?

— Не совсем. Но ясно одно: Лоуик сейчас в Дургаме у архиепископа Фламбара, и ему оказан очень радушный прием. Не думаю, чтобы даже Фламбар мог замышлять нападение на замок, столь близкий к Брому, но, сам знаешь, с Церковью связываться опасно.

— Что же может сделать епископ, если не атакует Хейвуд?

— Например, заявит, что дело Джеанны и Лоуика — в его ведении. Это ведь грех, да еще связанный с крестовым походом, а значит, Церковь имеет право вмешаться.

— Опасный оборот, — присвистнул Рауль.

— Еще бы. На раздумья времени больше нет. Похоже, пора действовать.

— Не знаю, не знаю… Этот архиепископ — человек не простой. А время все сгладит.

— Все ли? Помнишь ту женщину в деревне?

— Простолюдины, — снисходительно протянул Рауль.

— Не так уж мы от них отличаемся. Рану надобно лечить, а если ею пренебречь, она воспалится. Зловонная, гноящаяся рана непременно привлечет внимание местных блюстителей нравственной чистоты.

Они ехали к Хейвуду мерной рысью и лишь ненадолго остановились в трех деревушках. Надо было поговорить с крестьянами, работавшими в поле, и с проезжающими мимо путниками. Галерану вдруг подумалось, что в стремлении сообщить всем вокруг, что он вернулся, жив, здоров и полон сил, он похож на пса, метящего свои угодья. Кроме того, он надеялся, что по его беспечному виду люди поймут: в мире все спокойно и бояться им отныне нечего.

Люди, однако, были по-своему очень проницательны, и в их взглядах Галеран читал сомнение и тревогу. В самой ближней к Хейвуду деревеньке Хей Хамлет — она стояла на развилке дорог, и башня замка почти была видна оттуда — он ощутил разлитое в воздухе беспокойство, но разговор завел самый безобидный, про погоду и урожай, ожидая, что люди сами спросят о том, что их волнует.

И вот староста спросил:

— Господин, вы ведь надеетесь застать леди Джеанну в замке?

У Галерана упало сердце. В минутном замешательстве он даже не знал, как ответить, но понимал, что от правды уйти не удастся.

— Да. А что, она уехала?

— Да, господин, — промолвил тот, пряча неловкость под обычной для простых людей маской простодушия. — Она недавно проезжала тут; с нею были еще дамы и младенец. Верно, они направились в Берсток.

Из Хей Хамлет одна дорога вела в Бром, а другая — в Берсток, находившийся в половине дня пути от деревни Берстокский замок принадлежал дяде Джеанны, отцу Алины.

— Вот как, — проговорил Галеран как только мог равнодушно. — Тогда, пожалуй, я поеду следом. Негоже ей одной быть на дороге в столь поздний час.

Ему потребовалось все его самообладание, чтобы не побежать опрометью к коню, не взлететь в седло, а идти чинно, не торопясь, да еще по пути взять горсть черники у какой-то робкой девушки и поблагодарить ее. Только после этого он сел в седло, махнул своим спутникам, и они шагом выехали на дорогу, ведущую в Берсток. Сокола Галеран отдал одному из солдат.

Лишь только деревня скрылась из виду, Галеран послал коня в бешеный галоп. Джеанна бежала к любовнику!

Он убьет ее.

Нет, все же нет. На сей раз он ее побьет и посадит под замок.

А вот Лоуика ждет смерть. Он проткнет его мечом прямо у нее на глазах. Правда, и этого может оказаться мало, чтобы усмирить его гнев.

За изгибом дороги, за деревьями далеко впереди он увидел тех, за кем гнался. Они, несомненно, тоже услыхали топот копыт, потому что пришпорили коней и стали уходить от погони.

Галеран обнажил меч.

K нему подскакал Рауль.

— Друг мой, подумай!

Но Галеран лишь ударил пятками в бока разгоряченному коню и понесся вперед еще быстрее.

Вдруг о его шлем ударился дротик, пущенный из самострела; голова Галерана откинулась назад, рука, державшая поводья, дернулась, конь попятился и чуть не сбросил его наземь. Другой дротик вонзился в деревянный, обитый железом щит.

Спутники немедля сгрудились вокруг Галерана, выставив высоко поднятые щиты, но атака прекратилась так же внезапно, как и началась. Воцарилась звенящая тишина, не нарушаемая свистом стрел, а из безмолвного леса не показалось ни души.

Галеран еще раз посмотрел вслед удаляющимся беглецам, раздвинул стену щитов и, ломая кустарник, устремился прямо в лес.

Впереди слышался треск и шорох: его враг бежал, спасая свою жизнь. Галеран несся следом, заботясь только о том, чтобы не загнать коня в овраг или в трясину. Собаки с лаем бежали рядом. Он крикнул своим людям, чтобы рассыпались по лесу и не дали злодею ускользнуть.

Третий дротик попал бы точно в цель, если бы конь Галерана не поднял внезапно голову. Дротик вонзился ему прямо в глаз, и конь упал мертвым.

Галеран вылетел из седла и упал на груду сухих листьев, едва не напоровшись на обнаженный меч; вскочил, отшвырнул щит и бросился на лучника, который отбивался от собак.

Один взмах меча Галерана стоил ему кистей рук, но, прежде чем он успел вскрикнуть, Галеран разрубил его пополам. Затем схватил бездыханное тело за волосы и обезглавил.

Кровь рекою лилась на пропитанную кровью землю…

…так же, как и в Иерусалиме, где кровь рекой текла по улицам, и над всем висел тот же тяжелый, тошнотворный металлический запах. Там, где его меч убивал без счета и разбора, ибо выбор был один: убивать или быть убитым. Там, где он убивал женщин и детей, потому что они тоже сражались. Там, где он вышел один против нескольких германских рыцарей.

Рауль тогда оттащил его…

Рауль и сейчас тащил его прочь от кровавого месива, немилосердно заламывая и выкручивая руку, державшую меч.

Галеран выронил меч, недоумевая, почему Рауль так ведет себя; поморгал, чтобы рассеялся туман перед глазами. У друга был сердитый вид, как тогда, в Иерусалиме…

Неужели они все еще в Иерусалиме?

А он-то думал, что уже вернулся в Англию, и радовался этому. Хотя почему-то в мысли, что до сих пор он вдали от дома, тоже была некая приятность…

В Иерусалиме Рауль ударил его по голове, и он лишился памяти. Неужели он все еще без памяти?..

— Галеран. оставь, не надо, ты не хочешь этого.

Рауль как будто бы пытался вырвать что-то из его левой руки. Но ведь щит он сам бросил?

Тут к Галерану вернулось зрение, и он увидел, что держит за волосы искаженную смертной гримасой отрубленную голову, и кровь течет ручьем из перерезанного горла.

Он содрогнулся и разжал пальцы.

Рауль пинком отшвырнул голову к телу, возле которого суетились собаки, влекомые запахом крови, но сдерживаемые запахом человека.

Увидев то, что еще совсем недавно было живым человеком, Галеран отвернулся, и его стошнило. Он словно изверг из себя безумие, ибо, выпрямившись, уже совершенно опомнился, знал, что находится в Англии, помнил о Джеанне и понимал, что сделал только что.

Его начала бить нервная дрожь. Что, если бы в минуту подобного бешенства ему под руку попалась Джеанна? Неужели он набросился бы на нее с той же бездумной жестокостью? Выхватил бы у нее ребенка и поймал его на острие меча?..

Сейчас это казалось немыслимым, но столь же немыслимо убить человека, которого можно просто взять в плен. И тем более ни к чему было обезглавливать труп и размахивать отрубленной головой, как трофеем.

Рауль передал ему мех с вином.

— Надеюсь, это не Раймонд Лоуик?

— Боже правый, нет. — Галеран вытер губы и жадно отпил большой глоток вина. — Его ты узнаешь, как только увидишь. Он высокий, как ты, с золотыми волосами и благородной осанкой. По таким женщины сходят с ума. — Он прислонился к дереву, все еще содрогаясь, как в январскую стужу.

— Жалко, что мы уже не допросим этого молодчика.

— К чему? И так ясно, что его послал Лоуик.

«Или Джеанна?» — вспыхнуло у Галерана в мозгу. Не она ли заманила его в ловушку? По спине Галерана поползли ручейки холодного пота.

— Он мог бы быть свидетелем, если дело дойдет до суда.

Галеран обвел взглядом своих людей. Они отгоняли от трупа собак и делали вид, будто ничего особенного не случилось.

— Свидетели у нас и так найдутся. Этот человек был застигнут на моей земле, вооруженный двумя самострелами. Разве он не хотел убить меня?

Рауль потупился.

— А если он прикрывал бегство твоей жены?

— С двумя самострелами? Да кого бы он задержал? Простой лук для этого куда удобней, из него можно выпустить больше стрел. Но всем известно: самострел — орудие убийства, и только из него можно пробить кольчугу. — Галеран оттолкнулся от дерева, отдал мех слуге. — Эй, Бого, Годфри, выройте яму и закопайте это.

Он пошел на дорогу, и Рауль поплелся следом.

— Что ты намерен делать теперь? — нарочито спокойно спросил он.

Галеран искоса глянул на друга.

— Не тревожься, жажда крови уже оставила меня. Но любопытно, не вернется ли кто-нибудь сосчитать трупы.

— Тогда вот твой меч.

Галеран взял меч, вытер его травой и убрал в ножны.

— Так ты думаешь, это была засада? — спросил Рауль.

— Он нашел отменную приманку и ждал.

— Не думаю, чтобы твоя жена…

— Не говори о ней.

Галерану невыносимо было слышать, как чужие уста изрекают его собственные мысли, пусть даже опровергая их. Пока слова не сказаны вслух, они не имеют особой силы.

Рауль и Галеран стояли за деревьями у обочины и внимательно смотрели на пустынную дорогу. Снова запели птицы; кролик, пугливо озираясь, перепрыгнул на другую сторону дороги и скрылся в лесу. Одна из собак встрепенулась и заскулила, но Галеран жестом остановил ее.

— Ну же? — после недолгого молчания промолвил Рауль. — Солнце садится. Или мы решили заночевать здесь?

Галеран тяжко вздохнул; оставаться и впрямь было бессмысленно. Просто ему очень не хотелось делать еще один решительный шаг.

— Нет, конечно. Мы едем в Береток навестить дядю моей жены.

Галеран сел на лошадь Бого, а того отослал в Хейвуд, строго наказав не говорить никому ни слова о происшествии. День уходил, свет уступал место сумеркам. Недавние дожди превратили дорожную пыль в вязкую грязь, на которой долго держались следы подков, и было хорошо видно, что Джеанна и ее свита не остановились и не свернули с дороги. Возможно ли, чтобы это была невинная поездка в гости к родственникам? Галерану хотелось бы верить, что так оно и есть, но Джеанна явно торопилась и прибавила ходу, поняв, что кто-то едет следом. Более того, он сам велел жене не покидать замка.

И, кроме того, в лесу его ждал лучник. Но о лучнике Галеран решил не вспоминать.

Тем временем наступила ночь. Луну заволокли густые облака, и путники перешли с галопа на шаг. Перед ними расстилалась вересковая пустошь, и из близлежащего монастыря доносился колокольный звон. Звонили к ночной службе. Вдали показался Береток.

Берстокский замок был гораздо скромнее, чем Хейвуд или Бром. Он был основан двадцатью годами раньше вокруг старого господского дома на берегу реки. За домом была устроена насыпь с единственной деревянной сторожевой башней. Губерт Береток с семьей жил в просторном бревенчатом доме, окруженном высоким частоколом. Разумеется, в это время ночи ворота оказались наглухо закрыты.

— Нас впустят? — спросил Рауль, когда они подъехали ближе.

Нетерпение друга начинало раздражать Галерана.

— Вероятно, да, но лучше нам разбить лагерь и подождать до утра.

— Зачем?

— Хочу посмотреть, не случится ли чего утром.

— Но у нас нет пищи и вино на исходе.

— Представь, будто сейчас пост. Огней не зажигать.

Ни у кого распоряжение Галерана не вызвало восторга, но роптать люди не осмеливались, — да оно и неудивительно после припадка бешенства, которому они стали свидетелями днем в лесу. Верно, они лишь гадали, когда разразится следующий приступ ярости и на кого падет меч безумного господина.

О том же думал и сам Галеран.

Чтобы отвлечься, он обтер влажные бока коня, дал ему остыть, напоил в протекавшем неподалеку ручье, расседлал, стреножил и отпустил пастись. Затем сам напился воды и смыл с рук и лица кровь. И кольчуга, и штаны тоже были все в засохшей крови, но с этим он уже ничего не мог поделать.

Потом он набрел на заросли спелой ежевики и показал их товарищам, чтобы подкрепились ягодами, если пожелают; потом назначил часовых и строго-настрого велел будить eго, если кто-либо войдет или выйдет из замка.

Не найдя, чем еще занять себя, он лег и закутался в плащ.

При необходимости он мог бы так заснуть, но сомневался, заснет ли нынче ночью. Он готов был бодрствовать до рассвета, но опасался, что его одолеют непрошеные мысли. Да и разговаривать с Раулем совсем не хотелось.

Один вопрос все мучил его: ждал ли Лоуик свою возлюбленную в Берстоке? Если да, то теперь, должно быть, oни лежали, обнявшись, разгоряченные и потные, и, возможно, Джеанна жаловалась милому другу, что ей пришлось уступить постылому мужу, чтобы не возбуждать его подозрений…

Галерана обожгло неодолимое желание убийства. Он тщетно пытался совладать с собою, успокоиться, найти более разумные объяснения происходящему — и не мог найти ни одного.

У Джеанны не могло быть веских причин покидать надежный, безопасный Хейвуд, где ей было велено оставаться.

Возможно, она знала и о лучнике, выслеживавшем Галерана не один день, хладнокровно ждавшем удобного момента, чтобы убить его, скрыться незамеченным и получить заслуженную плату. А если Джеанна со дня на день ожидала известий о смерти мужа, неудивительно, что весть о его благополучном возвращении повергла ее в ужас и заставила бежать из дому.

Это объяснение похоже на правду, но все же Галеран не мог принять его полностью. Вся их совместная жизнь разрушала все придуманные доводы. К тому же непонятно, зачем Джеанна предупреждала его о грозящей опасности. Неужели то была искусная попытка отвести от себя подозрения?..

Ад и пламя, все вокруг потеряло смысл!

Всего несколько дней назад он мог поклясться, что Джеанна — та самая достойная женщина, которую он всегда знал, а согрешила она по неведению. Теперь же оставалось лишь гадать, не ослепили ли, его самого тоска и напрасные надежды.

Снова и снова он мысленно проживал отрезок времени с того мига, когда увидел ее в зале с ребенком на руках, до мгновения ее выхода из светлицы утром, когда сломалась кровать. Он искал в поведении Джеанны правды и понимания, но находил одно лишь смущение и неловкость.

Потом он ненадолго уснул и проснулся на рассвете, разбуженный птичьим хором, едва отдохнувший и продрогший от росы. На его кольчуге вперемежку с засохшей кровью выступили пятна ржавчины. Кутберту будет о чем сокрушаться..

Галеран встал, потянулся и пошел взглянуть на ворота Берстока, твердо решив покончить с глупостями. Как только ему станет ясно, что есть глупость.

Ларс, часовой, молча покачал головою: в его дежурство ничего примечательного не произошло. Но петухи уже пели вовсю, и где-то за стеной залаяла собака. Восходящее солнце озарило небо розово-золотым светом, народ из близлежащей деревушки потянулся по дороге к замку. Распахнулись огромные ворота, и оттуда показались два всадника.

Галеран настороженно вглядывался в их лица, но эти двое были незнакомы ему. Да и не похожи на Лоуика и Джеанну.

Солнце поднялось выше; в полях у реки закипела работа. Рауль подошел к Галерану и встал рядом. В животе у него урчало, как и у всех остальных. Пора бы и позавтракать. Оставаться на месте бессмысленно, разве только для того, чтобы умереть голодной смертью.

— Нy что ж, — промолвил Галеран, — спустимся к замку и поглядим что и как.

Они оседлали лошадей, вернулись на дорогу и, не разворачивая знамен, доехали до самых ворот.

Галеран ожидал, что стражники остановят их, но, к его удивлению, они лишь отсалютовали ему копьями и указали остриями на вход. Въезжая в ворота, Галеран запоздало усомнился, не заманивают ли их в новую ловушку, но даже в нынешнем обезумевшем мире он все-таки готов был поклясться, что Губерт, дядя Джеанны, не способен на низкий обман.

Галеран настороженно оглядывался, пытаясь учуять неладное, но вокруг мирно шумела обычная жизнь.

Внутри частокола стоял старый господский дом, вокруг лепились загоны для скота и лачуги ремесленников. Берсток больше походил на деревню, чем на замок. Проходившие мимо Галерана люди оживленно беседовали, дети играли в пыли, тут же копошились куры; женщины стирали белье в больших корытах.

Конюхи подбежали к Галерану и его товарищам, взяли из их рук поводья, — и почти тут же во двор вышел хозяин замка, Губерт Беретов. Отец Алины был невысок ростом, коренаст, в его глазах светился незаурядный ум; по всей округе ходили легенды о его небывалой силе и столь же небывалой честности.

Галеран вдруг совершенно успокоился — может быть, слишком даже внезапно. Как мог он подумать, что Губерт станет укрывать беглых любовников? Он принял бы Джеанну только в том случае, если Алине удалось бы убедить его, что ей грозит опасность. Губерт, однако, выглядел встревоженным.

— Плохо дело, Галеран, — нахмурившись, промолвил Губерт.

Галеран не мог не согласиться. Вот только о каком деле толкует Губерт?

— Все ли благополучно с Джеанной? — спросил он, ибо этот вопрос представлялся ему самым безобидным.

— Да, слава богу. Конечно, она напугана, но цела и невредима. Входи же. Ты завтракал?

— Нет.

— Тогда вы должны откушать у меня. Идемте. — И Губерт повел Галерана, Рауля и остальных к настежь открытым дверям крытого соломой дома. Такой дружеский прием озадачил Галерана.

Войдя в просторный сумрачный зал с перекрещивающимися на потолке темными балками и толстыми столбами, подпирающими потолок по углам, Галеран оглянулся в поисках жены, но ее видно не было.

Неужели Губерт солгал? Но Губерт Береток не лгал никогда. И тут Галерану пришло в голову, что Губерт и не говорил ему, что Джеанна здесь.

Не обыскивать же дом! К тому же и он, и остальные чуть не валились с ног от голода, а потому Галеран счел за благо не спешить, а сесть за стол и подкрепиться принесенными хлебом, мясом и элем.

Губерт сел рядом.

— Что ты намерен делать? — осведомился он, отхлебывая из кружки эль. — Дело очень щекотливое.

Галеран с аппетитом жевал колбасу.

— Верно. А ты что посоветуешь?

— Было бы неплохо избавиться от младенца.

— Ты полагаешь? — недоуменно протянул Галеран. Неужели Губерт советует ему убить ребенка Джеанны?

— О нем позаботятся, как полагается, а Джеанна, поверь, забудет о нем, как только понесет дитя от тебя.

— Я бы не сказал.

Губерт сжал губы и покачал головой в знак согласия.

— А если станет тосковать, то поделом ей! Если она согрешила, то какое право имеет теперь досаждать нам своими печалями? У нас их и без того много.

«У нас?» — молча изумился Галеран. Он не мог понять, о чем говорит Губерт, но делал вид, что понимает, куда клонит. Что же такое грозит Губерту, если только он не решил вместе с Галераном идти войной против Джеанны?

— Пойми, — продолжал между тем тот, — как только Джеанна произведет на свет еще одного ребенка — лучше бы сына, — никто уже не посмеет завладеть Хейвудом, кроме него.

— И это верно. Но, увы, мне известно: сыновья рождаются не так просто, и выживают не всегда.

— Что поминать прошлое! — махнул рукою Губерт — Порой женщине полезно ненадолго дать волю. А Джеанна, будем надеяться, получила хороший урок на будущее и теперь станет вести себя степенно, как подобает доброй женщине. И дети пойдут.

— Степенно, говоришь ты, — не сдержался Галеран. — А кто скакал сюда, не щадя коней, будто по пятам неслась вся адская свора?

Губерт хрипло рассмеялся.

— Хорошо сказано. Но что еще было делать? В открытую идти против Церкви?

— А что, быстрая езда — большой грех для женщины? — возразил Галеран, втайне надеясь, что припадок безудержной ярости не овладеет им вновь. Терпение подходило к концу, а он все еще не понимал, о чем речь.

— Кое-кто не согласился бы с тобою, — желчно заметил Губерт. — Но ты-то знаешь, о чем я. Фламбар разозлился, узнав, что Джеанна скрылась и забрала с собою Донату; а если ему к тому же станет известно, что я укрываю их в своем доме… Я не хотел бы вступать в раздор с Церковью.

Эти слова были как поворот ключа в неподатливом замке. Галеран поднял глаза от стола.

— Так архиепископу Дургамскому нужна Доната?

— Да. Разве ты не знал? Хотя не понимаю, как эти олухисобирались ходить за младенцем без женщин, без кормилицы…

— Галеран? — раздался голос Джеанны, и она сама появилась в дальнем конце зала, куда выходили двери нескольких покоев. — Хвала господу! Что ты успел предпринять?

Галеран встал из-за стола, подошел к жене и взял ее за руки, радуясь, что не пришлось встречать ее с невысказанными подозрениями.

— Ничего. Я прискакал прямо сюда.

— Но почему?

Хороший вопрос. Действительно, ему следовало бы остаться в Хейвуде и самому принять назойливых служителей Церкви; ведь и его жена, и ее ребенок находились в надежной укрытии. Если б он еще понимал, что происходит…

— Нам лучше поговорить наедине.

Губерт согласно кивнул, и Джеанна увела Галерана в комнату, из которой вышла. Комната была маленькая, но с большим, выходящим в сад окном, напоенная ароматами трав и залитая солнечным светом.

Алина сидела у окна с Донатой на руках. Завидев Галерана, она встала и хотела уйти, но он остановил ее.

— Дай ребенка мне.

Она молча смотрела на него из-под густых бровей и не двигалась с места.

— Ну же, Алина, — промолвила Джеанна.

Тогда Алина отдала ему девочку, предостерегающе взглянула на Джеанну и вышла, оставив их одних.

Галеран посмотрел в личико Донаты. На него таращились большие синие глаза, опушенные длинными светлыми ресницами; на верхней губке краснело пятнышко от сосания.

— Алина меня боится.

— Нет, не боится. Но мы все гадаем, когда и где ты дашь волю ярости.

## 9

Галеран посмотрел на жену.

— И ты тоже?

Она бессильно опустилась на скамью у окна, будто ноги вдруг отказались служить.

— Я почти хочу этого. Чтобы твоя ярость вырвалась наружу. Не могу поверить, что этого не случится… А ждать — такая мука.

Он не стал рассказывать, что уже дал волю ярости.

— Ну, так пусть ожидание станет тебе наказанием. Доната закряхтела, ротик беспокойно задвигался, ища грудь матери. Нет, кто бы ни был ее отец, ненавидеть нeвинное дитя Галеран не мог.

Девочка унаследовала тонкую, полупрозрачную кожу Джеанны; головку ее покрывал золотистый пух, и Галеран мог бы, если б захотел, убедить себя, что и цветом волос она тоже похожа на мать. К счастью, Лоуик и Джеанна оба были белокуры и светлокожи, так что Галерану не придется мучиться, узнавая в ребенке черты его родного отца.

Доната меж тем завертела головенкой и пронзительно вскрикнула. Галеран покачал ее, но она не унималась и ревела все громче. Напуганный и расстроенный, он воззрился на Джеанну. Пусть это не его родная дочь, но зачем же она столь открыто отвергает его?

— Она еще не наелась, — объяснила Джеанна. — Я как раз кормила ее, когда услышала твой голос в зале.

— Почему ты сразу не сказала?

Она не ответила. «Потому что я боялась», — прочел он в ее глазах, и у него защемило сердце. Знай Джеанна о припадке безудержного бешенства, поразившего его в лесу, она боялась бы еще сильней.

И правильно бы делала… Отдавая ей ребенка, Галеран почему-то вспомнил, как когда-то, глупым юнцом, хотел, чтобы Джеанна боялась его.

Теперь ему хотелось плакать.

Джеанна подняла подол туники; на нижней рубахе были сделаны разрезы, чтобы легче высвобождать грудь. Прижав к себе Донату, она вложила ей в ротик сосок. Девочка жадно сжала его беззубыми деснами и упоенно зачмокала.

В точности как ребенок Агнес, жены Эдрика. В точности как Галлот…

Но эту мысль Галеран прогнал.

— Ты можешь говорить, пока кормишь?

— Конечно.

Он поставил ногу на ларь, оперся локтем о колено.

— Когда приехали люди архиепископа?

— Вчера поутру. — Пережитый страх заставил ее снова побледнеть. — Я сразу заподозрила неладное и потому приказала стражникам встать у ворот и пустить в замок только троих монахов. Брат Фортред, казалось, был обескуражен, не застав тебя дома. — Джеанна искоса взглянула на мужа. — Видно, рассчитывал, что ты поддержишь его.

— И позволю ему забрать ребенка?

Она кивнула, поглаживая головку дочери.

— Джеанна, я взял меч во имя господа, отправился на войну на другой край света лишь затем, чтобы дать тебе дитя. И ты впрямь боишься, что я позволю кому-то вырвать дитя из твоих рук?

Она смотрела на него широко распахнутыми глазами, в которых дрожали непролившиеся слезы.

— Правда?..

— Чистая правда. — Галеран выпрямился. — Могла бы и обрадоваться.

— Я рада, очень рада. Но я так боюсь, Галеран.

Он принялся мерить комнату шагами, дабы скрыть тревогу.

— Из-за людей епископа? Так что там было, расскажи! Он видел, какие усилия делает над собою Джеанна, чтобы собраться с духом.

— Раймонд исповедовался епископу, и тот наложил на него покаяние за свершенный грех. Но покаяние заключается в том, чтобы самому растить зачатого в грехе ребенка, и вот они пришли, чтобы отнять ее у меня!

Галеран замер и лишь кивнул.

— Хитро, — выговорил он непослушными губами.

— Но не могла же я позволить им забрать малютку! Я не соглашалась, выискивая довод за доводом, а брат Фортред все говорил о грехе и вечной погибели и в конце концов пригрозил проклятием каждому, кто станет мне помогать. Я так боялась, что слуги отдадут ему девочку!

— Как тебе удалось бежать?

— Я притворилась послушной и пошла за Донатой, а сама послала человека за Уолтером Мэтлоком. Я… я даже не была уверена, поддержит ли он меня вопреки приказу епископа, тем более что ты не велел мне покидать замок, но, хвала Пресвятой Деве, он согласился помочь. Он в открытую выслал из ворот нескольких солдат, сказав Фортреду, что надобно найти и известить тебя; затем проводил меня с ребенком и Алину к потайной калитке и дальше, к самой дороге. Там ждали солдаты с оседланными лошадьми. Двое из них отдали нам своих лошадей, и все мы прискакали сюда. Но Фортред найдет нас и здесь, и теперь я ломаю голову, куда нам бежать. — Она умоляюще взглянула на него. — Галеран, никто не может противиться Церкви! Что нам делать?

— На нашем далеком севере найдется укромный уголок.

— Но у Фламбара власть не меньше, чем у короля, да и королевская власть в его руках… О, как я слаба! Почему я не решилась сделать это тогда!

Тысячи подозрений иглами вонзились в его мозг.

— О чем ты говоришь?

Он думал, Джеанна не ответит, но она заговорила почти шепотом, глядя мимо.

— Когда я поняла, что жду ребенка, то решила избавиться от него. Ведь понимала, какие затруднения будут сопровождать его появление на свет. Я… я даже приготовила травы. — Ее взор скользнул поверх головы Галерана и остановился на дочери. На светлые пушистые волосики упала слеза. — Но выпить отвар не смогла.

— Это был бы грех, — хрипло сказал Галеран. — Если к одному греху добавить еще один, к добру это не приведет.

— Подумай, как могло бы…

— То есть тогда тебе удалось бы скрыть от меня измену?

— Нет, — горячо возразила она. — Но мы могли бы не добавлять горечи к радости твоего возвращения. Я не стала бы скрывать от тебя мою глупость, о нет; но можно было бы избежать позора, и ребенок не связывал бы нам рук. Я рассказала бы тебе все. Ты знаешь, Галеран, я никогда не лгала тебе.

Ее слова смутили Галерана.

— Быть может, лучше бы было тебе солгать.

Джеанна осуждающе нахмурилась, и почему-то Галерану неудержимо захотелось рассмеяться над странными хитросплетениями и поворотами их отношений в эти несколько дней. Ребенок наконец насытился, заснул и выпустил грудь. Джеанна поправила одежду и подняла девочку, чтобы похлопать ее по спинке. Доната отрыгнула воздух и улыбнулась, будто ей снился хороший сон.

Если б ему обрести младенческую невинность…

Галеран протянул руки к ребенку.

— Дай я еще подержу ее.

Джеанна смотрела на него, слегка сдвинув брови, и в этот момент была немного похожа на свою кузину Алину.

— Джеанна, если ты допускаешь хоть в мыслях, что я могу причинить ей зло, то тяжко обидишь меня.

Она поспешно сунула ребенка ему в руки.

— Я ничего такого не думала! Просто она мокрая.

Теперь Галеран и сам заметил: пеленки были мокрые, и пахло от них совсем не цветами. Он грустно улыбнулся и вернул девочку Джеанне.

— Видишь, какой я неопытный отец. Нам пора перестать подозревать друг друга.

Изумленно взглянув на него, Джеанна отвечала:

— Мне это вовсе не трудно.

Расстелив чистую пеленку, она перепеленала дочку. Галеран завороженно наблюдал, как она разворачивала мокрые тряпки, как из них показалось детское тельце с крохотными, но на диво соразмерными ручками и ножками. Доната так и не проснулась и вскоре была завернута в сухое и туго, надежно запеленута. Потом Джеанна уложила ее в колыбель.

— Я часто думаю, — тихо молвила она, — почему все это случилось именно с нами. И особенно — с тобой.

— Если б господь послал нам дитя в первые годы нашего супружества, вся жизнь пошла бы иначе. Так что, верно, такова Его воля.

— Вот и нет, — резко возразила Джеанна, — в том, что случилось, повинны только мои своенравие и гордыня, и расплачиваться за это мне одной.

— Но не ребенком же? — сухо осведомился Галеран, присаживаясь у колыбели и не отрывая взгляда от крохотного создания.

Джеанна в отчаянии заломила руки.

— Если бы брат Фортред привез с собою кормилицу… Галеран, одного молока из чужой груди ребенку мало!

— Итак, если бы брат Фортред привез с собою кормилицу… что тогда? Ты отдала бы Донату?

Она отвернулась, закрыла лицо руками.

— Нет. Не отдала бы. Галеран, я стараюсь изо всех сил, но не могу стать кроткой и смиренной!

Галеран рассмеялся.

— А я и не хочу, чтобы ты стала такой. Но не лги себе, Джеанна. Если мы в самом деле не собираемся отдать Донату на растерзание попам, давай лучше подумаем вместе, как справиться с нашими бедами.

Девочка заворочалась, верно, потревоженная громким голосом матери. Галеран ногою покачал колыбель, и она опять мирно заснула.

Обернувшись к нему, Джеанна смотрела на него широко раскрытыми глазами, как на невиданную диковину.

— Как можешь ты вот так принимать ее? Как можешь принимать все случившееся?

Он встретил ее взгляд.

— Что мне остается? Или хочешь, чтобы тебя высекли, заперли в монастырь, сожгли на костре? Чтобы я своими руками задушил твое дитя? — Он осекся, убоявшись жестоких слов. — Не надо, Джеанна, не отталкивай меня. Давай начнем с самого простого. Был ли Лоуик с монахами?

— Нет, — заметно побледнев, отвечала она. — Разве ты вовсе не говорил с Фортредом?

— Нет.

— Он уже уехал?

— Не знаю. Я вообще не был в Хейвуде. Узнал, что ты едешь сюда, и поехал следом.

Джеанна посмотрела на него так, будто видела впервые.

— Почему ты весь в крови?

Сейчас ложь была неуместна.

— Меня пытались убить.

Джеанна, как подрубленная, рухнула на скамью.

— Что?

— Вчера вечером, на дороге между Хейвудом и Берстоком, как раз в то время, когда ты уходила от погони — от меня.

— Как?!

У Галерана точно гора свалилась с плеч. Джеанна очень умна, но даже она не смогла бы изобразить столь глубокого изумления.

— Ты хочешь сказать, что те всадники, которых мы видели, были вы? — спросила она. — А мы думали, это люди архиепископа!

— Жаль, что среди вас не было человека с острым зрением Рауля.

— Нет, все равно. Нам некогда было останавливаться и разбираться. Но ты говорил, тебя пытались убить?..

Галеран продолжал качать колыбель; почему-то это успокаивало его.

— В лесу у дороги сидел некто с двумя самострелами и твердым намерением убить меня.

Она снова побледнела, заметно побледнела.

— Иисусе сладчайший! И где он теперь?

— Под землей.

— Слава богу! — Но тут она помрачнела. — Все же лучше было бы взять его живым и допросить.

— Я плохо понимал, что делаю. Но, если б мы узнали, кто за этим стоит, бог весть куда это завело бы нас.

— Раймонд? — прошептала она.

— Кто еще мог бы желать моей смерти?

— Да поможет нам Пречистая Дева! Поверить не могу! Ведь он не злой человек. — На лице Галерана, видимо, ясно отобразилось, что он думает, ибо Джеанна поспешила добавить:

— Он не дурной человек, Галеран, и ты должен это знать.

— Джеанна, он пытался убить меня.

Она закрыла глаза, вздохнула.

— Несчастный… Впрочем, разумеется, и он не святой. — Она снова взглянула на мужа. — Там был только один человек? На тебе столько крови…

— В жилах одного человека много крови.

Перед глазами Галерана вспыхнуло внезапное видение: залитая кровью улица Иерусалима. Он невольно содрогнулся, а потом увидел красное пятно на белом детском одеяльце.

Сердце замерло у него в груди, но миг спустя он понял, что сам измазал одеяльце, когда держал Донату на руках. Вся кольчуга была в крови; должно быть, от него сейчас воняет мертвечиной.

— Джеанна, я дал волю ярости. Я не просто убил того человека; я изрубил его в мелкие куски. Будь осторожна со мною, прошу тебя.


Сидя у стола в зале, Рауль увидел, как Алина вышла из комнаты, закрыла за собою дверь, да так и осталась стоять у нее. Лица Алины он видеть не мог, но весь ее вид изучал тревогу. Ее небольшое, крепко сбитое, округлое тело смотрелось очень аппетитно.

Раулю подумалось, что и в постели она была бы восхитительна…

Как странно думать так о маленькой монашке.

Он неслышно подошел к ней.

— Леди Алина, что вас так взволновало?

Она резко обернулась.

— То, что совершается сейчас, может взволновать любого, кто способен чуть отвлечься от ублажения плоти. — Тут ее взгляд скользнул вниз, к его чреслам, и она покраснела.

Рауль все больше уверялся в том, что леди Алина напрасно полагает умерщвление плоти своим призванием.

— Неужели? Тогда не соблаговолили бы вы присесть со мною на эту скамью и растолковать мне, что происходит?

Она отпрянула.

— Сэр, вы дурачите меня! Сами отлично знаете, что происходит!

Она хотела пройти мимо, но он поймал ее запястье, и по тому, как она замерла и еще сильнее покраснела, понял, что до нее редко дотрагивалась рука мужчины. Это заинтриговало его. Алина пыталась вырвать руку, но он держал достаточно крепко.

— Эй, полегче!

— Леди Алина, я не знаю, что происходит, но, думается мне, должен бы знать.

Она испытующе посмотрела на него.

— И почему же вы не в курсе?

— Три дня мы скитались по обширным землям Галерана, не имея никаких новостей; а лишь только собрались вернуться в Хенвуд, как узнали, что леди Джеанна здесь, и поскакали следом. Верно, ваш батюшка рассказал Галерану много интересного, но они говорили слишком тихо, и я пребываю в полном неведении. Пожалейте меня.

Выждав миг, он отпустил руку Алины. Она прижала руку к груди и принялась растирать запястье, хоть он и не сделал ей больно.

— Ну что ж. — Она подошла к скамье таким твердым, торопливым шагом, что Раулю отчего-то неудержимо захотелось зацеловать ее до беспамятства.

Помотав головой, он сел немного поодаль от нее, ибо, дожив до зрелых двадцати восьми лет, не имел привычки соблазнять девицу в родительском доме.

— Итак, — заговорил он, — что заставило леди Джеанну бежать из дома?

Хорошенькое личико Алины посерьезнело.

— Раймонд Лоуик, да поразит его господь в известные места, повел новую игру. Он, как добрый христианин, исповедовался епископу и принял назначенное покаяние. Видя, к каким последствиям привела его необузданная похоть — как вы понимаете, я почти слово в слово повторяю за медоточивым братом Фортредом, — Раймонд готов искупить свой грех, приняв на себя бремя забот о злосчастном плоде преступной связи.

Рауль прислонился спиною к стене и тихо присвистнул.

— Умно. Как вы считаете, он сам это придумал?

— Не знаю. Он не так уж глуп, но, думаю, сам бы он избрал более прямой путь. Быть может, архиепископ… Хотя ума не приложу, к чему все это епископу Фламбару.

— Ах, да, Галеран упоминал о некоем архиепископе Фламбаре. Церковь имеет пристрастие прибирать людей к рукам, а отец Галерана, как мне кажется, для архиепископа — что заноза в мягком месте… Скажите, что за птица этот Фламбар?

При светло-русых, почти как у Джеанны, волосах брови у Алины были темные, густые и широкие; они придавали ее лицу строгое, почти суровое выражение, а сейчас, когда она хмурилась, имели прямо-таки угрожающий вид.

— Никто не знает, откуда он родом; но он верно служил Вильгельму Завоевателю, а теперь, при Вильгельме Рыжем, стал едва ли не самым главным после короля. Лучше всего он умеет выжимать из Англии деньги для короля, да и себя не обижает. Его имя давно стало проклятием и для мирян, и для священников, ибо он не щадит ни тех, ни других.

Раулю хотелось разгладить пальцами эти нахмуренные брови, но он решил оставить желание при себе.

— Значит, он до сих пор жив, потому что находится под защитой короля?

— Да, хотя ходят слухи, что в прошлом году какие-то люди схватили его и хотели убить. К несчастью, тогда ему удалось бежать, и с тех пор он не появляется без надежной охраны. — Она сердито посмотрела на Рауля, будто он во всем виноват. — Очень, очень жаль, что Фламбару повезло.

— В самом деле. Скажите, а если бы брат Фортред все же забрал ребенка с собою, поехала бы с ним леди Джеанна?

— Пришлось бы, ведь с ними не было кормилицы!

Рауль кивнул.

— Очень умно.

Глаза Алины расширились.

— Вы полагаете, им нужна не Доната, а Джеанна?

— Сильно сомневаюсь, чтобы пожилому прелату и молодому лорду был зачем-то нужен шестинедельный младенец.

Лицо Алины разгладилось, но тревога не ушла.

— Господи Иисусе, все это пугает меня. — Но прежде чем Рауль успел сказать хоть слово утешения, она опять нахмурилась, и на сей раз в его адрес. — Сэр, вы весь в крови; от вас, как бы это сказать помягче, разит убийством. С кем и почему вы дрались?

Рауль опустил взор и увидел, что его одежда и кольчуга побурели от крови. Вот к чему приводит возня с отрезанными головами.

— Пока еще ни с кем, но вы совершенно правы, вид у меня мерзкий. Полагаю, надо снять доспехи и отдать их почистить. У меня нет никакого желания оскорблять ваш нос, леди Алина.

— Да, это непременно надо сделать. Но больше всего крови на штанах.

Благие намерения могут завести праведную душу очень далеко.

— Значит, и штаны следует отдать в стирку. Но кровь, вероятно, просочилась и испачкала тело; я чувствую, что одежда прилипла к коже. Боюсь, драгоценная леди, я должен вымыться, чтобы быть достойным вашего общества. Вы поможете мне?

Алина поняла, какую западню ей приготовили, но было уж поздно.

— О, нет! — вырвалось у нее, она вспыхнула, зарделась, носкоро опомнилась. — Конечно. Идемте, я провожу вас — здесь у нас есть особая комната для купания.

Заинтригованный, Слегка возбужденный, Рауль проследовал за Алиной к двери в дальнем углу зала. За дверью оказалась маленькая комната, посреди которой стояло огромное деревянное корыто. На полу он увидел несколько жаровен, но они, по летнему времени, не были зажжены. Тепло исходило от горящего в углу очага. Над огнем висели наготове два больших котла с горячей водой.

— Отлично придумано, — заметил он.

Алина, склонясь над открытым сундуком, вынимала оттуда чистые холстины. Взгляд Рауля притягивала ее чудесная, широкая попка, обтянутая ярко-красной туникой. Трудно представить Алину в монашеском одеянии. Интересно, почему?

Пожалуй, всем было бы спокойнее жить, будь она Христовой невестой.

— В этом преимущество старых замков, — говорила Алина. — Когда строят из дерева, легко сделать лишнюю маленькую комнату. — Она выпрямилась, повернулась к Раулю. Самообладание уже вернулось к ней. — Хотя, конечно, несмотря на частокол, такой замок неспособен выдержать долгую осаду.

— И потому был взят вашими предками-норманнами?

— Вовсе нет. — Она отвела пушистые локоны от разгоряченных щек. — После битвы при Гастингсе моя бабка овдовела, и ее вторично выдали замуж за моего деда. Они жили счастливо и мирно, и никто никогда не пытался завоевать Берсток.

— Благословенное место, — поддакнул Рауль. — Леди Алина, не могли бы вы послать за кем-нибудь, чтобы помочь мне снять доспехи?

Алина снова вспыхнула — на сей раз устыдившись собственной рассеянности, и Рауль подумал, что ей идет краснеть. А заставить ее зардеться так легко…

Она открыла дверь, принялась покрикивать на слуг. В мгновение ока прибежали слуги, сняли с Рауля кольчугу, отнесли ее чистить; затем вылили воду из котлов в корыто и, схватив ведра, принесли еще воды; женщины вносили в комнату кувшины, мешочки с травами, сосуд с маслом…

Рауль с интересом наблюдал за приготовлениями.

— Вы должны стать монашкой, леди Алина?

— Таково мое намерение.

— Тогда, быть может, прислуживать мужчине во время мытья противно вашим правилам?

Алина молча смотрела на него, и в ее глазах он читал искушение сказать «да», но она совладала с собою и покачала головой.

— Нет. Это всего лишь любезность, и греха здесь нет.

— Но ведь у вас есть золовка, и она обычно распоряжается по хозяйству?

— Да, Катрин. Она сейчас уехала по делам в обитель Святой Paдегунды.

Услышав это, Рауль решил, что сделал все возможное. Просить о помощи Джеанну в данных обстоятельствах неуместно, a обратиться к кому-либо ниже родом значило оскорбить Алину, которая уже невозмутимо закатывала выше локтя рукава верхней одежды.

Вероятно терзавшие ее сомнения улеглись.

Вероятно, — и это было даже обидно — она заранее убеждена, что он дурно воспитан и позволит себе какую-нибудь непристойную выходку. Он нагнулся, чтобы разуться, полный решимости показать Алине, что и ему ведомы правила приличия.

В душе он раскаивался, что в свою первую ночь в Хейвуде воспользовался уступчивостью Эллы. Но ведь тогда он не мог знать, что в Хейвуде есть женщина, чье мнение будет ему небезразлично, и женщина эта — скромная, исключительно добродетельная, аппетитно кругленькая будущая монашка.

Рауль сдержал улыбку, дивясь, почему его так занимает Алина. Потому, быть может, что в ней столько противоречий?

Своей бодрой деловитостью Алина напоминала Раулю мать, легко справлявшуюся с огромным хозяйством, крепко державшую в руках большой шумный дом и успевавшую делать сотню дел одновременно. Но.Алина очень молода и так стеснялась мужчин… В Хейвуде она всерьез нарушила законы гостеприимства, отказавшись помочь гостю при купании.

Раулю было бы лестно думать, что он один имеет на Алину такое влияние, но он слышал, что и других мужчин, в особенности молодых, она смущается точно так же. Для единственной сестры пятерых братьев это было несколько странно. Все вокруг полагали, что подобная щепетильность объясняется призванием девушки к монашеской жизни, но Рауль в этом уверен не был.

Ему трудно было вообразить Алину из Берстока монашкою. Властная мать-игуменья, управляющая большой женской или мужской общиной и обширными владениями, — да, пожалуй. Но для того, чтобы сделаться игуменьей, вначале надо стать простой монашкой и пройти долгий путь послушания и умерщвления плоти.

Размышляя, он раздевался, с трудом отдирая от тела прилипшую, заскорузлую от крови одежду.

Алина, осторожно доливавшая холодную воду к горячей, взглянула на него с опаской.

— Сэр, вы не ранены? Прошу прощения, мне следовало спросить вас раньше.

Рауль с удовольствием заметил, что смущение на ее лице сменилось искренней тревогой.

— Это не моя кровь.

— Чья же? Галерана? — испуганно ахнула Алина.

— Нет. Того, кто встретился нам на пути.

Стянув через голову рубаху, он остался в одном белье и выжидательно посмотрел на нее.

Алина скромно потупилась и отошла от корыта. Разумеется, даме не подобает открыто разглядывать полуобнаженного мужчину, но ее стремление избежать любого случайного взгляда было почти нарочитым. А ведь в свое время ей должно быть, часто приходилось видеть мужское тело.

Да, надо признать, что в монастыре среди монахинь Алина будет на своем месте. Слуги продолжали бегать взад-вперед с ведрами, наливали воду в котлы, раздували огонь в очаге, приносили новые кувшины с водой для обливания. Среди такой суматохи Раулю даже не хотелось дурачиться. Он разделся донага и сел в корыто, чуть коротковатое для его длинных ног. Вода оказалась в меру горячей и благоухала травами. На поверхности плавала тонкая пленка масла для смягчения кожи.

Алина хорошо знала обязанности хозяйки, хотя могла бы и уклониться от их исполнения.

Она осторожно обернулась к Раулю — сначала глазами, затем головою, затем, убедившись, что вода скрывает все, что следует скрывать, — всем туловищем и наконец обрела обычную подвижность. Вооружившись мочалом и горшочком щелока, она принялась тереть ему спину. Рауль взял вторую мочалку, намылил ее и стал мыть ноги, грудь и плечи. Это не противоречило обычаю: гость сам мыл те части тела, до которых мог достать рукой.

Раулю было приятно, что Алина трудится над его спиною, но больше ему хотелось видеть ее перед собой.

— Итак, вы еще не раздумали идти в монахини, леди Алина?

— Нет, конечно.

— А какие правила вы должны соблюдать, находясь вне стен обители?

— Никаких. Я ведь не послушница.

Любопытно.

— Отчего же?

— Я как раз собиралась принять обет, но тут уехал Галеран, и я отправилась в Хейвуд, чтобы побыть рядом с Джеанной.

—Вы скучаете по монастырю?

— Разумеется, — без особой уверенности ответила Алина.

Рауль скривил губы.

— Должно быть, смирять себя изо дня в день очень трудно? — Алина молчала, и он продолжал: — Особенно когда отдаются глупые приказы. На войне мы тоже с этим сталкивались.

Ее рука остановилась.

— Но все же вы исполняли их?

— Как правило, да. На этом держится армия, да, полагаю, и религиозные общины тоже. И все-таки, почему вы хотите стать монахиней?

— Почему бы нет? — Ее рука снова задвигалась по спине Рауля. — Например, чтобы жить духовной жизнью.

— А некоторые полагают, что такая жизнь бесплодна.

— Так могут полагать лишь те, для кого главное — блуд. — Алина выпрямилась и бросила мочалку на пол. — Вы готовы ополоснуться?

— Сейчас. — Рауль неторопливо мыл ноги, радуясь, что она теперь стоит прямо перед ним, разгоряченная, с pyмянцем на щеках, с влажными от пара прядками волос. Мокрая одежда соблазнительно облегала ее тело. Он почувствовал, как его плоть откликается на соблазн, и счел за лучшее еще посидеть в воде, дабы совладать с собою.

Служанка, что принесла сухие холстины для вытирания, искоса посмотрела на него и подмигнула. Еще одна Элла, и довольно аппетитная; но Рауль пренебрег ее молчаливым призывом и равнодушно откинулся на край корыта.

— Каким же плодотворным трудом вы намерены заняться после принятия пострига, леди Алина?

— Разумеется, я буду молиться, — осторожно отвечала она, — и заботиться об обездоленных… И еще — работать со счетами.

По тому, как загорелись ее глаза, Рауль понял, каково ее истинное призвание.

— Но для жены тоже неплохо бы уметь считать?

Губы Алины сложились в недобрую улыбку.

— Какой же мужчина станет посвящать жену во все свои дела? Уж конечно, не из нашего сословия. Я знаю, что лишь купцы иногда позволяют это женам.

— Тогда, верно, вам следует выйти за купца? — предложил Рауль. Он поддерживал беседу только ради того, чтобы ненадолго удержать Алину перед собою, и отчасти, чтобы немного приручить девушку.

— Я охотно пошла бы за купца, но отец ни за что не позволит.

— Так вы не против замужества?

Эти слова опять вогнали ее в краску.

— Сэр Рауль, не пора ли вам ополоснуться? Вода стынет.

— Еще чуть-чуть, прошу вас. Так приятно нежиться в тепле. Итак, скоро вы возвращаетесь в монастырь? Ведь Галеран уже здесь.

Она отвела взор.

— Как только все устроится.

— Но разве вы можете этому помочь? Полагаю, нет?

Алина взглянула на него в упор, спокойно и бесстрашно.

— А вы зачем здесь, Рауль де Журэ?

— Не бросать же друга.

— Вот и я рядом с кузиной.

— Вот как. — Он встал, умышленно не предупредив ее. — Теперь, пожалуй, я готов.

Алина не знала, куда деть глаза, румянец пятнами выступил на ее щеках, но она все же принесла кувшин с чистой водой и, отвернувшись, подала Раулю, чтобы он окатился сам. Затем подняла перед собою согретую ткань, и он шагнул из корыта на пол.

Сейчас они были одни, и он не мог противиться искушению. Закутавшись в холстину, он нежно провел пальцем по горячей раскрасневшейся щеке девушки.

— Благодарю вас.

Она обернулась к нему. Глаза, и так большие, казались огромными.

— Я только исполнила долг…

— И исполнили его хорошо, хотя, знаю, вам это было нелегко. Надеюсь, я не обидел вас?

— Нет, что вы…

— Я рад.

Любопытно, долго ли еще он сможет удерживать ее своими чарами.

— Должно быть, я кажусь вам слишком большим. Ваш отец невысок.

Ее взгляд остановился на его широкой груди; невеличке Алине проще было смотреть вперед, чем вверх. Это спасло ее: она точно стряхнула оцепенение и принялась торопливо собирать раскиданные по полу вещи.

— Мужчина есть мужчина, большой или маленький — неважно.

— Увы. А я так горжусь своими внушительными размерами…

Она резко обернулась и воззрилась на него. Значит, малышка Алина была не так уж наивна.

— Вообще-то, — вкрадчиво продолжал он, вытирая ноги, — воину лучше быть большим и сильным.

Алина опять зачарованно смотрела на его тело, как кpолик смотрит на собаку, что вот-вот загрызет его, и Payлю вдруг стало совестно.

— Леди Алина, смею ли я просить вас еще об одном одолжении? В седельной сумке у меня есть одежда, которая несколько чище той, что я снял…

— Да, конечно. — И она выбежала из комнаты с peзвостью кролика, счастливо спасшегося от уже настигавших его острых клыков.

Сбросив на пол свое целомудренное одеяние, Рауль подошел к окну. Со двора доносился какой-то шум. Он стоял и думал, что только совершенный вертопрах мог так дразнить даму, особенно такую юную и готовящуюся стать Христовой невестой. Правда, в последнем он сомневался, и все же…

За окном послышался стук копыт, но Рауль не мог видеть двора, а потому продолжал лениво размышлять, что сказала бы Алина, узнав, что его семья не чужда торговых дел…

Но тут она ворвалась в комнату.

— Фортред приехал!

И беспомощно воззрилась на его неприкрытую наготу.

Рауль не мог дотянуться до своего покрывала, но вовсе не собирался прикрываться ладошками, как нервный юнец.

Алина застыла на пороге, приоткрыв рот, изучая его тело дюйм за дюймом, точно читала захватывающую книгу Тело Рауля начинало отвечать на ее пристальный взгляд.

Рауль подошел к девушке, взял ее за плечи, повернул к себе спиною и подтолкнул к двери.

— Тогда мне нужно во что-то одеться. Галеран знает?

— Отец пошел сказать ему… им. Что нам теперь делать?

— Если вы не принесете мне одежду, я вынужден буду выйти в зал нагишом, что вызовет некоторое замешательство.

Он снова легонько подтолкнул Алину к двери, и она выбежала с нервным смешком.


Галеран выслушал подробный рассказ Джеанны о ее встрече с братом Фортредом, и они принялись думать, как теперь действовать. Но, увы, ни одно из великого множества решений не годилось. Нельзя было смертельно оскорбить Церковь в лице ее смиренного служителя Ранульфа Фламбара.

Галерану некогда было снять доспехи, некогда было даже умыться, и, когда Губерт пришел сказать, что брат Фортред уже приехал, ему ничего не оставалось, как выйти в зал, сознавая, что он грязен, нечесан и от него пахнет кровью.

Хотя, пожалуй, это было к лучшему.

Губерт опасливо посмотрел на Галерана.

— Галеран, мне очень не хотелось бы, чтобы в моем доме был обижен служитель Христа.

Галеран не считал, что архиепископ Фламбар заслуживает такого титула, но ему известна была набожность Губерта.

— До этого не дойдет, с божией помощью, — ответил он, подошел к высоким дверям и увидел, как во двор въезжают на мулах трое монахов с выбритыми макушками и следом за ними — пятеро внушительного вида стражников.

Галеран с сожалением подумал, что Губерту следовало бы проявить осторожность и, по примеру Джеанны, не впускать в замок солдат, но, увы, хозяин Берстока питал слишком большое уважение к слугам бога.

Все монахи были в простых, грубых рясах, но у Галерана не было сомнений, что по крайней мере один из них — человек не простой. Он явно знал себе цену, и его гладкое лицо свидетельствовало о бесспорном уме.

Разумеется, это и был брат Фортред.

Губерт шагнул к нему.

— Приветствую, брат. Добро пожаловать в Берсток.

— Мир дому сему, лорд Губерт, — спешившись, ответствовал монах. — Мы приехали из Хейвуда вслед за леди Джеанной, которую, несомненно, привел сюда родственный долг. У нас к ней дело. Нас послал архиепископ. Галеран вышел вперед.

— Значит, у вас дело ко мне, преподобный брат. Я Галеран из Хейвуда.

Монах еле заметно повел бровью, но Галеран понял, что удивил его, а это могло быть полезным.

— Рад видеть вас, милорд. Я брат Фортред, посланник архиепископа. Вот мои товарищи, брат Эйден и брат Нильс. Позвольте мне от имени архиепископа Фламбара поздравить вас с окончанием вашего благословенного похода в Святую Землю и с благополучным возвращением.

— Я признателен его преосвященству за добрые слова. Из Иерусалима я привез с собою несколько реликвий. При возможности вы обязательно должны посетить меня в Хейвуде, и я подарю вам одну из них для архиепископа.

Это был явный подкуп, но монах лишь с достоинством кивнул.

— Заверяю вас, милорд, его преосвященство будет вам благодарен. При возможности непременно заедем.

— Конечно, Галеран, конечно, — с видимым облегчением поддакнул Губерт и ввел гостей в зал, где Галеран тут же заметил Алину, старательно расставлявшую на столе блюда со сладкими печеньями и кувшины с вином, а помогал ей — в том не могло быть сомнений — Рауль.

Джеанны в зале не было, как они и договорились. Проходя мимо Рауля — благоухающего Рауля в относительно чистой одежде, — Галеран шепнул:

— Как это тебе удается всякий раз помыться раньше меня?

— Обаяние, больше ничего. Что ты намерен предпринять? Мне надеть доспехи?

— Не можем же мы поднять оружие против архиепископа. Посмотрим, чего могу добиться я моим обаянием.

Галеран подошел к брату Фортреду, который, сидя на скамье, потягивал вино. Оба его приспешника неловко топтались рядом. Один из них держал наготове восковую табличку, дабы вести хронику событий.

— Итак, — промолвил Галеран, присев рядом, — что привело вас в эти края, преподобный брат? Я, как вам известно, только что вернулся в Англию, но если в мое отсутствие не уплачивались налоги или если, упаси боже, кто-нибудь из моих людей как-нибудь оскорбил святую Церковь, вы можете быть уверены, я разберусь с этим.

На впалых щеках монаха выступил легкий румянец; он явно не знал, что сказать, но вскоре овладел собой.

— Увы, милорд, это и случилось. До епископа дошли вести о прискорбном разладе в вашем доме. Подобные происшествия могут иметь самые нежелательные последствия, и вот мы приехали расследовать это дело.

— Понимаю. И что же вам удалось выяснить?

Монах суетливо обвел взглядом полный народа зал.

— Милорд, быть может, нам лучше побеседовать наедине…

— Отнюдь, — любезно улыбнулся Галеран. — Для простых людей полезно и поучительно видеть, как улаживаются подобные дела.

Брат Эйден с испуганным видом торопливо записывал.

Фортред отставил кубок и сел прямее.

— Значит ли это, милорд, что сведения архиепископа неверны? Говоря откровенно, ему стало известно, что жена ваша предалась блуду и родила ублюдка.

— Спасибо за откровенность, — холодно промолвил Галеран. — Это правда, жена моя родила ребенка, отцом коего являюсь не я. Но я не советовал бы никому — будь он даже посланником самого папы — называть ее блудницей.

Фортред побледнел, а Эйден выронил стило.

— В самом деле, милорд, — выдавил Фортред, — возможно, здесь мы… но все же, — с достоинством договорил он, — леди Джеанна, бесспорно, согрешила!

— А мы с вами разве без греха? Она прощена.

В толпе послышался тихий, но хорошо слышный ропот.

— Кем же? Богом? — осведомился Фортред.

— Об этом спросите у Него. Она получила прощение от меня.

— Воистину, милорд, это благородно.

Галеран спокойно встретил подозрительный взгляд монаха.

— Брат Фортред, я лишь недавно ступал по той земле, которой касалась стопа господа нашего. Разве не учил Он, что только те, на ком нет греха, могут бросить свой камень? А ведь речь, если не ошибаюсь, шла именно о женщине, застигнутой за прелюбодеянием.

— Воистину так, милорд. Но в наше смутное время нам приходится мыслить более приземленно…

Галеран возвел взор к закопченным балкам.

— Почему мне кажется, что Христос не согласился бы с вами?

— Милорд, теперь не время для досужих бесед! Архиепископ Фламбар обеспокоен тем, что вы можете сделать свой неудачный брак предлогом для проявлений жестокости.

Галеран посмотрел на Фортреда.

— Вы можете уверить его преосвященство в том, что я так не поступлю, — по крайней мере, если моя жена больше не согрешит.

— Более того, — продолжал Фортред, видимо, начиная наконец приготовленную заранее речь, — он чувствует, что постоянное присутствие очевидного доказательства ее падения может истощить терпение даже самого терпеливого мужа…

— Но, с божьей помощью, не нарушит его.

Фортред встал со скамьи.

— Милорд, мне поручено принять на себя хлопоты о незаконнорожденном ребенке и доставить его в Йорк, где о нем будут надлежащим образом заботиться до окончательного устройства дела.

— О каком деле говорите вы, брат Фортред?

— Чей это ребенок?

Тогда Галеран тоже встал, втайне радуясь, что на нем до сих пор залитые чужой кровью доспехи.

— Кто, кроме матери, может заявить права на это дитя?

Фортред невольно отступил.

— Отец, разумеется.

— Кто он?

— Как, вы не знаете? — В этот миг брат Фортред был похож на человека, который бодро шел по твердой дороге и вдруг провалился в трясину.

— Скажите же мне.

Монах оглянулся на своих товарищей, взыскуя совета, но те лишь глупо ухмылялись. Тогда он, сузив глаза, обратился к Галерану.

— Милорд, сэр Раймонд Лоуик сознался на исповеди, что является отцом этого ребенка. Он раскаивается в своем грехе, но заявляет, что и он, и леди Джеанна считали вас погибшим в то время, когда произошло зачатие. Он приветствует ваше благополучное возвращение и искренне сожалеет о содеянном. Во искупление — понимая, сколь неуместно присутствие его дочери в вашем доме, — он готов принять на себя бремя забот о ребенке.

Прежде чем ответить, Галеран помолчал, а затем заметил:

— Мне представляется, что он должен был бы понести более суровое наказание.

— Да. Господин мой архиепископ наложил на него виру в двадцать шиллингов и присудил ежедневно молить бога об искуплении греха.

Галеран кивнул.

— Моя жена тоже ревностно молит бога, дабы Он ниспослал ей прощение, но, думается мне, она должна заплатить и виру. Милорд Губерт, нельзя ли одолжить у вас денег?

— Отчего же нет, — отвечал тот, с тревогой глядя на Галерана, и тотчас послал слугу за кошельком.

Галеран снова обернулся к Фортреду.

— Что до младенца, то мы настаиваем, чтобы бремя забот по его воспитанию было возложено на наши плечи.

Монах побледнел, но западня, перед которой он оказался, была неизбежна.

— Но, милорд, это значило бы обременить вас, тогда как вы ни в чем не повинны.

— Разве? Не я ли оставил мою жену без присмотра и наставления на долгие месяцы? Даже святейший папа Урбан, призывая к крестовому походу, сомневался, должны ли в нем участвовать те, кто имеет жен. Велика мудрость божия.

— Но, если и был на вас грех, милорд Галеран, участие в святом походе искупает все!

— Тогда я уверен: Отец наш небесный дарует мне силу, дабы я вытерпел присутствие этого маленького неудобства в моем доме.

Щеки брата Фортреда покрылись красными пятнами.

— Милорд, архиепископ настаивает, чтобы ребенок находился под его опекой до окончательного разрешения этого дела!

Галеран положил руку на эфес меча.

— Брат Фортред, младенца нельзя разлучить с матерью, ибо он еще не отнят от груди.

— Но можно найти кормилицу…

— Я не верю, чтобы можно было вскармливать высокорожденное дитя молоком простолюдинки.

— В таком случае…

— И, кроме того, я не допущу, чтобы жена моя отправилась в Дургам вместе со своей дочерью. Я только что вернулся из далекого похода и желаю обрести то, что положено мне по праву супруга.

Тонкие губы брата Фортреда искривились в улыбке, весьма напоминающей злобный оскал, но доводы его, как видно, были исчерпаны.

Галеран воспользовался этим, чтобы призвать Джеанну. В мгновение ока она уже стояла подле него, склонив голову, являя собою образец женской покорности.

— Вы посылали за мною, господин?

— Да, жена. Оказывается, Раймонд Лоуик исповедовался в своем грехе архиепископу Дургамскому и был прощен. Он заплатил в церковную казну двадцать шиллингов и обещал принять на себя все хлопоты по воспитанию маленькой Донаты. Мне кажется, будет справедливо, если ты заплатишь ту же цену.

Услышав о том, что растить Донату будет Раймонд, Джеанна сначала вспыхнула, потом побледнела от ужаса, но затем до нее дошел смысл последующих слов мужа; ее глаза расширились, и Галеран понял, что она борется с неудержимым приступом смеха.

Ему и самому пришлось крепче сжать губы.

Прибежал слуга Губерта с кошельком. Он подошел было к своему господину, но тот указал ему на Галерана. Галеpaн взял кошелек и бросил его прямо в руки Джеанне.

Глубоко вздохнув, она преклонила колени перед монахом.

— Брат Фортред, архиепископ мудр и милосерден. Я охотно отдаю эти деньги на его святые нужды и лишь прошу и вас, и его не забывать меня в ваших молитвах к всемогущему и милостивому Отцу нашему, дабы ниспослал Он мне прощение.

Лишь только кошелек с деньгами оказался в руках остолбеневшего монаха, Галеран с изысканной учтивостью помог Джеанне подняться с колен.

— Я также благодарю архиепископа за то, что он примирил меня с Раймондом Лоуиком, столь постыдно воспользовавшимся моим отсутствием, и обещаю не поднимать руки на Лоуика, если только он не оскорбит меня вторично. Можем ли мы на этом считать дело улаженным, брат Фортред?

— Сомневаюсь, — буркнул монах, выходя из зала в сопровождении обоих своих спутников. Брат Эйден замешкался, собирая таблички, и испуганно улыбнулся Галерану. Во дворе монахи взобрались на мулов и потрусили к воротам под надежной защитой вооруженных стражников.

— Галеран, — шепнула Джеанна, — как ты это сделал? — И посмотрела на него взглядом, исполненным такого благоговейного восхищения, какого он, пожалуй, не удостаивался ни разу в жизни ни от кого, а тем более от нее. Он улыбнулся, чувствуя себя так, будто убил семиглавого дракона.

— Одним обаянием. Я хотел бы еще раз употребить мое обаяние, чтобы мне помогли вымыться и достали чистую одежду. Однако думаю, нам следует торопиться в Хейвуд, пока не грянул новый гром.

## 10

Помня о лучнике, Галеран был рад, что в Хейвуд их с Джеанной сопровождает целый вооруженный отряд. Случись тому первому дротику ударить xoть на палец ниже, и сейчас его не волновало бы уже ничто земное.

Он не боялся самой смерти; более того, смерть была бы для него даже желанна. Но что станется с покинутой им, беззащитной Джеанной… Поэтому он не пренебрег ни капюшоном кольчуги, ни шлемом, ни щитом и на всякий случай старался держаться в стороне от Джеанны и ребенка, дабы не подвергать их опасности.

Так кто же послал лучника? Если убийца выслеживал их много дней, то ему должны были представиться десятки случаев убить Галерана. Скорее он появился одновременно с Фортредом, выполняя один замысел.

Замысел Фламбара.

Если бы не находчивость Джеанны, Фортред без особых хлопот завладел бы младенцем в Хейвуде; не появись Галеран вовремя, он сделал бы это в Берстоке, и в таком случае Джеанна была бы вынуждена сопровождать Донату.

Тогда Фламбар одним ходом получил бы две нужные ему пешки; а если бы между тем Галеран был застигнут врасплох и убит, дело стало бы совершенно бесспорным. Лоуик при поддержке Церкви женился бы на овдовевшей Джеанне и в считанные дни обосновался бы в Хейвуде, и тогда ни отец Галерана, ни даже сам король ничего не могли бы поделать — разве что пойти на Хейвуд войной.

Хотя король скорее всего принял бы сторону Фламбара. Так что, если бы отец Галерана попытался обжаловать притязания Лоуика на Хейвуд, у Вильгельма Рыжего появился бы повод для похода на север и разгрома могущественного клана Вильяма Брома.

К Галерану подъехал Рауль.

— Отчего хмуришься? Думаешь, кто-нибудь еще раз посягнет на твою жизнь?

— He похоже, но успокаиваться на этот счет рано. Как я понимаю, за мою голову назначена высокая цена, а убить человека — дело нехитрое. Хотя я пока что крепко сижу в седле.

— Тогда отчего ты мрачен? Ты так тонко расправился с тем святошей.

— Все только начинается. Ты, верно, не знаешь, что такое Ранульф Фламбар.

— Алина мне кое-как объяснила. Пренеприятное создание, но ему покровительствует король.

— Хуже того: он — правая рука короля. Уже много лет он вместо Вильгельма правит Англией, а теперь, когда сделался архиепископом Дургамским, он и мой отец становятся главными соперниками в борьбе за власть на севере.

— Но я все не возьму в толк, зачем бы архиепископу поддерживать Лоуикл. На что ему такой слабый союзник? Галеран покачал головой.

— Ты не понимаешь… Под властью архиепископа Дургамского находятся земли от Карлайла до Дургама. А мой отец, в свою очередь, держит в своих руках обширные владения, включая Бром, самое крупное поместье на севере. Вдобавок его замок стоит у важнейшего брода. Тут же рядом Хейвуд и Берсток, а поскольку я женат на племяннице Губерта Берстока, а мой брат Уилл — на другой его племяннице, то все мы — союзники. Кстати, я не говорил тебе, что брату моей матери принадлежат прибрежные земли с двумя крупными портами?

Раульприсвистнул.

— Значит, твоя семья держит в кулаке весь север страны и действительно может тягаться с архиепископом?

— Именно так. А мой отец — не из тех, кто молча сносит обиды.

— Но если архиепископу удастся завладеть Хейвудом, власть лорда Вильяма Брома будет существенно ослаблена.

— А если отец вздумает возражать, у короля появится повод разбить его.

Рауль острым взором обвел окрестности.

— Значит, так или иначе, Фламбар и его присные еще вернутся.

Если в лесах вдоль дороги и рыскали наемные убийцы, они, верно, не решились напасть на большой, хорошо вооруженный отряд, и вскоре после полудня Галеран и его спутники благополучно добрались до Хейвуда.

Галеран открыто, не таясь, чтобы видели все, взял из рук Джеанны младенца, помогая жене спешиться, и сам внес Донату в башню.

— Галеран, — сказала Джеанна, когда они вошли в зал, — я пожертвовала бы ею ради тебя, поверь. Не принимай на себя этого бремени.

Он отдал ей дочь.

— Я уже это сделал. Джеанна, на младенце нет вины. Даже сына крестьянки я не отдал на растерзание толпе; не отдам и Донату Фламбару с Лоуиком. Если уж на то пошло, она рождена в моем замке и хотя бы поэтому находится под моей защитой. Ступай, покорми ребенка. А потом, — улыбнулся он, — я хотел бы вымыться.

Сердце Джеанны разрывалось от любви к Галерану — любви, смешанной с горечью. По временам ей казалось, что его невероятное благородство неспроста, что он на грани помешательства, и тогда ей хотелось побранить его, как раньше, в годы их юности. Но она понимала, что у Галерана развито сильное чувство справедливости и оно не даст его бдительности ослабнуть, а уму — притупиться.

Сегодня он доказал это.

Но, благородный человек, он не видел чужой подлости, и это было опасно.

Созывая своих дам, Джеанна почему-то вспомнила те времена, когда еще был жив отец, и Раймонд, приезжая в Хейвуд, заигрывал с нею, а она втайне страшилась, что Галеран сочтет его поведение оскорблением для себя и дело дойдет до мечей.

А что, если это случится теперь? Галеран — храбрый воин, но все же ему далеко до Лоуика, более рослого и сильного, известного по всей округе своим воинским искусством. Она сказала Галерану правду: пусть ее сердце разорвалось бы на тысячу кусков, но она отдала бы Донату, только бы не видеть, как он умрет, защищая девочку.

Служанки принесли теплой воды и чистые пеленки. Джеанна не стала купать и перепеленывать Донату, а поручила это им; сама же вымылась и выпила эля, чтобы подкрепить истощенные трудной дорогой силы. Она сознавала, как болезненно-крепко привязана к дочери. Обычно она почти вседелала без посторонней помощи, но теперь решила немного отстраниться, понимая, что скоро ей, возможно, придется действовать хладнокровно и для этого надобно находиться на некотором расстоянии от ребенка.

Но вот Доната закричала, молоко тут же брызнуло из грудей Джеанньт, и, радуясь и скорбя, она взяла на руки свое дитя.

Галеран отдал Джону доспехи, велел почистить их и пошел к Уолтеру Мэтлоку, чтобы похвалить его за помощь Джеанне.

— Я знал, господин, что вы не обрадуетесь, если леди Джеанну или девочку схватят и увезут в Дургам.

— А ты поступил бы так же, если б архиепископ отлучил меня от Церкви?

— Неужели он настолько глуп, господин, чтобы предать анафеме крестоносца?

— Ах, да. Я все забываю, что от меня должно исходить сияние.

Вспомнив о Святой Земле, Галеран разыскал свои дорожные тюки и осторожно развернул несколько свертков.

Джеанне должна понравиться даже упаковка, так как, не ограничившись сыромятной кожей, он завернул привезенные подарки в тонкую восточную ткань, называемую тамошними жителями ку тун; она хорошо держала краску.

Главные ценности, впрочем, были внутри.

С благоговейной осторожностью он вынул из свертка пальмовые листья, сорванные по пути в Иерусалим, серебряный крест с водою из реки Иордан, высохшую ветвь из священной оливковой рощи, щепотку пыли с Голгофы и кaмушек с того места, где, как ему сказали, был Гроб господень.

Он задумчиво посмотрел на другой круглый сверток, с видимым сомнением развернул его и достал маленький чepеп. «Череп святого Иоанна Крестителя, когда он был ребенком, господин! — вкрадчиво шептал ему торговец. — Toлько для вас!»

Тогда Галеран долго смеялся и купил череп, чтобы поделиться удачной шуткой с Джеанной. Конечно, для того, чтобы рассказать ей эту историю, везти в Англию череп было вовсе не обязательно — многие другие покупали такие же реликвии, не понимая их нелепости, — но ему любопытно было, много ли времени потребуется Джеанне, чтобы сообразить, что перед нею.

Возможно, чудом могли сохраниться склянки с молоком Пречистой Девы или с вином из Каны Галилейской, но даже чуда было бы мало, чтобы сохранить детский череп человека, умершего в тридцать с лишним лет.

Галеран вертел в руках детский череп и теперь не находил в нем ничего смешного. Он провел пальцами по гладкой лобной кости, по впадинам пустых глазниц. Какая-то мать оплакивала смерть этого ребенка так же, как Джеанна оплакивала Галлота.

И так же, как плакал, или мог плакать, он сам…

Он снова обернул череп тканью. Для Ранульфа Фламбара череп будет отличным подарком, тем паче что Галерану хотелось избавиться от него. К счастью, можно было не опасаться, что архиепископ поймет всю смехотворность этого дара, ибо многие умные люди так и не поняли. Приятно будет наблюдать за сооружением роскошной раки для его хранения. И даже если Фламбар догадается, что над ним посмеялись, ему останется лишь молчать.

В конце концов, Галеран только пообещал подарить архиепископу что-нибудь, привезенное из Святой Земли, и кто скажет, что череп не оттуда?

Галеран продиктовал писцу учтивое письмо, в котором благодарил его преосвященство за помощь в столь щекотливом деле, просил принять скромный дар и не забывать Хейвуд в своих молитвах.

Только он отправил нарочного, пришла Джеанна. Галеран рассказал ей, что он сделал, не упомянув лишь, что именно дарит он архиепископу. Он говорил, а сам думал: когда же в их с Джеанной жизнь вернется радость?

— Пожалуй, ты поступил верно, отблагодарив его, — сказала она, благоговейно взирая на оставшиеся святыни. — Хотя, по-моему, ты слишком щедр.

Галерану все сильнее хотелось объяснить ей, соблазн был велик, но, взяв пример с Христа в пустыне, он поборол искушение.

Джеанна погладила кожистые пальмовые листья.

— Какая она — пальма? Эти листья похожи на тростник.

И Галеран подробно рассказывал ей про пальмовые деревья, про оливковые рощи, про палящую жару пустыни, про то, что Вифлеем — обычный город.

— Ты был разочарован? — спросила Джеанна, не забывая между тем распоряжаться приготовлениями к купанию.

— Одно мгновение был. А потом мне стало приятно сознавать, что Христос жил, как живут самые обычные люди, что он был не сказочным героем, каких изображают на миниатюрах, а человеком с пылью на коже и мозолями на ладонях.

Он задумчиво посмотрел на собственные ладони. Джеанна взяла их в свои руки, провела пальцами по твердым бугоркам, загрубевшим от рукоятки меча.

— Какими же еще могут быть мужские руки?

— Мне было легче, — говорил он, — эта мысль поддерживала меня. Что Христос тоже был мужчиной и, верно, понимает мужчин.

— Нечто похожее я думала о матери Христа. — Джеанна помогла мужу снять рубаху, покачав головой при виде пятен крови. — Хотя мне не очень нравится эта новая идея, что она была невинной девушкой.

— Да, в самом деле, странно… — С довольным вздохом Галеран погрузился в теплую воду. — Второе купание за неделю. Роскошь!

— Расскажи мне о константинопольских банях, — попросила Джеанна, начиная мыть его.

Галеран рассказал о банях, затем о том, что едят и как одеваются в тех странах, где ему пришлось побывать. Он лишь тщательно избегал любых упоминаний о войне.

Когда он уже вытирался, а слуги вычерпывали воду из корыта, Джеанна сказала:

— Все-таки жалко, что у нас нет комнаты для купания, как в Берстоке.

— Можно устроить ее во дворе, возле кухни. А что тебе не нравится здесь?

— Да нет, все хорошо, — смущенно улыбнулась она, — просто захотелось иметь мраморный бассейн, большой, чтобы можно было в нем плавать.

Галеран тоже улыбнулся.

— Я достал бы для тебя луну с неба и все звезды, если б мог, любимая, но мраморный бассейн — это выше моих сил.

Джеанна покраснела, рассмеялась, и Галеран подумал, что впервые после возвращения слышит ее смех.

Она посмотрела на кровать, и его плоть тут же отозвалась, но он не двинулся с места. Слишком легко было вернуться к старым привычкам, притвориться, будто все идет по-прежнему, но надобно перебороть себя и сначала понять, что произошло.

— Джеанна, мне нужно точно знать, что было между тобою и Лоуиком.

Она побледнела. Галеран думал, что не дождется ответа, но Джеанна отложила в сторону влажные холсты и заговорила.

— В сердце моем я никогда не изменяла тебе, Галеран. Я никогда не желала Лоуика. Довольно тебе такого ответа?

— Нет. Он взял тебя силой?

Джеанна ошеломленно глядела на мужа.

— Нет!

— Если ты не желала его, и он не принуждал тебя, то что же случилось? — Джеанна молчала, и он продолжал: — Джеанна, от того, что произошло здесь в ночь, когда умер Галлот, зависит, как мне вести себя в будущем и чего ждать от Лоуика.

Джеанна стояла, сжимая одеревеневшими пальцами влажную холстину. Она будто обратилась в статую. Холстина выпала из ее рук, и Джеанна опустилась на колени перед Галераном.

— Я боюсь, ты возненавидишь меня.

Ему хотелось поднять ее, крепко обнять, успокоить, но ее страх породил страх и в нем. Джеанна была умна. И если он простил ей неверность, зачем бы ей бояться, что какие-то подробности простить нельзя?

— Это нелегко сделать. Ты-то должна бы знать. И я люблю тебя.

Она прислонилась головою к его ноге.

— Да, а я не заслуживаю такой любви…

— Джеанна, расскажи, объясни…

— Не знаю, смогу ли я. Возможно, проще всего сказать, что я была безумна.

— Но это неудивительно. — Его рука замерла, так и не коснувшись ее волос. — Ты ведь тогда только что лишилась ребенка.

— А думала, что, быть может, и тебя тоже. Услышав о твоей гибели, я начала думать, что господь взял тебя взамен Галлота. Но я никогда не просила Его об этом, Галеран!

— Да и господь не стал бы вступать с тобою в такую грязную сделку.

— Я знала, ты не поймешь, — поморщилась она и опять прижалась головой к его ноге, так что лица ее он видеть не мог. — Галеран, я не такая хорошая, как ты, и бога себе создаю по своему образу и подобию. Я сговорилась с богом, что пошлю тебя в поход, а Он взамен дарует мне дитя. Я знала, ты не хотел идти, но подталкивала тебя всеми доступными мне средствами. Когда я услышала, что ты погиб, я не поверила, но задумалась… Думала — не взял ли господь больше, чем я предлагала ему. Или — не предложила ли я по неведению больше, нежели понимала… Я молилась, чтобы бог сохранил тебя, молилась каждый день. Но потом умер Галлот…

Теперь он коснулся ее волос, ибо ему показалось что Джеанна как-то поникла и тяжелей привалилась к его ноге.

— Это было так внезапно, так необъяснимо… Я решила: вот так господь услышал мою молитву и ответил, поменял местами фигуры, как мошенник на ярмарке…

— Джеанна!

— Я возненавидела бога, — сверкнула она недобрым взглядом. — Да. Я возненавидела Его. Я хотела успокоиться, забыться. Но более всего я хотела совершить нечто дурное, злое, самое злое, что только могла придумать. И соблазнила Раймонда.

Галеран не знал, как ответить на это признание.

— Ты считаешь это наибольшим злом, какое только можно выдумать?

— Да, кроме убийства родного сына, а это, возможно, уже было сделано.

Галерана прошиб холодный пот.

— Что ты говоришь?

— Я не убивала сына! Но мне казалось, господь наказывает меня за какой-то поступок, какую-то мысль… за те молитвы… — Она вскочила на ноги, принялась ходить по комнате. — Дети просто так не умирают. Быть может мои молитвы о тебе были так поняты. Быть может, я могла удержать только тебя или только Галлота, и выбрала тебя…

— Чепуха. А почему ты уверена, что Раймонд не мог убить его?

Джеанна остановилась перед ним, лицом к лицу.

— Я же очень чутко сплю. Вспомни, бывало ли, чтобы ты встал раньше меня, и я не проснулась бы?

— Верно. А не мог он опоить тебя?

— Я поняла бы. Да и не стал бы он этого делать. Он любил Галлота, играл с ним…

Теперь вскочил Галеран.

— Ради всего святого, Джеанна! Мало того, что он занял мое место в твоей постели, так он еще нянчил сына — моего сына, которого я так и не увидел?

Она вздрогнула, точно он опять ударил ее.

— Я только говорю правду.

— Тогда давай не будем об этом.

— Галеран…

— Уходи.

— Галеран!

— Вон!

Она выбежала — и правильно сделала, ибо ярость уже разгоралась в нем, подобная пламени, способному пожрать все на своем пути.

Дрожа от бешенства, Галеран рухнул на скамью. Джеанна права: только правда могла очистить и заживить душевные раны, но не теперь. Позже. Та правда, которую он услышал сегодня, была ему пока не по силам.

Галерану почти не приходилось иметь дело с малыми детьми, но все же он мог представить, как Раймонд Лоуик — красавец Раймонд — качает на коленях младенца. Он так явственно представлял себе эту картину, что даже слышал заливистый смех ребенка.

Галеран встал, натянул одежду, приготовленную для него Джеанной. Ему уже пора было занять место во главе стола и благословить трапезу, тем самым давая понять всем, кто еще сомневается, что в Хейвуде воцарились мир и согласие.

На миг он замер. Мир и согласие, как бы не так.

Она соблазнила Лоуика, потому что возненавидела бога? Безумный поступок, но именно так повела бы себя Джеанна и раньше, в годы своенравной юности. А он-то думал, она уже переросла те дикие выходки…

Завязав узлом пояс штанов, Галеран заметил на столике розу из слоновой кости. Сломанный лепесток был водворен на место, и он не рискнул снова дотрагиваться до него. Теперь он знал: тогда, много лет назад, Джеанна не нарочно разбила розу. Она лишь дала волю своему отчаянию.

А потом, год назад, ее отчаяние вылилось в ярость и жажду разрушения, и эта ярость обратилась против бога. Галеран верил, что так оно и было, и горячо молился о ниспослании Джеанне прошения. И еще о том, чтобы она никогда не вздумала прилюдно исповедаться в таком грехе.

Надев выбранную Джеанной синюю шерстяную тунику с шелковой вышивкой и золоченый кушак, он начал испытывать странное горькое успокоение от разговора с женою. Теперь он понимал, что она хотела сказать ему. А теперь, думал он, надевая на шею тяжелую цепь из золота и серебра, надо убедить всех и каждого, что в наказании нет нужды.

Для начала следовало устроить эффектный выход господина и госпожи Хейвуда к общей трапезе. Галеран послал за Джеанной и велел ей одеться пышно и богато.

Она послушно сменила будничную льняную тунику на шелковую, а простой витой шнур-опояску — на кушак, расшитый золотой нитью и жемчугом. Одевалась молча, не глядя на мужа.

— Не бойся меня, — сказал Галеран. — Я привел себя в чувство.

Джеанна перестала завязывать кушак, взглянула на него, и в ее глазах он увидел не страх, но тревогу.

— Я должна быть осторожной. Если в состоянии бешенства ты сделаешь мне больно, Галерен, боюсь, ты этого никогда себе не простишь.

Она слишком хорошо его знала.

Так же, как и он ее.

— Но я ударил тебя, — возразил он. На щеке Джеанны до сих пор виднелось желтоватое пятно.

— Тебе стыдно до сих пор, да?

— Да, очень.

— Значит, я должна быть осторожна ради тебя. Но если для пользы дела нужно побить меня, надеюсь, ты не дрогнешь.

— Так не хочется этого делать, Джеанна, — вздохнул он, но, пока она надевала чистые чулки, все же поведал ей историю Агнес и Эдрика. Джеанна слушала, иногда улыбалась, но поняла все.

— Знаешь ли, — сказала она, выпрямившись и поправляя складки платья, — мне даже хочется, чтобы меня высекли. — Она подошла к нему, оглядела и заботливо поправила тунику. — Тебе не приходило в голову, что такая боль исцеляет душу, как покаяние после исповеди?

— Нет, — отвечал он, удержав ее беспокойные руки. — А разве ты исповедовалась в своем грехе?

Она вдруг замерла.

— Нет.

— Отчего?

— Может ли господь простить…

— Господь простит все. Пусть священник назначит тебе подобающее наказание, может, тогда и не захочешь, чтобы я наказал тебя.

Он хотел превратить разговор в шутку, ободрить Джеанну, но она опечалилась еще больше.

— Скажи правду, ведь я тебе в тягость?

— Господи боже! — Он притянул ее к себе, обнял. — Джеанна, ты — все для меня. Понимаешь, все. Просто нужно время, чтобы пережить случившееся. — Он обнимал ее крепче. — Подождем немного, — прошептал он ей в волосы.

Она отстранилась и посмотрела ему в лицо.

— Сколько отпущено нам судьбой.

Под судьбой подразумевались люди, архиепископ, король. И тут, будто возвещая, что люди уже ждут, певучий звук рога возвестил начало трапезы. Галеран разжал объятия, взял Джеанну за руку и вместе с нею вышел в зал, дабы возглавить пир.

В зале уже собрались все обитатели замка, кроме часовых и занятых по дому слуг. На возвышении за главным столом восседали Рауль, Алина; Мэтью, управляющий; брат Сирил, писец. Галеран и Джеанна заняли места во главе столa. Все шло давно заведенным порядком.

Остальные домочадцы сидели за столами, расставленными вдоль стен: ближе к возвышению — рыцари Галерана вперемежку с дамами Джеанны; за ними — старшие слуги: сокольничий, конюший, главная ткачиха и кузнец.

За ними, поодаль от господского стола, теснилась челядь и стражники.

Поварята сновали между столами с кувшинами и блюдами, поднося каждое кушанье сначала к главному столу.

Галеран галантно подкладывал на тарелку Джеанны лучшие куски; она благодарно улыбалась и отвечала тем же. Но мысль о Джеанне и Лоуике не оставляла и мучила его. Галеран знал, что не будет ему счастья и покоя, пока не дойдет он до глубинной сути случившегося.

Так, ему стало известно, что Джеанна соблазнила Лоуика, потому что возненавидела бога. Для Джеанны бог был похож на человека; в хорошие времена его можно было хвалить, в плохие — ругать, а опасаться следовало всегда.

Так же, как и короля, подумал Галеран, искоса взглянув на жену и пригубив из общего с нею кубка.

Он посмотрел в сторону Рауля и Алины и заметил, что эти двое куда успешнее, чем они с Джеанной, разыгрывают роль счастливой четы.

Рауль и Алина?

Галеран любил своего друга почти как брата, но не обольщался насчет его отношения к женщинам. Хотя, разумеется, Рауль не так глуп, чтобы пытаться соблазнить знатную девушку, особенно такую, как Алина — целомудренную, строгую, преданную господу.

А если б он попытался, Галерану пришлось бы обсудить с ним его поведение на языке мечей, чего он, конечно, совсем не хотел.

Алина заливалась румянцем. Неужели Рауль смущал ее?


Алина не могла понять, в аду она или в раю.

Рауль де Журэ, надо признаться, относился к тому типу мужчин, которые ей ничуть не нравились. А его красота только ухудшала положение. Вероятно, он ожидал, что любая женщина — простая или знатная — должна растаять от одной его легкой, дразнящей улыбки.

Еще утром, во время купания Алина ощутила непонятное беспокойство, томление. Это состояние усугублялось, стоило Раулю подойти поближе или встретиться с нею взглядом. Ее мысли, обычно ясные и спокойные, пребывали теперь в беспорядке, вероятно, оттого, что она непрестанно думала, когда придет Рауль, что он скажет или сделает.

Почему-то после того, как она один раз увидела его нагим, вся его одежда, даже доспехи, стали для нее как бы прозрачными, и теперь он все время казался ей раздетым.

Путь из Берстока стал для Алины истинной пыткой, ибо всю дорогу рядом с нею ехал Рауль. Она старалась не обращать на него внимания, но он постоянно о чем-нибудь спрашивал, а, поскольку вопросы были вполне невинные, ей приходилось отвечать. Когда ей совсем не хотелось говорить, он принимался сам рассказывать о своей родной земле, Франции, о путешествиях в Испанию и Святую Землю.

Да он вертопрах, говорила себя Алина, голь перекатная, бездомный, безземельный бродяга! Хотя… она не знала, почему это занимает ее, если она собирается стать монахиней и если Рауль де Журэ ей ничуть не интересен.

Во всяком случае, не настолько интересен, чтобы она не могла запретить себе думать о нем.

Застолом Рауль с нею не заигрывал. Он не бросал на нее нежных взглядов, не прикасался к ней, не расхваливал ее кожу, глаза, губы, волосы… Они просто беседовали за трапезой.

Так отчего же ее бросало в жар?

Он рассказывал ей о Фландрии.

— Думаю, вам бы там понравилось, леди Алина. Фламандцы очень здравомыслящий народ.

— Вы считаете меня здравомыслящей?

Его глаза заискрились.

— Да. Я не прав?

— Сейчас — нет, — вырвалось у нее, и щеки снова обожгло жаром. Ну зачем она сказала такую глупость?

— В ваши лета крайне здраво интересоваться мужчинами, — улыбнулся Рауль.

Уловив в его тоне открытую насмешку, Алина села прямее и одарила его ледяным взглядом.

— У меня иные интересы!

— Значит, вы заметно отличаетесь от прочих смертньх, леди Алина, ибо молодым девицам свойственно интересоваться молодыми мужчинами, а молодым мужчинам — молодыми девицами.

— А старым мужчинам? — ехидно спросила она. — Таким, как вы?

Что-то мелькнуло в его глазах, и он добродушно рассмеялся.

— О, мы интересуемся женщинами всех возрастов. Но, знаете ли, мы, старые бойцы, обладаем многими полезными навыками. Мы терпеливы и лучше владеем собою, чем эти стригунки.

— Неужели? — парировала она и с преувеличенным вниманием взглянула на Эллу.

Он покраснел, Алина могла поклясться, покраснел! Ей было так сладко, будто она выиграла трудный поединок.

— Когда нам это нужно, леди Алина.

— Ах, так, — и она с великим тщанием выбрала на блюде тартинку с крыжовником. — То есть, сэр, вы терпеливы, соблазняя, но нетерпеливы, когда игра выиграна?

— Никогда, — лениво улыбнулся он. — Уверяю вас, леди Алина, я всегда терпелив с женщиной.

О, ужас! Она снова заливалась румянцем, ее щеки пламенели, как знамя!

— Некоторые женщины не поддаются обольщению, сэр Рауль, как бы ни был терпелив охотник.

— Поэтому искусный охотник должен тщательно выбирать жертву. Еще вина, госпожа моя?

Следя за струей вина, льющейся из глиняного кувшина в ее серебряный кубок, Алина почувствовала, что дрожит. Был ли то трепет ужаса или возбуждения?

— Вы полагаете, меня можно соблазнить?

— А вы полагаете, нет? — не глядя на нее, спросил Рауль, наливая себе вина.

— Конечно, нет!

— Возможно, вы правы. — Он взглянул на нее, и в его ореховых глазах загорелся боевой азарт. — Хотите испытать себя?

— Нет!

Он спокойно потянулся к блюду с тартинками, выбрал одну и галантно предложил ей.

— Тогда мы с вами не станем играть.

Она взяла тартинку, испытующе глядя на него.

— Играть? Во что?

— В соблазнение. — Прежде чем она успела возразить, он добавил: — Разумеется, мы не стали бы доводить игру до конца, прекрасная госпожа моя, ибо это лишило бы вас возможности сделаться Христовой невестой, а меня ввергло бы в хлопоты куда более тяжкие, чем мне хотелось бы.

Что верно, то верно. Отец и братья изрубили бы его в мелкие кусочки, осмелься он обесчестить Алину; он молил бы их лишь о скоpoй смерти.

С забившимся сердцем, прикусывая тартинку, Алина смотрела на него. Она отлично понимала, что Рауль действует как настоящий охотник, расставляет ловушки, раскидывает сети; но отказаться так трудно! Ей ничего не грозило, а то, что он предлагал, так увлекательно…

— Что ж, если это всего лишь игра…

— Конечно. Вы знаете, мужчины устраивают потешные сражения, готовясь к настоящей войне. Вот и мы разыграем такое сражение, и для вас это очень полезно. Мне кажется, вам следует овладеть искусством обороны.

— О чем вы?

— Отчего вы не любите помогать мужчинам при купании, Алина?

Первый раз он назвал ее просто по имени, и она поняла, что игра уже началась.

— Я стыдлива…

— Вид мужского тела не может быть вам в диковину.

— Нет, но…

— Так что же?

Кусок не шел Алине з горло, и она отложила тартинку.

— Мне редко приходится исполнять этот долг, и потому я стесняюсь.

— Не думаю, чтобы вас смущала сама необходимость, Алина.

Она взглянула на него.

— Ну, хорошо. Мужское тело волнует меня — если мужчина молод и силен. Я пробовала бороться с собою, но безуспешно, и потому предпочитаю держаться от греха подальше.

Рауль победно улыбнулся.

— Пренебрегать минутными слабостями не всегда разумно. Как вы поняли нынче утром, это может сделать вас уязвимой. Представьте себе солдата, который боится высоты и потому отказывается лазить на стены. Однажды в бою ему придется вскарабкаться на стену, и он, несомненно, погибнет из-за своего малодушия. Воин должен быть сильным всегда и во всем, он должен бороться со своими слабостями и устранять их, постоянно совершенствуя и упражняя свои умения.

— Я уверена, вы очень сильны и ваши умения не нуждаются в дополнительной тренировке.

— О, да. Смотрите, — и без предупреждения он положил ее руку себе на предплечье, чуть прижав ее пальцы к стальной твердости мышцы.

Она отдернула руку.

— Итак, — отчего она задыхается? — дайте мне разобраться. Вы предлагаете мне помощь в упражнении навыков, необходимых для сопротивления соблазнам плоти?

Соблазны плоти… Ей отчаянно хотелось снова ощутить твердость его руки под своей ладонью.

— Не совсем так. — Он неторопливо поправил тяжелый золотой браслет на запястье, и Алина была уверена, что это сделано лишь затем, чтобы еще раз привлечь ее внимание к его мускулам. — Полагаю, преподать вам эти навыки должна дама. Я же предлагаю разыграть несколько учебных атак, чтобы проверить, так ли вы тверды, как думаете. Кроме того, вы должны понять, какие именно навыки нуждаются в упражнении.

Учебные атаки — такие, как этот браслет, эта рука…

— Вообще же, леди Алина, я уже не предлагаю; я предреждаю. Вам пора укреплять ваши стены и пополнять запасы стрел.

Она с трудом подняла глаза и увидела его насмешливую улыбку.

— Согласна я или нет?

— Согласны вы или нет.

Каков нахал! Алина строго взглянула на него.

— Мне следует пожаловаться на ваше поведение Галерану.

— Вы поставите его в чрезвычайно неловкое положение, в чем нет никакой нужды. Помните, Алина, я дал вам слово, что не вторгнусь в вашу крепость, даже если ее ворота настежь откроются для меня.

От столь смелого сравнения она поперхнулась, но затем выпалила:

— Отлично. Но предупреждаю, сэр, я действительно хорошо умею защищаться. И подчас захватчик несет больший урон, чем осаждаемая им крепость.

С этими словами она отвернулась и стала смотреть, как танцуют четыре дамы Джеанны. Плавные и замысловатые движения танца давали возможность сидящим оценить изящество и очарование дам. Неужели Рауль не мог начать свои игры с одной из этих дам?

В этом случае ей пришлось бы взяться за нож!

Боже милосердный, все ее бастионы смешны — солома и хворост, — — и только бы он не узнал об этом!

Осажденная крепость в первую очередь должна была воззвать к своему патрону и сеньору с просьбой покарать нечестивого обидчика. Но Рауль безупречен, и, обратившись к Галерану, она действительно поставит его перед трудным выбором.

Одна из дам улыбнулась Раулю, а он в ответ подмигнул. Алина даже не знала, кого из двоих ей больше хочется тить ледяной кодой.

Пришедшая в голову мысль о том, что можно попросить Галерана следить за Раулем, показалась совсем глупой.

А ей вдруг захотелось немного повеселиться… Скоро она возвратится в обитель Святой Радегунды. Поскольку ей уже исполнилось восемнадцать, ничто не помешает стать послушницей. Таким образом, у нее есть последняя возможность узнать о странном, пугающем мире отношений мужчины и женщины. Хотя ей, будущей Христовой невесте, не подобает интересоваться этими отношениями… Но, с другой стороны, от искушений плоти не удастся спрятаться все равно, Рауль прав. Она должна укреплять линии обороны.

Дамы сели, и теперь вышли танцевать рыцари Галерана, которые выставляли себя перед женщинами столь же бесстыдно, как женщины перед ними. Их танец был воинственным и свирепым, выказывающим проворство, гибкость и силу; то был танец смелых охотников.

Один из молодых рыцарей, быстроглазыйи темноволосый, улыбнулся Алине и исполнил какое-то особенно замысловатое коленце. Раньше она и не заметила бы ничего, но теперь улыбнулась в ответ.

Под столом ее руку тут же сжала чья-то рука.

— Алина, — шепнул Рауль, — вы еще не готовы иметь дело с подобным противником.

— Разве? Но с вами, как вы полагаете, я могу справиться?

— Не в этом тысячелетии, драгоценная моя. Забывайте, что я сознательно буду пользоваться затупленным мечом, тогда как сей смелый искатель приключений старательно вострит свой клинок.


Галеран подтолкнул Джеанну.

— Боюсь, Рауль заигрывает с Алиной.

Джеанна искоса взглянула на кузину.

— Бессмысленное занятие.

— Скорее всего именно занятие, ничего больше. Ты думаешь, она неуязвима?

— Алина всегда очень остерегалась мужчин.

— Алина в четырнадцать лет решила стать монахиней.

Потом всего один год провела в монастыре. Возможно, по молодости лет она не интересовалась мужчинами?

Джеанна снова посмотрела в сторону, и ее губы дрогнули.

— Если мужчины привлекают ее, несомненно, лучше, еслиона поймет это сейчас.

— Так она не всецело предана Церкви?

— Нет. Она все это выдумала. Конечно, дяде Губерту, ревностному христианину, лестно, что родная дочь станет его заступницей перед господом, но если она вдруг передумает, никто не станет принуждать ее.

— Боюсь, Рауль просто забавляется с нею. Если желаешь, я положу этому конец.

Джеанна задумалась.

— Нет. Как я уже сказала, Алине полезно понять себя. Это не помешает ей дать обет целомудрия, но, по крайней мере, она сделает это, сознавая, в чем она слаба. Полагаю, твой друг не погубит ее?

— Думаю, да. Но я еще поговорю с ним. Он может оскорбить ее чувства.

— Разбив ей сердце? Но это только полезно.

Галеран мелкими глотками пил вино и молчал. Что хотела сказать Джеанна? Конечно, он гнал от себя даже тень подобных мыслей и все же не мог не гадать, любила ли она Лоуика и желала ли смерти мужу.

## 11

Столы убрали. Настал час послеобеденного отдыха, бесед и флирта. Галеран ходил по залу, разговаривал со своими людьми, находя слово для каждого, выслушивал новости. Джеанна издали наблюдала за ним, понимая, как скучала она по Галерану в долгой разлуке. А ведь ей и в голову не пришло, как он должен был тосковать по Хейвуду, как много всего случилось тут, пока он сражался на краю земли.

Ейбыло безумно жаль, что появление Галлота на свет и вся его короткая жизнь прошли без Галерана, но она знала, что и веселое сватовство Хью к Маргарет он тоже хотел бы видеть своими глазами. Все наперебой рассказывали ему эту историю, и он смеялся.

А еще ему хотелось услышать, как Свен лишился руки, как Энн спасала тонущего в реке малыша…

Джеанна отвернулась и сглотнула ком, застрявший в горле. Но что это? Алина горящими глазами следит за каждым движением Рауля. Ах ты, боже мой! Она поспешила к кузине.

— Рауль де Журэ и впрямь хорош собою. К несчастью, ему это известно, — сказала она как бы невзначай.

— Было бы странно, если б он не знал этой тайны. Ты ведь догадываешься, насколько прекрасна.

— А ты очень на меня похожа, так что тоже должна сознавать силу своих чар.

— Меня никто не назовет тонкой и гибкой, как и ивовый прутик, — мрачно возразила Алина, впервые выражая недовольство по столь земному поводу.

— Поэтический вздор. Какой разумный человек захочет, чтобы его дама походила на этих жеманных и хилых девиц из баллад?

— Может быть, — усмехнулась Алина. — Хотя такая девица не доставляла бы рыцарю особых хлопот. Она терпеливо сидела бы дома за прялкой, пока ее возлюбленный совершал подвиги по всему свету. Или послушно подвергалась бы опасностям, чтобы он мог ее доблестно спасти. А когда воздыхатель признавал бы, что недостоин ее, она ни слвом бы не обмолвилась, как это верно. — Она вздохнула. — Боюсь, девочке вредно расти среди одних мужчин. Легко можно стать злюкой.

Джеанна облегченно рассмеялась и обняла кузину.

— Ничего нет удивительного в том, что ты решила испытать свою стойкость на Рауле де Журэ, ибо он притягателен, как яблоко в саду Эдема. Только не слишком увлекайся. И не рассчитывай, что он женится на тебе. Безземельным жениться нельзя.

— С такими быстрыми глазами он вряд ли будет верным мужем. — И Алина сердито воззрилась на пригожего повесу, расточавшего любезности заливавшейся смехом даме.

Алина вроде бы оставалась все той же разумной, здравомыслящей девицей. Тем не менее Джеанна, объявив об окончании послеобеденного отдыха и разослав всех по делам, настигла Рауля у дверей зала.

— Если вы, сэр весельчак, обидите мою кузину, я с вас шкуру спущу.

Рауль удивленно изогнул бровь.

— Галеран уже говорил со мною об этом, госпожа моя, хотя куда более учтиво, чем вы.

Джеанна почувствовала, что краснеет.

— У меня злой язык.

— Леди Джеанна, добродетель происходит не из признания своих ошибок, но из стремления исправить их. — И ушел, а она так и осталась стоять, посрамленная.

Подошел Галеран.

— Рауль сказал что-нибудь обидное?

— Нет… — Она посмотрела на мужа. — Как можешь ты меня любить? Меня нельзя любить!

Его рука потянулась к висящему на поясе кинжалу.

— Что он тебе сказал?

— Ничего обидного, но…

— Но?

— Но я горжусь моими недостатками и не пытаюсь избавиться от них. Я люблю говорить все, что думаю. Я боюсь быть слабой, боюсь зависеть от тебя…

— Зачем бы тебе хотеть быть слабой? Да и я могу в лобой момент покинуть сей мир.

— Но ты уже знаешь, с этим горем я вряд ли справлюсь.

Галеран вздохнул.

— Джеанна, хватит мучить себя. Ты словно сдираешь болячку с заживающей раны.

— Когда рана заживет, болячки не будет. Если она заживет. — Она вглядывалась в его лицо, силясь понять, что скрывается под внешним спокойствием. — Все до сих пор ждут, что ты сделаешь со мною.

— Авось когда-нибудь перестанут. Мне говорили, надо углубить колодец. Пойду отправлю туда людей.

Вздохнув, Джеанна пошла наблюдать, как перебирают пшеницу. Она сочувствовала желанию Галерана положиться на целительную силу времени, но сомневалась, что время сможет загладить ее грех.

Дни стояли по-летнему длинные, так что вечерняя трапеза началась поздно — правда, не настолько поздно, чтобы усталые люди не хотели развлечься. Когда убрали столы, заиграла музыка, а после в золотистом свете заходящего солнца стали рассказывать истории.

Самым большим успехом пользовались рассказы Галерана и Рауля, побывавших в таинственных краях, где никто, кроме них, не бывал. Рауль мог еще поведать о своих странствиях по Испании, по ее христианскому северу и мавританскому югу. Он рассказывал о знакомстве со знаменитым Сидом Кампеадором, именуемым иначе Родриго Диас де Бивар, — могущественным испанским воином, который уже несколько лет в одиночку сражался с маврами, исполняя данный господу обет.

— Хотите, я спою вам испанскую песню, — предложил наконец Рауль, окинув взглядом завороженных слушателей.

Ответом ему был общий восторженный вопль. Принесли лютню, Рауль тронул струны, и полилась плавная, нежная мелодия.

— Говорят, эту песню Сид сложил для своей возлюбленной, леди Химены, когда добивался ее любви. В ней поется, что возлюбленная его прекрасна, как цветок миндаля, чиста, как вода из снегов Сьерры, сладка для губ, как округлая сочная виноградина.

Он запел звучным, выразительным голосом, и, хотя не глядел на Алину и она не понимала ни единого слова, ей казалось, что пел он для нее одной. Будто она была прекрасна, как цветок миндаля, сладка, как сочный виноград, и чиста как вода из снегов Сьерры.

Закончив песню, Рауль отверг просьбы спеть или рассказать еще что-нибудь и сел на пол у ног Алины. Она не знала, почему, но ощущала его намного ближе, чем если бы он просто сидел рядом.

— В этой песне действительно поется обо всем, о чем вы сказали? — спросила она.

Рауль посмотрел на нее.

— Разумеется, но это лишь припев. В самой песне воин рассказывает, как добивался он любви своей прекрасней дамы. Как обожал ее издалека. Как, рискуя жизнью, совершал подвиги, дабы быть достойным ее. Как убивал каждого, кто угрожал ей. И все потому, что она была прекрасна, как цветок миндаля, чиста, как вода с гор, и сладка, как округлая сочная виноградина.

— Отчего мне кажется, что на самом деле виноград кислый, как незрелый крыжовник?

Рауль положил руку ей на бедро и заглянул в глаза.

— Почему вы так недоверчивы? В Гиени виноград сладок, как мед. Возможно, и здесь можно достать винограда в Лондон и других южных портах. Обещаю, однажды я угощу вас сочным, спелым виноградом.

У Алины пересохло во рту. Она пыталась внимать рыцарю стоящему посреди зала и повествующему о чудовищах и колдовстве, но мощная, властная рука Рауля оставалась там же, где была, и почему-то Алине стало спокойно.

Она даже поймала себя на мысли о том, что было бы, положи она свою руку ему на плечо, такое твердое и надежное…

Как только представилась возможность, она с великим облегчением скрылась в опочивальню, где мирно уснула под охраной пяти дам Джеанны.

Галеран провел с домашними весь вечер, а затем повел Джеанну в спальню. День заканчивался своим чередом, обычный день, похожий на сотни других, и все же особенный. Слишком много больных вопросов стояло между ним и женой. Сразу же пришла нянька с Донатой, и Джеанна села кормить девочку. Однако, как только ребенок насытился, Джеанна велела женщинам унести ее.

Галеран решил не перечить. Он снял пояс и тунику, оставшись в рубахе и штанах.

— Хочешь сыграть в шахматы?

Она в упор посмотрела на него.

— Я хочу любви.

Его обдало жаром.

— И я тоже. — Он протянул руку, и она отдала ему свою. Он привлек ее к себе, поцеловал, вдруг поняв, что впервые после разлуки делает это.

Не выпуская из объятий, он воскликнул:

— Иисусе сладчайший, мы еще ни разу не целовались. Подумай, мы ведь не целовались в тот раз!

Она прильнула к нему.

— Знаю, я заметила. Отчего все начинается с поцелуя и кончается поцелуем?

Он взял ее лицо в ладони, нежно погладил большим пальцем слабо желтеющий синяк.

— Может, оттого, что поцелуй так невинен. Давшие обет целомудрия и те целуются, только без чувства.

Но сам он, охваченный горячкой страсти, желал не одних поцелуев. Он развязал пояс Джеанны и отшвырнул его, затем забрался ей под тунику, нащупывая разрезы на рубахе.

Она ахнула, задохнулась и откинулась назад, а он ласкал ей груди, сначала руками, потом губами, пока она вновь не приникла к нему. Тогда он положил ее на новую кровать.

Он развязал пояс на штанах, поднял Джеанне юбки и вторгся в ее влажный жар, не в силах сдерживать себя Он не мог сейчас быть нежным и неторопливым. Бешеное пламя, пожирающее их обоих, заставило упиваться каждым обжигающим мигом слияния.

Потом, когда первый шквал страсти немного утих, он задернул занавеси вокруг кровати, заключая себя и Джеанну в особый мир, куда не было доступа злу. В наступившей темноте он снял одежды с безвольного, потного тела Джеанны, заботливо поворачивая ее, точно малого ребенка, и покрывая поцелуями каждый сантиметр обнажающегося тела.

Потом и Джеанна раздела его так же, как и он ее, лаская и дразня, покуда он не был готов слиться с нею снова. В этот раз он решил испробовать одну из восточных затей и потянул ее вверх, так что она упала на колени над его ртом, а он принялся пытать ее языком.

— Галеран! — ахнула она при первом прикосновении, затем обхватила руками спинку кровати и замолчала, вздрагивая от возбуждения. Но он не позволил ей молчать и терзал ее, пока она не вскрикнула.

Только тогда он привлек ее к себе и наполнил собою, и они полетели вдвоем в блаженное забытье.

— Наверное, это рай, — еле слышно шептала Джеанна, прижавшись к нему, — или ад, если вспомнить, какому греху ты только что научил меня! Восхитительный грех! Ах, если б можно было навсегда остаться с тобою вдвоем в этом жарком, темном коконе…

Это невозможно, но сейчас не хотелось думать о завтрашнем дне.

Утром Вильям Бром прискакал в Хейвуд. Галеран и Джеанна только позавтракали.

— Король мертв, — возвестил он, вступая в зал в развевающемся плаще, не обращая внимания на заливистый лай собак.

Галеран прервал разговор об углублении колодца и велел перепуганным слугам приниматься за работу.

— Рыжий мертв? Как это случилось?

— Убит стрелою на охоте. Ты можешь в это поверить? — Он понизил голос. — Кто-нибудь поверит, что это несчастный случай? — И повел головой в сторону спальни.

Не говоря ни слова, Галеран направился туда.

В спальне находились Джеанна, Алина, Доната и нянька. Все они тут же встали и хотели выйти, но Галеран сказал:

— Джеанна, тебе надобно остаться.

Когда они остались втроем, Галеран обратился к отцу:

— Теперь, отец, расскажи нам, что случилось.

Лорд Вильям шумно сел на скамью, сцепив мощные руки на коленях.

— Я могу передать лишь слова королевского глашатая, чуть приправленные сплетней. Два дня назад Рыжий охотился близ Винчестера. С ним были его брат принц Генрих, Уот Тиррел — тот, что водит дружбу с Клерами, — и братья Бомон. Уот Тиррел ухитрился пустить стрелу прямо в короля[4].

Джеанна охнула. Галеран тоже едва сдержался, но лишь промолвил:

— Как кстати.

— Ха! — отозвался отец. — Ты сам все понял! Так вот, не успел Рыжий остыть, а Генрих[5] уже мчался вместе с Бомонами в Винчестер захватывать казну. Я еду в Лондон, чтобы помочь избрать нового короля, но, думаю, еду зря.

— Сейчас его как раз должны короновать, если только лорды не заартачатся. Хотя вряд ли, ведь Рыжего очень не любили, да и другой брат, Роберт, особого доверия не вызывает.

— Но Роберт — старший брат, — вступила в разговор Джеанна. — Не станет ли он оспаривать права Генриха?

Лорд Вильям кивнул.

— Это и я хотел бы знать. Галеран, ты, кажется, познакомился с ним во время похода?

— Я служил под его началом почти все время. И возвращался тоже вместе с ним до самой Сицилии. Там он решил отдохнуть, а я спешил домой.

— Об этом отдыхе он будет жалеть всю жизнь.

— Думаешь? А я подозреваю, что, вернись Роберт в Англию раньше, Рыжий умер бы скорее.

Воцарилась тишина, и только Джеанна спросила:

— Генрих велел убить брата?

Лорд Вильям кивнул.

— Другого объяснения я не нахожу. Генрих Боклерк всегда хотел править Англией. Поскольку из сыновей Завоевателя он один родился здесь, то полагал, что трон его по праву рождения. Но когда умер отец, ему исполнилось всего девятнадцать, и заявлять своих прав он еще не мог. Теперь ему тридцать два; он умный, опытный государственный муж. Разумеется, он просто ждал удобного случая.

— Случая? Это же убийство!

— Джеанна, на охоте такое случается, — сказал Галеран, присаживаясь на краешек кровати. — Хотя, конечно, надо все обдумать. В Брюгге я прибыл с небольшим отрядом других крестоносцев, и некоторые из них направлялись на юг, а не на север Англии. На прошлой неделе Генрих получил известие о том, что его брат возвращается из похода невредимый и покрытый славой спасителя Иерусалима от неверных. Более того, там Роберт хорошо зарекомендовал себя — намного лучше, чем на родине. Генрих, вероятно, решил, что, даже если ему удастся избавиться от Рыжего, королем Англии могут выбрать Роберта. Невыносимо. А этого он допустить не мог. Вот и пришлось поступить так жестоко.

— Вопрос в том, — перебил его лорд Вильям, — что нам теперь делать?

Галеран обернулся к нему.

— А какой у нас выбор?

— Мы можем поддержать притязания Роберта.

Галеран искоса взглянул на Джеанну и увидел, что она встревожена, как и он сам.

— Зачем?

— Потому, что законный король — он! Ад и пламя, Галеран, неужели ты утратил понятие о добре и зле настолько, что поддержишь братоубийцу и смерда?

— Я поддержу лучшего короля.

— И ты полагаешь, Генрих — лучший?

— Да. Не хотим же мы, чтобы Англия снова стала провинцией Нормандии.

Лорд Вильям пошел на попятный.

— Верно говоришь. Но, признаться честно, не нравится мне все это.

— А мне не нравился Рыжий с его беззаконными приспешниками и ненасытными ворами вроде Ранульфа Фламбара.

Лорд Вильям внимательно посмотрел на сына из-под насупленных кустистых бровей.

— Ты уверен, что тобою руководит не только желание помешать Ранульфу Фламбару копаться в твоих семейных делах?

— Признаюсь, я думал об этом. Ранульф остается без защиты Рыжего, и это должно умерить его аппетиты. Но вернемся к вопросу о новом короле. Какой у нас выбор?

Лорд Вильям беспокойно потер подбородок костяшками пальцев.

— Я уже говорил: до меня дошли вести из Винчестера и малая толика слухов. Так вот, некоторые рыцари готовы поддержать Роберта.

— Храни нас всех Всевышний, коли так. И что же, нам придется воевать?

— Мы не можем из страха уклониться от боя.

— На мой век боев хватит.

— Нет, ежели ты мужчина, — отрезал отец. — За правое дело мы будем драться, коли придется. Но об этом после. После… — Он скинул плащ и снова пристально посмотрел на Галерана и Джеанну. — Кстати, о Фламбаре. Что это за история с умыканием младенца? И при нем тут лучник?

Галеран недовольно поморщился. Скрыть что-либо от отца было невозможно.

— Ничего у них не вышло. Но как ты узнал?

— Губерт послал мне весточку, спасибо ему. Тогда как родной сын пытается держать меня в неведении…

— Я просто не хотел тревожить тебя.

— Тревожить меня?! — вскочил на ноги лорд Вильям. — Меня тревожить! Да что у меня есть в этой жизни, кроме тревог! И зачем Фламбару нужно это отродье?

— Думаю, скорее речь о том, что Доната нужна Лоуику.

— Зачем?

— Затем, что сопровождать грудного младенца пришлось бы Джеанне.

Лорд Вильям опасливо покосился на свою невестку.

— Он все домогается тебя?

— Он домогается Хейвуда, — покраснев, ответила Джеанна ровным голосом.

— Пронеси, господи, — пробормотал, уразумев сказанное, лорд Вильям. — А Генрих Боклерк не станет водить дружбу с Фламбаром, и то, что случилось, предвещает скорое падение Фламбара, а вместе с ним — и Лоуика.

— Именно, — кивнул Галеран. — Итак, если мы поддержим Генриха, я смогу отправиться к нему с просьбой рассудить наш с Лоуиком спор о Донате и быть уверенным в его благосклонности.

Лорд Вильям опустился на скамью.

— Но ему придется нарушить закон, ибо отец имеет право на свое родное дитя.

— Тот, кто был оскорблен в собственном доме, тоже имеет кое-какие права. Но от тебя, отец, и только от тебя все зависит. Если ты обеспечишь Генриху надежную опору на севере, он вряд ли захочет ссориться с тобою. Или ты предпочтешь не зависеть от короля?

Лорд Вильям нахмурился.

— Ей-богу, было бы проще утопить это отродье, — проворчал он и тут же виновато взглянул на Джеанну.

— Пожалуй, — заметил Галеран, — тебе пора познакомиться с твоей новой внучкой. Джеанна?

Она послушно вышла, и лорд Вильям пробурчал:

— Она мне не внучка!

— Все равно, привыкай обращаться с нею как с внучкой.

Джеанна вернулась, неся ребенка. Галеран взял у нее девочку и положил на руки отцу. Поистине, рука господня благословила этот момент: Доната не спала и была в лучшем виде — сытая, сухая и спокойная.

Галеран молча взглянул на жену, и та выскользнула из спальни.

Девочка таращилась на большого, краснолицего Вильяма Брома, агукала, разевала ротик, словно желая заговорить.

— Ну, ну, птичка моя маленькая, — молвил лорд Вильям, давая ей ухватиться за свой толстый, мозолистый палец. — Должен сказать, ее старший брат в этом возрасте выглядел точно так же.

Напоминание о сыне, которого он так и не увидел, было подобно удару ножом, но Галеран не показал виду, когда отец с беспокойством взглянул на него.

— И пальчики сильные, — продолжал лорд Вильям, — жаль, не держать ей в руках меча.

— Я бы за это не поручился: она ведь дочь Джеанны.

— Верно говоришь! — расхохотался отец и вдруг испытующе взглянул на Галерана. — У вас все сладилось?

— Все или не все, но могу сказать наверняка, я не отвергну Джеанну и никому не позволю причинить ей зло, и отнять у нас ее дитя тоже не позволю.

Лорд Вильям пошевелил бровями; ребенок зачарованно смотрел на него.

— Такая кроха, а хлопот от тебя, как от большой… Hy ладно. Так чего нам ждать от Лоуика?

— Не знаю; быть может, попытается силой захватить Джеанну и Донату. Но при этом ему надо убить меня, ведь только в этом случае он сможет завладеть Хейвудом.

— Если б Лоуик попытался прибрать к рукам Джеанну и ребенка, ты бы сразился с ним?

— Пришлось бы.

— Но, убей он тебя в бою, других препон для него не будет.

— Кроме мести за меня моей семьи.

— А что, если он решит примкнуть к герцогу Роберту? Роберт пойдет войной на север, и месть твоей семьи едва ли будет опасна для Лоуика.

— Отец, я знаю и Генриха, и Роберта. Если корона достанется Роберту, это будет самая злая из шуток судьбы.

Лорд Вильям в упор смотрел на сына.

— Как возвышение Завоевателя вопреки всем трудностям и как случайная стрела, пронзившая Рыжего на охоте? Ох, Галеран, судьба шутит странные шутки с королями Англии. И не жди, чтобы эти события подчинялись законам здравого смысла. — Он встал, отдал девочку Галерану. — Что ж, я еду в Лондон, присягать новому королю. Быть может, тебе стоило бы поехать со мною и изложить твое дело самому Генриху, покуда новая случайность не спутает наши планы. Вместе мы будем сильнее.

Доната беспокойно заворочалась, и Галеран положил ее головкой себе на плечо, как делала Джеанна. Девочка успокоилась, доверчиво прижалась к нему.

— Когда ты едешь?

— На днях.

— С женщинами и младенцем придется путешествовать не торопясь.

— А куда мне спешить? Я просто не хочу, чтобы кто-то думал, будто я отсиживаюсь в своей глуши, — хитро прищурился лорд Вильям.

— Понимаю. — Галеран осторожно погладил Донату по спинке, и она, казалось, стала засыпать. Как хотелось остаться за надежными стенами собственного замка и уповать на то, что мир не заметит малого, беззащитного ребенка… Но это было глупо, как и другие искушения.

— Мы отправляемся с тобою, — заявил он отцу.

Лишь только вышел лорд Вильям, рядом с Галераном бесшумно возникла Джеанна.

— Я не осталась с вами, чтобы не трястись над Донатой. Ты заметил?..

Галеран невозмутимо поглаживал лежавшую на его плече милую ношу.

— А нужно было? — поддразнил он жену.

— Я тебе доверилась!

— Надеюсь, что так, — улыбнулся ее горячности Галеран. Он понимал, как тревожно Джеанне оставить дочь в чужих руках.

Заслышав голос матери, девочка обернулась к ней и зaхныкала.

— Ты опять голодна? — спросил Галеран, заглядывая в молочно-синие глазки. — Прожорливая маленькая особа.

— Они часто едят в этом возрасте, — промолвила Джеанна, и в ее голосе Галеран уловил тревогу. Сможет ли она когда-нибудь без опаски доверять ему ребенка?

— Ты выдержишь долгий путь?

— Конечно. Кормить ее легко, а аппетит скоро уймется. Почему ты спросил?

— Мой отец собирается присягать на верность Генриху. На днях он едет на юг, и я решил поехать вместе с ним.

— Зачем? — мягко спросила Джеанна, но Галеран почувствовал, как она напряглась.

— Чтобы вынести наше дело на суд короля. Надобно наконец его уладить.

Он видел, что Джеанна боится не меньше, чем он сам; но бездействие не менее опасно, чем действие.

Доната требовательно закричала; Джеанна взяла ее на руки и принялась укачивать.

— Но отчего так скоро? Ведь Генрих пока не так уж прочно сидит на троне.

— Джеанна, откладывать нельзя. Сейчас, когда умер король и нарастает смута, Фламбар может навязать нам свой суд, суд Церкви. Я не хотел бы ссориться с Церковью. В самом лучшем случае мы будем разорены.

— Но разве король не представит дело суду Церкви?

— Если и так, нас будет судить архиепископ Лондонский.

— А что, если он решит дело не в нашу пользу?

— Джеанна, не можем же мы бесконечно твердить: «Что если…» — Он обнял жену за плечи, окружил кольцом рук ее и Донату. — Ты мне веришь?

Она испуганно глядела на него.

— Конечно, верю.

Галеран понимал, что Джеанна выдает желаемое за действительное. Он же хотел большего. Он хотел того, что уже было между ними когда-то…

Видимо, Джеаина прочла его мысли.

— Я стараюсь, — прошептала она. — Мне надо освободиться от прошлого, тогда и тебе будет легче со мной.

Он поцеловал ее в щеку.

— Не слишком старайся, Джеанна. Я люблю тебя, люблю твой острый язычок и боевой нрав. И мне, право, не хотелось бы в один прекрасный день обнаружить, что я женат на медовоголосой скромнице, которая может лишиться чувств при одном виде дикого вепря.

К его удовольствию, Джеанна зарделась и пыталась скрыть это, опустив взор к личику дочери.

— Твой отец сошел с ума, — сообщила она Донате и, спохватившись, в ужасе воззрилась на Галерана.

Он заставил себя улыбнуться.

— По всему, кроме крови, я отец ей. Но я не сумасшедший.


Алина вошла в светлицу, но, увидев, как любовно беседуют Галеран и Джеанна, тут же метнулась обратно в зал, а из зала — во двор. Почему-то сердце ее забилось сильнее от подсмотренной нечаянно чужой нежности.

Отчего она взяла в голову, будто ее не волнуют земные дела? После утренней службы она подошла к отцу Роберту и, отчаянно смущаясь, попыталась рассказать ему о своих мятежных чувствах. Втайне она надеялась услышать, что любая встреча с Раулем — тяжкий грех, и теперь ей следует немедленно вернуться в обитель.

Но совет святого отца оказался совсем иным.

— Леди Алина, вы еще не давали никаких обетов. Вам надобно время, чтобы понять, на каком поприще господь призывает вас служить Ему. Если вы познали волнение плоти, это не препятствует вам стать монахиней. Те, кто удаляется от мира, тоже испытывают искушения, но учатся противостоять им, обретая в том новые силы.

Алина вышла из церкви растерянная, так и не поняв, что такое ее тревожное чувство к Раулю де Журэ — знамение божье, что ей пора замуж, или дьявольское искушение, ниспосланное, дабы укрепить ее.

В то же время она не переставала гадать, испытывает ли Рауль хоть какое-нибудь чувство к ней или это просто игра, которой развлекает себя полный сил мужчина, оказавшися в северной глуши.

Алина шла в дальний угол двора, где мужчины обычно упражнялись в фехтовании и рукопашной борьбе, зная, что возможно, найдет там Рауля. Он был просто создан для ратных забав. Накануне она сквозь бойницу наблюдала, как он один отражал натиск двух вооруженных боевыми топорами солдат. Раз или два у нее едва не остановилось сердце, хотя Рауль был в доспехах, с мечом и щитом.

Но нынче, памятуя о разговоре за столом, она решила не прятаться.

Мужчины дрались на палках. Они были раздеты до пояса.

День выдался жаркий, и почти все бойцы, разгорячившись, скинули рубахи, но лишь вид полуобнаженного Рауля заставил сердце Алины забиться быстрее. Она уже раз видела его без одежды, когда он мылся, но тогда ее мало занимало созерцание его физических достоинств, ибо она старалась не смотреть.

Теперь же, помня о давешнем споре, она решила получше ознакомиться с его вооружением.

Боже милостивый…

Пятеро братьев Алины тоже были сильны и хороши собою, но бог обидел их ростом; высокий Рауль с его атлетической фигурой очень нравился Алине. Но завораживала ее даже не его телесная красота, а манера двигаться. Рауль обладал каким-то звериным, гибким изяществом; он наступал, отклонялся, сбивалс ног своих противников, словно кружил по утоптанной площадке в легком танце, и никому не удавалось даже дотронуться до него.

— Эй, — вдруг вскричал он, — что там выстроились как монашки за причастием! Давайте, возьмите меня!

Десять мужчин переглянулись, а затем атаковали его одновременно с разных сторон, оторопело усмехаясь при мысли, что, быть может, они повалят наземь этого демона. И все же, прежде чем он рухнул, придавленный их телами, им пришлось изрядно попотеть, и синякам и вывихам, обретенным ими в борьбе, поистине не было счета.

Алина прижала ладони ко рту, останавливая рвущийся с губ крик. Она была уверена, что Рауль мертв.

Но вот куча мала рассыпалась, и он вскочил на ноги, как ни в чем не бывало, шумно встряхнулся, и смешанные с грязью капли пота и облака пыли полетели во все стороны. Тут он заметил Алину, и на его черном от грязи лице особенно ярко сверкнула белозубая улыбка.

— Хотите палку, госпожа моя?

Алина отвернулась и бегом кинулась в зал.

Джеанна сидела за вышиванием; колыбелька Донаты стояла рядом.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего! — отвечала Алина, дрожащими руками поправляя покрывало и пытаясь унять дыхание.

— Нет, что-то есть… — лукаво улыбнулась Джеанна. — Дай отгадаю. Рауль де Журэ?

Алине оставалось лишь молча проклинать свою склонность краснеть по любому поводу.

— Я просто испугалась. На него напали десять человек…

— Боже правый! Но почему?

— Потому что он им велел, этот глупец. — Алина села, силой затавила себя успокоиться. Но вот руки перестали дрожать. Oнa начала прясть шерсть и рассказывать кузине о своей встрече с Раулем, придав ей вид забавного происшествия.

Выслушав, Джеанна заметила:

—Таким, как он, ничто не мило, кроме охоты и драк.

Алина старательно сучила нить.

— Что это — предостережение?

— Быть может… Но, пожалуй, мне не следовало говорить, что больше его ничто не занимает. Думаю, любовные игры должны увлекать его не меньше, чем охота. — И она пытливо взглянула на Алину.

Та не опустила глаз.

— Между нами ничего подобного не происходит.

— Хорошо, — протянула Джеанна, видимо, не до конца веря словам кузины. — Но если, как ты говоришь, он был весь в грязи, то, несомненно, ему надо вымыться?

Алина почувствовала, что краснеет.

— Ты права, — нарочито ровным голосом ответила она и пошла проверить, довольно ли на кухне горячей воды, ощущая всей кожей легкое покалывание нараставшего из-нутри возбуждения. Она солгала Джеанне. Любовная игра уже началась между нею и Раулем; во всяком случае, ей xoтелось, чтобы это было так. И еще ей хотелось, чтобы игра продолжалась.

Она подождала немного, но Рауль так и не появился. Тогда она отправилась искать его и нашла в компании других мужчин, которые смеялись, переговаривались и чистили оружие. Рауль любовно и заботливо водил точильным камнем по лезвию меча. Он успел надеть рубаху и умыться.

Завидя Алину, он вложил меч в ножны и со смиренным видом подошел к ней.

— Леди Алина, простите, если вас оскорбили наши грубые забавы.

— Нет, что вы.

— Значит, вас обидело мое приглашение. Я раскаиваюсь, простите меня.

— Хорошо, коли так. Но это было непристойно. — Алина знала, что хмурится, хотя сердиться не собиралась.

— Вовсе нет, — возразил Рауль, невинно глядя нее искрящимися глазами. — Вы не так меня поняли. Я с радостью поучил бы вас драться на палках, если вам интересно.

— С вами невозможно разговаривать! — вспылила Алина, стараясь не замечать, как облегают его великолепное тело тонкая рубаха и штаны. — Когда вы успели вымытся?

Усмехаясь, он оглядел грязную одежду.

— Вымыться? Несколько ведер воды из колодца — вот все мое мытье. Я достаточно чист для поцелуя?

Алина отпрянула.

— О, нет!

— Увы… Что ж, драгоценнейшая Алина, если не хотите целовать меня, пожалуй, мне лучше вернуться к заботам о драгоценном мече. — И без лишних слов он продолжил точить меч. Алина растерялась, почувствовала себя покинутой и жестоко разочарованной.

Но тут же вспомнила, что у нее есть важное дело — помочь Джеанне собираться в дорогу.

— Алина, — сказала Джеанна утром, когда они вдвоем рылись в сундуках, выбирая, какую одежду взять с собою, — тебе совсем не обязательно ехать с нами. Хочешь, возвращайся в Берсток или прямо в обитель.

Алина из-за вороха разноцветных тканей умоляюще посмотрела на нее.

— Я ни разу не была на юге, а мне всегда хотелось…

— Нам предстоит долгий, трудный путь, а в конце его ждут опасности. Вдруг нападет герцог Роберт?

— Дорога не страшит меня. И потом, что нам грозит, если с нами едут лорд Вильям и Галеран? И Рауль де Журэ тожe, — добавила она, моля Всевышнего, чтобы Джеанна не догадалась ни о чем. — Он ведь тоже едет?

— Думаю, да. Галеран говорил, что он хочет найти виноград… Должно быть, тоскует по своему дому на юге Франции.

Алина спрятала зардевшееся лицо в недрах сундука.


В маленькой уютной приемной архиепископского дворца в Дургаме Ранульф Фламбар развернул сыромятную кожу и несколько слоев тонкой ткани и достал маленький белый череп.

Коренастый плотный человек средних лет, с изжелта-бледным лицом, в грубых чертах которого угадывались недюжинный ум и хитрость, он своими поступками снискал славу беззастенчивого скряги.

Из письма, приложенною к дару, Ранульф понял, чего ему ждать от Галерана Хейвуда, но все раздумывал над неясными намеками между строк. Странный дар тем более обеспокоил его, что был доставлен почти одновременно с известием о нежданной смерти Вильгельма Рыжего.

Да, гибель короля стала тяжелым ударом для Фламбара, но он не имел привычки тревожиться о том, чего все равно нельзя изменить. Теперь его волновало лишь одно: как сохранить свои богатства, власть и влияние при дворе.

Он сам охотно служил бы Генриху Боклерку, как служил его брату, но новый король никогда особенно не жаловал его. Разумеется, Генриху, как и Рыжему, рано или поздно понадобились бы деньги, а Ранульф умел выжимать деньги из Англии. Но все же нельзя всецело зависеть от преходящей нужды короля в деньгах; это не могло помочь удержаться на высоте.

Рассмотрев как следует череп, Ранульф послал за Раймондом Лоуиком.

Вскоре вошел плечистый, высокий человек — столь высокий, что ему пришлось пригнуться, чтобы не удариться головою о каменную притолоку, и столь внушительно сложенный, что в маленькой приемной сразу стало тесно. По наблюдениям Фламбара, в натуре Лоуикачестолюбие странным образом мешалось с вечными угрызениями совести; но его золотые кудри, широкая грудь и гордая осанка распола гали к нему людей — в особенности женщин. А в центре занимающих Фламбара событий как раз и была женщина…

— Милорд архиепископ, у вac есть вести для меня? Он стоял, положив ладонь на рукоять меча, словно в этот неподходящий момент был готов к битве. Архиепископ Фламбар вздохнул и поведал Лоуику о бесплодном паломничестве брата Фортреда из Хейвуда в Бром.

Тот помрачнел.

— Отчего же он не справился со столь простым делом?

— Оттого, что лорд Галеран оказался намного умнее, чем ты, сэр Раймонд, дал мне основания полагать.

— При чем здесь его ум? Вы ведь говорили, что у меня есть права на мою дочь.

— Но нельзя разлучать мать и дитя — на что и мы рассчитывали, — а лорд Галеран заявил свои права на внимание и услуги своей жены.

Красиво очерченные губы Раймонда крепко сжались.

— Милорд архиепископ, но это мало чем отличается от изнасилования! Джеанна всегда любила меня одного, она не по своей воле шла замуж. Ее отец кнутом пригнал ее к алтарю и силой вынудил сочетаться узами брака с этим недомерком.

Нечто подобное Фламбар слышал и из других источников, и потому решил поверить Лоуику. Но последние события опровергали его слова.

— И все же, — промолвил он, — она не покинула замок вместе с тобой, когда у нее появилась такая возможность.

— Клятвы, произнесенные у алтаря, слишком много значат для леди Джеанны, — выпрямился Лоуик, — и я преклоняюсь перед ее покорностью долгу.

— Это и в самом деле похвально, — отозвался Фламбар — если б не одна подробность. Насколько известно мне, она ни разу не была близка с тобою ни пока была в тягости, ни после.

Лоуик покраснел.

— И за это я тоже преклоняюсь перед нею. Милорд архиепископ, она не дурная женщина. Мы поддались слабости, но лишь однажды.

— И все же, я убежден, ты уговаривал ее согрешить еще.

— В этом я исповедовался вам.

Фламбар молча смотрел на человека, которого избрал орудием для исполнения своих замыслов, и размышлял. Скорее всего Лоуик не лжет и Джеанна из Хейвуда предпочла его мужу. Но архиепископ по опыту знал, что женщина не станет внимать столь истово голосу совести, в особенности, если думает, что муж ее погиб. Если леди Джеанна просто боялась бежать от законного мужа, то его смерть избавила бы ее от страха; если же она искренне раскаивалась в совершенном грехе, то могла вместе со всем своим имуществом уйти в монастырь, что для Фламбара было крайне нежелательно.

Джеанна из Хейвуда могла помочь Фламбару ослабить власть Вильяма Брома и упрочить собственное положение на севере. Но также она могла стать источником бедствий, ибо то, что он успел узнать об этой женщине, всерьез беспокоило его. Он предпочитал иметь дело с женщинами глупыми и смирными.

— Брат Фортред также поведал нам, что кто-то напал на лорда Галерана близ его дома.

— Разбойники? — без особого интереса спросил Лоуик.

— Вряд ли. Некто, вооруженный самострелом. Лоуик вздрогнул всем телом, и все его безразличие пропало.

— Самострел! Дьявольское орудие… На что же рассчитывал этот злодей?

— Убить лорда Галерана, думается мне.

— Галеран был ранен? — спросил Лоуик, и Фламбар, как ни старался, не заметил в его глазах и тени надежды.

— Нет, остался невредим.

— Хвала господу, что так. Не должно христианину умирать столь недостойной смертью. Клянусь Святым Распятием, попадись мне этот несчастный…

— Он уже получил по заслугам, сэр Раймонд. Лорд Галеран сам разделался с ним, проявив при том, как я слышал, недюжинную отвагу.

— Он на такое способен, — одобрительно кивнул Лоуик.

Фламбар не спускал глаз с благородного глупца.

— Но, знаешь ли, случись Галерану из Хейвуда погибнуть тогда, это не было бы так уж нежелательно.

— А при чем тут наше дело? — недоуменно сдвинул брови Лоуик.

Фламбар счел за благо сменить направление беседы.

— Ты дал мне понять, что лорд Галеран немногого стоит как воин.

— Разумеется, ведь он мал ростом. Но разве много нужно сноровки, чтобы зарубить смерда?

— В Святой Земле лорд Галеран как будто бы сражался отважно.

— А я разве когда-нибудь отрицал это? — с еще большим недоумением нахмурился сэр Раймонд.

— Но ты никогда не ценил его боевое искусство особенно высоко.

Чистый лоб Лоуика прорезала глубокая морщина, золотые брови слились в одну сплошную линию.

— Я говорил, что у него нет особого вкуса к битвам. Ростом и статью он не вышел. Но сражается честно и отважно.

— И все же ты полагаешь, что в поединке мог бы разбить его?

Лоб Лоуика разгладился.

— Несомненно, милорд. Я не хотел бы, но ради Джеанны и нашего ребенка мне придется сделать это.

Фламбар уже не был так уверен, что может рассчитывать на победу Лоуика, хотя тот и слыл опасным противником. Все дело внушало ему некоторые сомнения. Поведение хозяина Хейвуда после его возвращения из похода было совершенно неожиданным, кроме того единственного тумака, который достался жене при встрече. Да и исход поединка чести так сложно предугадать! Нет, не стоит на него полагаться. При возможности поединка лучше избежать, воспользовавшись способами более верными и тихими.

— Король мертв, — без предупреждения промолвил он.

Смысл сказанного дошел до Лоуика не сразу.

— Рыжий? Как?

— Не в пример лорду Хейвуду, не успел уклониться от вовремя пущенной стрелы.

— Король был с Галераном?

— Нет, — терпеливо отвечал Фламбар, — он охотился в Новом лесу со своим братом Генрихом, который, верно, теперь уже захватил трон. К несчастью, он не дружен со мною. Нам остается лишь уповать на скорое возвращение в Нормандию герцога Роберта.

— Вы полагаете, герцог встанет на мою сторону?

— Да, когда ты пообещаешь ему поддержку. Если Вильям Бром поставит на Генриха, герцогу Роберту тоже нужна будет надежная опора на севере. Я поддержу его, и ты тоже, раз Галеран из Хейвуда погибнет, и его вдова станет твоею женой.

При этих словах Лоуик словно бы стал еще выше ростом. Фламбар провел рукою по гладкому белому черепу, лежавшему на столе.

— Что это? — с отвращением спросил Лоуик. — Детский череп?

— Череп Иоанна Крестителя, когда он был ребенком. Лоуик почтительно опустился на одно колено.

— Боже милостивый! Можно мне дотронуться до него?

— Конечно, — вздохнул Фламбар.

Раймонд благоговейно коснулся белой кости, поцеловал ее, и на его лице отразилось почти детское изумление.

— Откуда у вас такое чудо, милорд?

— Воистину, чудо. Это благодарственный дар Галерана Хейвуда мне за то, что я примирил его с тобою.

Лоуик вскочил с колен.

— То есть взятка! О, теперь понимаю. Вы поддерживаете его, не меня.

Фламбар взял в руки череп и стал внимательно изучать его.

— Должен признать, я мог бы. Но нет. Это лишено смысла, ибо семья лорда Галерана ни за какие посулы не встанет на мою сторону. — Он положил череп обратно и, отбросив тонкие намеки, заговорил с Лоуиком прямо. — Мы должны обернуть смерть Рыжего себе во благо, но, что бы мы ни делали, ключом к успеху все же остается смерть лорда Хейвуда.

— Я счастлив буду убить его в честном бою.

— Остается дождаться, пока он бросит тебе вызов.

— Он не осмелится! — рассмеялся Лоуик.

— Осторожнее со словами, сэр Раймонд. Не забывай: лорд Галеран — крестоносец. О нем надлежит отзываться с должным уважением.

Лоуик мерил шагами комнату, то плащом, то ножнами меча опрокидывая мелкую утварь.

— Только потому, что он был там? О, почему я тоже не принял обет! Уж я бы показал им, что такое истинный героизм!

— Уверен, многие разделяют твое сожаление. Раймонд продолжал ходить взад-вперед, и, когда он чуть не свалил, задев ножнами, подсвечник, Фламбар прикрикнул:

— Да стой же, наконец!

Лоуик повиновался.

— Слушай внимательно, — продолжал Фламбар. — Я слышал, Вильям Бром и Галеран Хейвуд хотят отправиться на юг, чтобы представиться Генриху. Разумеется, они рассчитывают на его поддержку. Леди Джеанна с младенцем, вне всякого сомнения, едет с ними. Вот и тебе надобно мчаться сейчас на юг и постараться войти в милость к королю, пока они еще в пути. Я пошлю с тобою брата Фортреда; он охотно поможет и делом, и советом, ибо, кажется мне, у него с Хейвудом свои счеты.

— Но я думал, что принесу присягу Роберту Нормандскому?

Фламбар небрежно махнул рукою.

— В Лондоне много окажется таких, кто преданно смотрит на Генриха, но не упускает из виду Роберта. Кроме того, Роберт до сих пор прохлаждается в Сицилии и вернется, быть может, только через несколько недель. Я и сам завтра отправлюсь в Лондон, но ты, конечно, доберешься быстрее меня.

Лоуик кивнул.

— Так что я должен сделать, милорд?

— Открыто поддерживай Генриха; заручись дружбой тех, кто окружает его. Как только появится лорд Хейвуд, постарайся довести дело до ссоры и убей его в поединке. Поскольку через твой меч господь явит волю Свою, у Генриха не будет иного выбора, как отдать тебе в жены леди Джеанну со всем ее имуществом. А потом, если Роберт пойдет на Генриха войной, ты в твоем новом качестве поддержишь его и возвысишься под его началом.

У честолюбивого Раймонда при этих словах загорелись глаза.

— Убить Галерана будет легко; надобно только втянуть его в перепалку.

— Уж ты постарайся. Если к тому времени, как я прибуду в Лондон, ничего не произойдет, у меня есть некоторые соображения, как нам поступить. Надобно только, чтобы ты выполнил свою часть дела и убил его. Ступай с богом, сэр Раймонд.

Раймонд упал на колени, благоговейно поцеловал сначала перстень Фламбара, затем — иерусалимскую святыню и отправился исполнять святое дело.

Архиепископ задумчиво смотрел на череп.

— Полезная ты вещь. Как раскрываются пред тобою люди! Но в этой схватке я, пожалуй, предпочел бы иметь на своей стороне не Раймонда Лоуика, а Галерана Хейвуда.

## 12

Через два дня отряд Галерана выехал из Хейвуда.

На время недолгого пути в Бром Галеран, хотя и чувствовал себя от этого довольно глупо, согласился предпринять исключительные меры предосторожности. Вся округа была прочесана вдоль и поперек; всем и каждому было приказано держать ухо востро с чужаками. В подкрепление к восьмерым стражникам, которых брал с собою в Лондон Галеран, лорд Вильям прислал еще шестерых.

Отряд выглядел весьма внушительно, так как, кроме Джеанны, Алины и няньки, приставленной к Донате, за всадниками следовало еще десять вьючных лошадей, нагруженных пожитками.

Рауль был настроен крайне несерьезно. Он подскакал к середине кавалькады, где степенным шагом ехал Галеран.

— Хочешь, мы повезем тебя в обитых железом носилках? Даю слово, останешься цел и невредим.

— Не оставить ли тебя приглядывать за Хейвудом, пока мы в отъезде? — хмуро бросил Галеран.

— Ты мне не указ, — жизнерадостно возразил друг. — А я ни за что не соглашусь пропустить такую потеху.

— Потеху? Надеюсь, нас ждет прескучное путешествие до Лондона, а затем — утомительная возня с бумагами, и ничего больше.

— Увы и ах, нет у тебя в крови тяги к опасным приключениям!

— Да, нет. Я хочу мирно и счастливо жить на своей земле в окружении семьи. — Галеран задумчиво взглянул на Рауля. — Тебе опять не сидится на месте? Неужто станешь искать новых приключений, когда закончится это?

— Как знать, — отрешенно промолвил Рауль, глядя перед собою, словно мерное покачивание конских крупов завораживало его.

— Как же иначе? — с любопытством спросил Галеран. — Мне-то север мил, но что в нем притягательного для тебя?

— Тут ты прав, — и Рауль нарочито зябко повел плечами. Погода портилась, и в воздухе уже пахло дождем. — Еще до холодов я покину этот неласковый край и вернусь в тепло. Но я потерял вкус к войнам во имя господа и к бессмысленным сражениям. Быть может, твой пример заставляет и меня подумывать, не пора ли где-нибудь осесть.

— Мой пример! — расхохотался Галеран. — Пожалуй, мой опыт скорее подскажет тебе, что от женщин следует держаться подальше!

— И все же вид у тебя не самый несчастный.

— Верно, верно, — согласился Галеран, все еще улыбаясь. — А если с Донатой все устроится и с Лоуиком мы поладим, я буду счастлив.

— Отчего же тогда ты отказываешь в этом счастье мне?

Галеран насторожился. Рауль как будто больше не шутил.

— Я не отказываю, нет. Просто не знаю, позволит ли твой нрав жить оседлой жизнью и быть верным. — После минутного раздумья он решил все же задать давно тpeвoживший его вопрос: — Уж не с Алиной ли ты решил вить гнездо? Дело даже не в том, что она хочет стать монашкой. Она — северянка. А как же быть с твоим возлюбленным южным солнцем?

— Придется попробовать соблазнить ее южными плодами… — Рауль отвел взгляд, печальная улыбка тронула губы. — Воистину, леди Алина так резво бежит от моих греховных привычек, что, боюсь, может поймать меня.

Галеран повел бровями.

— Да, похоже, нас все-таки ждет большая потеха.

Переночевав в Броме, они направились в Ричмонд еще более внушительной, чем прежде, кавалькадой. Оттуда начиналась прямая, как стрела, старая дорога на юг.

На другую ночь они попросили пристанища в монастыре, но для мужчин и женщин там были только отдельные спальни, так что Галерану и Джеанне пришлось на время расстаться.

— Может, это и к лучшему, — заметил Галеран, — чтобы в пути мы блюли целомудрие.

Джеанна посмотрела на мужа с легкой тревогой.

— Так я, пожалуй, начну думать, что безгрешная жизнь тебе по нраву.

— Ничего подобного, — он нежно провел ладонью по ее щеке, — Это достойная жертва господу именно оттого, что мне так трудно без тебя.

— Разве нам нужна сейчас Его помощь?

— Разве она не нужна нам всегда?

— И все же, Галеран, раньше ты не был столь привержен воздержанию.

— А у тебя всегда был острый язычок. Нет, если ты настаиваешь, чтобы я исполнил супружеский долг, мы могли бы найти укромный уголок и здесь…

— Нет, нет! — поспешно промолвила Джеанна, схватив его дразнящую руку. — Не обращай меня в новую Еву. Конечно, мы должны терпеть лишения. Ты — во славу божию, а я — в наказание за мой грех.

Она повернулась и быстро пошла к женской спальне. Галеран покачал головой ей вслед. Джеанна всегда останется острой, как лепесток той розы, что осталась дома, в Хейвуде.

И, слава богу!..

Галеран неслышно прошел в часовню, дабы посвятить господу свое воздержание и вознести Ему молитву о помощи в трудном, запутанном деле.

Рауль учтиво помог Алине спешиться и препроводил ее до дверей предназначенной для женщин опочивальни.

Она с лукавой усмешкой оглядела надежную, прочную дверь.

— Боюсь, сэр Рауль, это путешествие предоставит вам не много возможностей для атаки на мою крепость.

— Вы полагаете? Но в том и заключается военное искусство, чтобы в любой твердыне найти слабо защищенное место.

Алина вскинула на него глаза, улыбающиеся губы чуть дрогнули.

— Здесь вы вряд ли найдете подобное место.

— Отчего же? Часовня даже в самых благочестивых домах общая для мужчин и женщин.

Ее чудесные голубые глаза расширились от негодования.

— Кто осмелится заниматься блудом в часовне!

— А разве никто? — в свою очередь лукаво улыбнулся Рауль.

— Если вы способны на столь нечестивый поступок, это лишь укрепит мою защиту.

— Тогда к чему вам отговаривать меня?

Алина надменно вздернула хорошенький, круглый подбородок.

— Единственно из страха за вашу бессмертную душу, сэр Рауль. — И потянулась к дверной ручке.

Рауль удержал ее руку.

— Не бойтесь ни за душу мою, ни за какую другую часть меня, леди Алина, — молвил он, поднимая ее руку к своим губам. — Я в безопасности, разве только сердце мое переполняется от чувства, кое может быть началом любви к вам.

Она вырвала руку.

— Если что у вас и переполняется, сэр болтун, то вовсе не сердце! — С этими словами она выразительно глянула на его чресла, залилась краской, рывком распахнула дверь и скрылась в темной спальне.

Рауль рассмеялся. Алина попала в точку, но никакого разбухания не было, пока она сама, так сказать, не заставила этот предмет подняться своим острым языком и дерзким взглядом.

Рауль, вздохнув, отправился к коновязи, присмотреть за лошадьми и направить свой пыл на полезное дело.


Алина ворвалась в спальню с затуманенной головой, браня себя за низменные шутки и нескромные взгляды.

Вот как действовало на нее общение с Раулем де Журэ.

Порочный, порочный человек!

И, разумеется, она ни за что не пойдет в часовню встречаться с ним.

С другой стороны, так приятно перед отходом ко сну помолиться в святой часовне… Нет, она не позволит этому нечестивцу мешать ей говорить с господом.

Как бы ни были смелы его речи, вряд ли он посмеет соблазнять ее пред алтарем.

Не так ли?

Помогая Джеанне и Уинифрид, служанке, пеленать и купать младенца, Алина безуспешно боролась с обуревающими ее страхами, упрямством и неудержимым любопытвом. Как щенок, играющий с клубком шерсти, она запутывалась тем сильнее, чем больше кружилась.

В спальне, кроме них, находились еще три женщины: жена купца с дочерью и жена каменщика. Купец с семьей возвращался из Ноттингема, где до него дошла весть о короновании Генриха Боклерка.

— Страшно подумать, что нас ждет, когда вернется домой старший сын Завоевателя, — покачивая головой, промолвила худощавая матушка Фреда. — Когда норманны пришли в Англию, я была малым ребенком, но помню все. Ужасные были времена; северные области до сих пор не оправились от той войны. На вашем месте, милые дамы, я повременила бы с поездкой на юг.

— Герцог Роберт еще далеко, — возразила ей Джеанна.

— Когда вести дойдут до него, он полетит сюда быстрее ветра, — вздохнула пожилая дама. — Я остаюсь на севере.

Матушка Фреда и ее бледная дочь улеглись в постели и заснули.

— Как ты думаешь, герцог Роберт пойдет войной на Англию? — тихонько спросила Джеанну Алина.

— Нет. Вильгельм Завоеватель, чтобы завладеть Англией, истратил гору золота, подкупал солдат деньгами, сулил им земли здесь, в Англии. Эти земли теперь в руках могущественных людей, потомков тех норманнов, и они не отдадут их просто так. У Роберта нет шансов, разве только бароны восстанут против Генриха.

— Ты говоришь, он не победит. Но разве это значит, что он не пойдет войной?

— Верно, — вздохнула Джеанна. — И еще, я не думаю, что он очень умен. Но он до сих пор в Сицилии. Сицилия — это на юге Италии, в нескольких неделях пути отсюда. Что бы он ни предпринял, нам он помешать не успеет.

— Ваш главный недруг — Ранульф Фламбар, а Раймонд Лоуик — лишь послушное орудие в его руках. Любопытно, как сложатся их отношения с новым королем.

— Нам остается лишь надеяться и молиться, — поморщилась Джеанна. — Ты готова ложиться?

Алину точно подтолкнула неведомая сила. Она встала, оправила юбки.

— Что до молитв, я собираюсь сходить в часовню.

— Хорошо. Только не молись всю ночь напролет. Завтра на рассвете мы едем.

Алина подошла к маленькой двери, ведущей в часовню. Сердце ее билось вдвое чаще, чем минуту назад. Рядом дверью была устроена молельня, чтобы дамы, не отваживающиеся выходить в часовню, могли наблюдать за ходом мессы. Алина повернула холодную железную дверную ручку и робко заглянула в щель. За решеткой, отделявшей молельню от часовни, слабо колыхался свет двух свечей у алтаря, где, преклонив колени, молились два монаха в капюшонах, скрывавших лица.

Увы, больше ничего в щелку видно не было.

Алина набрала полную грудь воздуха, открыла дверь, шагнула вперед и едва не рассмеялась: из тесной молельни не было выхода в большую часовню, решетка, которую она видела в щель, оказалась сплошной. Конечно, осторожные монахи сделали все возможное, чтобы ни одна женщина не могла проскользнуть под покровом ночи в их скромные кельи.

Следовательно, и ей нечего опасаться, что Рауль де Журэ, пусть даже находясь в часовне, атакует башню ее добродетели.

Устыдившись своих нечестивых мыслей и неправедных побуждений, приведших ее в святое место, Алина преклонила колени у малого алтаря и принялась усердно молиться, дабы господь дал ей сил противостоять искушениям. Ее губы беззвучно шевелились, взгляд был устремлен на резной деревянный образ над алтарем, полускрытый шелковой пеленой. В тусклом свете едва виднелся лик Пречистой Марии с младенцем на руках.

Алина воссылала горячие молитвы Христу и Его матери, которая, как теперь стали считать, осталась девственницей, несмотря на материнство; она молилась, но ей все не давал покоя вопрос о девственности и добродетели.

В глубине души она знала, что праведность и девство — не одно и то же, что бы ни говорили проповедники. Вот и ее мать была женщиной праведной, хотя и выносила восьмерых детей, и лорд Губерт тоже праведен, насколько может быть мужчина, хотя и зачал этих детей.

И Галеран тоже праведен.

А вот Рауль де Журэ…

Алина рассердилась и прогнала мысли об этом человеке подальше от себя.

Быть может, низменные плотские наслаждения умаляли праведность человека? Но она знала, что на брачном ложе ее родители были счастливы, и Галеран с Джеанной тоже, даже после его возвращения из похода.

А Церковь теперь провозглашала девство высшей добродетелью, к которой мужчинам и женщинам надлежало стремиться даже в браке. Настоятельница обители Святой Радегунды строго придерживалась этого убеждения, но Алина не была уверена, что обычные люди думают так же, иначе откуда брались бы дети?

От раздумий ее отвлекло пение, и она поняла, что монахи собираются к вечерне, последней службе перед ночным отдыхом. Вереницей входили в часовню темные фигуры в капюшонах, и вдруг Алина увидела невдалеке от себя коленопреклоненного Рауля.

Но она сама, по крайней мере, была по другую сторону надежной решетки.

Она пристально смотрела на него, ожидая ответного взгляда, поступка, знаменующего начало новой атаки, но Рауль, казалось, был поглощен молитвой. Она все не сводила с него глаз, покуда звуки знакомой, плавной мелодии не увлекли ее, и тогда в наступающей темноте она снова стала молиться о ниспослании ей и всем остальным покоя и безопасности.

И освобождения от дурных мыслей.

Служба закончилась, монахи потянулись к выходу, и Алина опять подняла глаза на Рауля.

Но его уже не было.

Поутру он пришел помочь ей оседлать коня.

— Надеюсь, вы хорошо спали, леди Алина?

— Отлично, спасибо. А вы?

— Как мог я спать спокойно, зная, что вы так близко от меня?

Алина стояла рядом с конем, и Рауль, проверяя упряжь, исхитрился дотронуться рукою до ее бедра.

Она отпрянула.

— В Хейвуде мы были еще ближе друг от друга, разве нет?

— Вчера ночью близость наша была более полной, мы ведь сейчас в чужом мире.

Алина обошла коня, чтобы находиться по другую сторону от Рауля. Теперь из-за своего малого роста она видела лишь его ноги.

— Мне этот мир не чужой, сэр Рауль. Я привычна к благочестивым домам.

— Всем нам чуждо это место. Это ведь не ваш родной дом или ваш монастырь.

Алина поняла, что допустила тактическую ошибку. Слышать только голос Рауля куда соблазнительнее, чем находиться подле его большого, сильного тела.

— С течением дней, — продолжал он, — все вокруг станет еще более чужим. И тогда те люди, что с вами, те кого вы знаете, станут для вас еще ближе и нужнее.

Скрывая волнение, Алина потрепала коня по шелковистой холке.

— Вы полагаете, это заставит меня искать вашего общества?

— Я полагаю, что-то переменится. Я много странствовал, леди Алина, и, поверьте, так бывает всегда. Люди, странствующие вместе, пусть даже совсем чужие друг другу в начале пути, становятся близкими, почти родными.

Чтобы видеть его лицо, она выглянула из-под шеи коня.

— Разве родственники не могут не любить друг друга?

— Как это верно, — широко улыбнулся он. — Когда нибудь я познакомлю вас с моим дедом… Говорю вам, у стен Лондона мы с вами будем связаны теснее, чем когда-либо, будь то узы ненависти или любви.

Говоря так, он подвел коня к деревянной колоде, с которой Алине было бы легче сесть в седло. Взобравшись и пользуясь редким случаем взглянуть на Рауля сверху вниз, она спросила:

— Что вы делали в часовне вчера ночью?

Он посмотрел на нее; даже стоя на земле, он был не намного ниже ее, сидящей в седле.

— Молился, леди Алина.

— А говорили, что пойдете на новый приступ.

— Приступ… — нахмурился он. — Я скорее смиренный проситель у ваших ворот, — и как бы невзначай опять положил руку ей на бедро. — Мирный путник, молящий вас открыть ворота и впустить его.

— Вчера ночью, — возразила Алина, слишком хорошо сознавая, что бедра ее широко разведены, — вы ни о чем не просили меня.

— Быть может, вчера ночью я просил о помощи вашего сеньора и повелителя.

Его рука лежала неподвижно, но Алине казалось, что она двигается. Она ощущала исходящий от ладони жар, проникающий сквозь грубую шерсть туники, сквозь юбку из толстого льняного холста, обжигающий кожу…

Она хотела оттолкнуть эту руку, но Рауль перехватил ее, повернул ладонью вверх и крепко поцеловал.

— Ваш повелитель — и мой — подарил мне надежду.

Алина вырвала у него руку.

— Не мешайте во все это бога! Это всего лишь игра, и притом глупая.

Ореховые глаза Рауля искрились золотом ярче, чем обычно.

— Многие мужчины, Алина, считают игрою войну. И все же война ведет к смерти и к славе.

С этими словами он пошел прочь, а Алина еще долго не могла решить, кружится у нее голова или нет, и усидит ли она в седле.

В Балдерсби он нарвал ей цветов.

В Везерскотс преподнес пригоршню земляники.

В Ноттингли, где они остановились на два дня, чтобы дать отдохнуть коням, поцеловал.

Рауль уговорил Алину прогуляться к ближнему ручью. Они долго смотрели, как в прозрачной воде плещется рыбешка, любовались цветами, слушали пение птиц и стрекотание кузнечиков, наслаждаясь прелестью нежаркого летнего вечера. Рауль рассказывал о своей родине, где, как он утверждал, цветы еще прекраснее, птицы поют еще звонче, и даже рыба жирнее. A по склонам холмов зреет сочный виноград…

Алина зачарованно слушала и не заметила, как он поймал ее в развилке старой трехствольной смоковницы, опершись руками на расходящиеся стволы и отрезав ей путь к отступлению.

— Не хотелось бы вам, Алина, отправиться путешествовать и самой увидеть все, о чем я рассказываю?

Она понимала, что находится у него в плену, поэтому откинулась спиною на третий ствол, как будто для удобства.

— Монахини тоже иногда путешествуют…

— Но не часто.

— Бродячая жизнь не привлекает меня.

— Путешествовать и скитаться — не одно и то же.

— Неужели?

— Разумеется. Вы путешествуете, продвигаясь к месту, где хотите побывать, а потом возвращаетесь домой. Скитания — это жизнь без корней.

— А у вас есть корни?

— Есть. А у вас?

Алина задумалась. Берсток она не могла называть своим домом с полным правом, с тех пор как там поселилась ее золовка. К тому же она знала, что робкая Катрин только обрадуется, если она решит вернуться в монастырь. Не то чтобы они недолюбливали друг друга, просто в отцовском доме не должно быть двух хозяек, да и в любом другом тоже.

В последний приезд Алины и Джеанны в Берсток, стоило им только появиться у ворот, как Катрин вспомнила о каком-то неотложном деле в обители Святой Радегунды и спешно уехала. Катрин ненавидела ссоры, но тихо и неуклонно утверждала свое право на власть в доме мужа.

Так где же дом Алины?

В обители? Но она никогда не ощущала, что ее дом — там. Пока не ощущала…

— Где же ваши корни? — спросила она Рауля.

— У меня на родине, в Гиени, в доме моего отца.

— И все же вы странствуете.

— Я любознателена.

— И у вас есть старшие братья.

— Только один. Рядом с Журэ у меня есть имение. Когда-нибудь я обоснуюсь там.

Как занятно; а она думала, у него нет земли…

— А почему не обосновались до сих пор?

— Вероятно, мне нужны на то веские причины.

Грубая кора царапала Алине спину.

— Вы говорите это, чтобы соблазнить меня?

Он листиком пощекотал ей подбородок.

— Мне хотелось бы показать вам мой дом и землю. Думаю, вы сочли бы ее доброй почвой, в которую можно пустить корни.

Она помотала головой.

— А даже если нет, мне пришлось бы смириться, не так ли? Удел женщин — жить на чужбине с чужаками.

Он выронил листок.

— Разве я — чужак? — И его рука медленно, вкрадчиво обвилась кругом ее шеи, скользнула под косы, легла на затылок.

Алина вздрогнула.

— Я вас не знаю… — начала она, но затем доверилась этой большой руке, ее силе и теплу, и позволила ей приблизить свою голову к голове Рауля.

— Думаю, вы знаете меня.

Его губы были такими же теплыми, как рука, и, верно, такими же сильными: они легко заставили ее губы раскрыться, так что их дыхание смешалось. Другая рука Рауля обвилась вокруг талии Алины, и ей казалось, будто он окружил ее со всех сторон.

Как войско окружает осажденный замок, штурмуя стены…

Она резко отвернулась.

— Это нечестно!

К ее удивлению, почти разочарованию, Рауль тотчас же отстранился и опустил руки.

— Вы правы. Я должен помогать вам укреплять оборону, а не атаковать всерьез, не брать вашу крепость.

— Брать! — возмутилась Алина. — Если полагаете, что настоящий штурм окажется столь же легким, то жестоко заблуждаетесь!

Сгорая от смущения, она уперлась ладонями в его мощную грудь, и он посторонился, пропуская ее. Она быстро зашагала прочь, и все же ей никак не удавалось обогнать его.

— Давайте обсудим этот случай и посмотрим, где вам следует поработать над собою, — менторским тоном начал Рауль.

— Не желаю с вами разговаривать!

— Начнем с того, — продолжал он, пропустив мимо ушей ее слова, — что вам не следовало соглашаться гулять со мною в стороне от остальных. Для поединка ваша защита все еще слишком слаба.

Алина что-то раздраженно пробормотала, но сочла за благо не останавливаться и не спорить. К тому же он совершенно прав.

— А если уж вы пошли гулять со мною, ни в коем случае нельзя было позволять мне поймать вас у того дерева. Простейшая из уловок, госпожа моя.

— Я думала, что могу доверять вам! — буркнула она, не замедляя шага.

— Еще одна ошибка. Никогда не доверяйте противнику.

— Я думала, мы друзья. — Лучше бы ей было молчать; она слышала, как звенит от слез ее голос.

Рауль поймал ее за плечи, развернул лицом к себе.

— Мы друзья.

— Как можем мы быть друзьями, если я даже себе не могу доверять наедине с вами? — Слезы все-таки прорвались, и она сердито смахнула их.

Рауль задумчиво нахмурился.

— Когда я борюсь с Галераном, мы потому и меримся силой, потому и доходим до предела, что мы друзья. А иначе как же нам стать сильнее?

— Но вы можете убить друг друга.

— Да, такая опасность есть всегда.

Она посмотрела на него, ни на миг не забывая о его руках у себя на плечах.

— А у нас?

Он нежно стер слезу с ее щеки.

— Да, Алина, мы с вами затеяли очень опасную игру.

Наутро Алина имела возможность убедиться в правоте слов Рауля, ибо они с Галераном решили весь день посвятить боевым упражнениям. Перед домом, приютившим их, было некое подобие тренировочной площадки, но утренний дождь превратил утоптанную землю в грязное месиво. Разыгравшиеся мужчины с головы до ног были в грязи; даже лорд Вильям не остался в стороне от общей потехи.

Джеанна с дочерью на руках стояла поодаль.

— Хорошо, что рядом есть река. Боюсь, в колодце не хватило бы воды, чтобы отмыть грязь.

Они переглянулись и рассмеялись.

Мужчины меж тем встали в круг, и рыцарь Галерана вызвал на бой рыцаря лорда Вильяма, который явно уступал противнику в проворстве, но был опытен и хитер. На острия мечей надели наконечники, но, несмотря на эту предосторожность, скоро тела соперников покрылись бесчисленными синяками и кровоточащими ссадинами.

Алине и Джеанне уже не было смешно.

Лорд Вильям объявил конец боя. Оба рыцаря в изнеможении пали ниц.

— Добро, молодцы! Вы не позволяете мышцам зарасти жиром. Ступайте, смойте грязь. — Он обернулся к Галерану. — А ты что же? Верно, уж несколько месяцев тебе не приходилось поднимать меч?

— Не совсем так, — как-то странно возразил Галеран, и, глядя на его изменившееся лицо, Алина вспомнила, как он появился в Берстоке, весь залитый кровью.

— И все же, — настаивал лорд Вильям, — хотел бы я посмотреть, каков мой сын в бою.

Алина услышала порывистый вздох Джеанны и все поняла. Лорд Вильям призывал сына к единоборству с единственной целью: убедиться, что он сможет, если будет надо, разбить противника в поединке чести.

Такого противника, как Раймонд Лоуик.

Но разве возможно, чтобы Галеран одержал верх над Раймондом?

Галеран был уже в кольчуге. Теперь он натянул капюшон, надел шлем и обнажил меч.

— Мы с Раулем не давали друг другу поблажки, отец. Но мы и правда давненько не упражнялись.

Рауль уже ждал его в грязном круге, с мечом в руке и щитом наготове.

— Я думал, ты избегаешь меня, комаришка.

— Я не хотел срамить гостя, громила.

— Мужчины! — пробормотала Джеанна, но, взглянув на нее, Алина увидела, что она бледна как плат.

— Они не причинят друг другу вреда, — успокоила она кузину, хорошо понимая, что у Джеанны есть причины волноваться. Галерану ни за что не справиться с таким огромным соперником, и даже если он остался бы невредим, то был бы поднят на смех.

Однако вскоре Алина стала тревожиться не за одного Галерана. Она напряженно смотрела на пыхтящих от усилия мужчин, вздрагивая при каждом лязге металла.

Для своего роста Галеран был достаточно силен; к тому же он несколько превосходил Рауля в гибкости и проворстве. Порой удары Рауля казались Алине смертельными, но в последний миг Галеран отражал или избегал их. Он, в свою очередь, тоже яростно наскакивал на друга, только чудом не нанося тому серьезных увечий.

Свершилось. Сокрушительный удар сверху едва не рассек пополам череп Галерана; его спас шлем и поднятый щит. От ответного удара щит Рауля треснул, и осколок взвился высоко в воздух.

Алина безмолвно пошевелила губами. Мужчины!

Она не снимала вины и с лорда Вильяма; под началом ее собственного отца в Берстоке столь опасные игры никогда не допускались. Но, с другой стороны, ни одному из ее братьев никогда не угрожал скорый поединок чести с более сильным противником. Содрогнувшись, она вспомнила, как совсем недавно путем поединка решалось дело об измене. Проигравший не погиб в бою, но, поскольку вина его была доказана его поражением, ему выкололи глаза и отрезали детородные части.

Все, кто наблюдал за схваткой, затаили дыхание, моля, чтобы не случилось непоправимого.

И вдруг заплакала Доната.

Внимание Галерана на миг ослабло, и меч Рауля обрушился прямо ему на шлем.

— Да заберет господь душу твою в ад! — возопил Рауль, оскальзываясь и падая в грязь; чтобы ослабить удар, он пытался отвернуться.

Галеран боком рухнул наземь. Рауль с воплем упал на колени рядом с поверженным другом.

— Как мог ты зазеваться? Боже милостивый!..

Но Галеран уже пытался встать, ощупывал голову, морщился от боли.

— А что еще я мог сделать? Спасибо, что не обезглавил меня.

— Я был близок к…

Они оба обернулись и воззрились на Джеанну, и только тут Алина поняла, что Джеанны нет. Она бежала к дому с плачущей Донатой на руках. Алина подобрала юбки и пустиласъ вдогонку.

Догнала кузину она уже в зале. Джеанна сунула яростно вопящую дочь в руки перепуганной Уинифрид, и та торопливо унесла ее.

— Я чуть не убила его! — вскричала Джеанна. — Когда же настанет конец тому злу, что я творю?

## 13

Алина схватила Джеанну за плечи.

— Рауль не убил бы его. И ты не виновата. Просто ребенок заплакал…

— Это я сжала ее. Мне было очень страшно, и я слишком сильно стиснула ее. Верно, ей передался мой ужас…

Алина метнулась к столику, налила, расплескивая, вина в кубок и насильно сунула его в трясущиеся руки кузины.

— Пей! Ты принимаешь все это слишком близко к сердцу. Если мужчины тешат себя военными играми, не наша вина, что они могут пораниться.

— Не наша? Нет, Алина, все это моя вина. Все, с начала и до конца. Стоя там, я поняла, что однажды дело дойдет до настоящего боя, и я стану причиной чьей-то смерти!

— Но необязательно произойдет именно так…

— Ты думаешь?

Из соседнего покоя доносился несмолкающий, пронзительный крик Донаты. Она заходилась в плаче и никак не хотела уняться.

— О господи, — опомнилась Джеанна, — мне пора кормить ее.

Она отдала нетронутый кубок с вином Алине и устремилась прочь.

Алина, не задумываясь, осушила кубок и снова вышла во двор, размышляя о том, что род человеческий все-таки чудом сохраняется до сих пор. Разумной женщине в голову не пришло бы связываться с мужчиной и вступать в брак с его горестями и тревогами, покуда ей доступна размеренная спокойная жизнь за монастырскими стенами. Там у женщины достанет времени учиться, создавать красивые вещи, предаваться собственным мыслям, не отвлекаясь суетой мира…

Ha грязной площадке перед домом уже вовсю копошились куры, по-хозяйски разгуливали свиньи, занимались своим делом крестьяне. Голоса мужчин доносились из-за частокола. Неужели они до сих пор не натешились и решили перенести свои глупые забавы в поле?

По приставной лестнице Алина взобралась на мостки, идущие по верху частокола, и увидела их.

Они плескались в реке, смывая с себя пот и грязь.

Они были наги.

Мужская нагота отнюдь не была тайной для Алины, но, став взрослой девушкой, она расценивала интерес, который возбуждали в ней мужские тела, как недостойную слабость, с которой следует бороться. Рауль де Журэ убедительно объяснил ей, сколь губительной может оказаться слабость, и, следовательно, сейчас у нее была возможность изучить этих нагих мужчин как представителей врага, коего она должна была научиться побеждать.

К своему облегчению, она вскоре обнаружила, что кутерьма тел не будит в ней никаких особых чувств. Толстые и тощие, кривоногие, с торчащими коленями, с выпуклой или впалой грудью, волосатые или почти безволосые, все это были только тела, и опасаться их нечего.

Большинство мужчин плескались у самого берега, смывая грязь. Некоторые выплывали на глубину.

С внезапной тревогой она искала глазами Рауля и Галерана — и не находила. Неужели увечье оказалось столь серьезным?

Но вот поодаль от остальных она заметила в воде две головы, устремившиеся вниз по течению.

Они опять мерились силами, и на сей раз Рауль явно выигрывал.

Мужчины!

Рауль доплыл до низко нависшего над водою поваленного дерева и схватился за ветку, чтобы остаться на месте. Затем подтянулся вверх на одной руке.

— Хвастун, — пробормотала сквозь зубы Алина — сестра пяти братьев; но, несмотря на слова, его ловкость все же произвела на нее впечатление. Грубая игра мускулов заставила ее сердце биться быстрее, а когда Рауль взобрался на дерево и встал во весь рост в великолепии надменной, позлащенной солнцем наготы, ее щеки ярко вспыхнули.

Рауль рассказывал ей о жарком солнце своей родины — солнце, делающем одежду скорее неудобством, чем необходимостью. Теперь она могла убедиться воочию, что кожа его темно-золотого цвета, без единого белого пятнышка. Остальные мужчины — урожденные англичане — были светлее или с загорелыми лицами и руками. Крестоносцев можно было отличить по более темному загару на руках, икрах и изредка — на груди.

У Рауля лицо и руки были темнее, но и весь он был ровного золотистого цвета, лишь только черная курчавая поросль окружала его мужские части.

При мысли о том, что она это видит, более того — разглядывает, Алина залилась ярким румянцем, но глаз не опустила. Он был, что называется, ладно скроен.

Тем временем Галеран тоже доплыл до дерева. Рауль нагнулся, протянул ему руку, и он, подтянувшись, поднялся из воды, выказывая такую же силу и гибкость.

Конечно, Галеран не обладал внушительными мышцами Рауля, но сейчас, когда он был раздет, его сила была очевидна. Как и Рауль, он был коричневым от солнца, но ляжки и зад у него были все же совсем светлыми.

Спохватившись, Алина одернула себя — негоже разглядывать мужа кузины — и опять перевела взгляд на Рауля. Его нагота будила в ней тревожное, будоражащее чувство, и она сама, увы, хорошо понимала его природу. Плотское влечение к мужчине. Ей и прежде приходилось испытывать нечто подобное, и она полагала, что почти уже научилась подавлять вожделение, но никогда прежде, до встречи с Раулем, оно не бывало столь сильным.

Однако, по словам отца Роберта, такие чувства естественны, и испытывать их не зазорно. Это не порочно? Она станет порочной, только если позволит чувству поработить себя.

А если не порочной, то слабой.

И потому сейчас нужно смело смотреть на причину своей слабости и в этом обретать силы для борьбы с собою. Со временем все теряет новизну, ко всему можно привыкнуть…

…Теперь они боролись, пытаясь столкнуть друг друга в воду.

Алина раздраженно думала — неужели они оба не понимают, как расстроена Джеанна, как нужно ей убедиться воочию, что Галеран не пострадал в схватке? Неужели не ясно, что Джеанна не обрадуется, если Галерана принесут в дом изувеченного их буйными играми?

Твердо упершись ногами в грубый ствол дерева, два друга вертелись, изгибались, толкались, с трудом сохраняя равновесие и скользя ладонями по мокрой коже, под гул одобрительных окликов с берега. Вот Галеран оступился и сел на ствол, и Алина злорадно отметила, что он, верно, ободрал себе зад о жесткую кору.

Снова вскочив на ноги, Галеран ухитрился столкнуть Рауля со ствола; тот полетел в воду, но успел схватить Галерана за руку и увлечь его вслед за собою.

Не успела Алина испугаться, как они оба уже вновь взобрались на ствол и, смеясь, уперлись ладонями друг другу в плечи.

Мужчины!

Но вот им надоело бороться, и они расцепились. Рауль потянулся, помотал головою, отряхивая воду, — молодой, здоровый зверь, довольный собой и миром.

А потом он повернулся в сторону частокола.

Алина слишком поздно вспомнила, какое у него острое зрение. Теперь она оказалась в ловушке. Несомненно, он разглядел и румянец на щеках, и даже, наверное, жадное нетерпение в глазах. Но она не повернулась спиною к неприятелю, не скрылась, поджав хвост. Это была часть их поединка.

Он улыбнулся и остался стоять на месте, только подбоченился.

Алина с великим трудом растянула губы в ответной улыбке. Рауль и глазом не моргнул, и она позволила взгляду бродить по его бесстыдно открытому телу.

Оттого-то она и увидела, как его член начинает разбухать и подниматься. Тогда она торопливо посмотрела ему в лицо. Он выразительно приподнял брови. Алина просто не могла отвернуться и отдать победу ему.

Почему, о господи, почему бы ему не уступить и не прикрыть наготу? Ведь Галеран, как она могла убедиться, бегло взглянув в его сторону, успел уже надеть штаны.

В отчаянии Алина нарочно стала разглядывать скипетр Рауля, надеясь, что он сникнет под ее смелым взором. Ho он и не собирался сникать; совсем наоборот… Алина нepвно сглотнула, решив стоять до конца. А потом Рауль исчез. Она сморгнула, и только тогда поняла, что Галеран столкнул друга на илистый берег, и оттуда уже доносился его смех.

Галеран посмотрел на Алину и взглядом приказал ей уйти.

Она встрепенулась и побежала прочь.

Матерь божья, заступница наша! Что же она наделала! Ведь это, конечно, грех. Вообще-то в том, чтобы смотреть на нагого мужчину, никакого греха нет, но это должно было быть грехом.

Да, грехом, причем не для нее одной, а и для него тоже, мстительно подумала Алина, только он не станет, как она, мучиться совестью.

Ей оставалось гадать, что скажет и сделает Галеран, и потому она благоразумно сбежала к Джеанне, укачивавшей малышку. Однако и здесь спрятаться не удалось, ибо вскоре появился Галеран, чисто вымытый, с влажными волосами.

На его лбу, в том месте, куда под ударом Рауля врезался шлем, темнел большой кровоподтек, но других увечий и ран заметно не было. Он покачал головою, глядя на Алину, но вид у него был не очень сердитый.

— Джеанна, не прогуляешься со мною?

Доната опять захныкала, и Джеанна с сомнением посмотрела на нее.

— Я все равно ничем не могу помочь ей, а есть она отказывается. Может, без меня быстрее успокоится.

Она отдала девочку Алине и ушла.

Джеанна осторожно ступала по грязному двору, пытаясь угадать, в каком настроении муж. Она едва не убила его, и он должен об этом знать.

Галеран привел ее на зеленый луг у реки. Мужчины уже вернулись к своим обычным занятиям, и над рекою воцарились мир и покой, хотя взбаламученная дикими играми вода еще была мутная.

— Я не ранен, — заговорил он.

— Нет, я вижу, ранен.

Галеран дотронулся до лба.

— Пустое. Таких синяков у меня много.

— Тебя могли бы ранить, — настаивала Джеанна, решив во что бы то ни стало раскрыть ему истину, — и, случись это, виновата была бы я.

— Да нет же, — улыбнулся он, ободряя ее. — Ребенок заплакал, вот и все.

— Этого ребенка вообще не было бы, если б не мое безумие!

Галеран помрачнел.

— Так ты намерена отныне брать на себя вину за все? Если так, прими и мою благодарность.

— Благодарность?

Он уселся на траву, обнял Джеанну, привлек ее к себе на колени. Она воспротивилась.

— Разве я малый ребенок, чтобы меня вот так успокаивать?

Галеран вздохнул и сильнее прижал ее к себе.

— Я всего лишь бережливый муж: стараюсь уберечь твое платье от мокрой травы.

Джеанна послушно приникла к нему.

— Так ты и впрямь не хочешь обнимать меня? — поддразнила она мужа.

— Нет, конечно, — парировал он, — когда я тебя обнимаю, мне сразу хочется завалить тебя.

Она припала к его груди.

— Галеран, я не вынесла бы и мысли о том, что опять причиняю тебе боль.

Онгладил ее по волосам.

— Не думай так, любовь моя, не опекай меня слишком. Ты врачевала мои раны, доставала занозы, клала припарки на мои усталые члены. Но, когда приходится, я все же должен сражаться.

Она повернула голову и взглянула на него.

— Раньше я всегда знала наверняка, что эти драки — забота глупых мужчин. Теперь же я — причина драки.

— Мы не пустились бы в столь утомительное путешествие, если б мужчины не запустили в наше дело своих грязных лап. И еще раз — спасибо тебе, — уже не шутливо, а серьезно промолвил он.

— Но за что?

— За то, что отвлекла меня. Цель учебного поединка — найти свои слабые места, с тем, чтобы устранить их. В следующий раз, когда Доната или другой младенец заплачет, это уже не заставит меня оглянуться.

— Ах, если бы так!

— Ну вот, ты видишь, — и он крепко поцеловал ее, — просто замечательно, что случилось так, как случилось.

— Все равно я очень испугалась.

— Если и так, — строго сказал Галеран, — тебе нельзя показать испуга. Не ослабляй меня, Джеанна.

— Я никогда не ослабляла тебя.

— Верно, никогда.

— Значит, я переменилась? — И Джеанна вернулась мыслями на два года назад, пытаясь сравнить себя тогдашнюю с собою теперешней. — Разве только материнство сделало меня мягче?

Рука Галерана скользнула по ее бедру.

— Для меня ты достаточна тверда. — Он дотронулся до ее грудей. — Особенно здесь… — Рука замерла. — Господи Иисусе. Ты здорова?

Джеанна отвела его руку от твердой как камень, болезненно чувствительной груди.

— Доната плакала и не могла сосать как следует. Наверно, стоит пойти и снова попробовать покормить ее.

Галеран поднялся и помог подняться ей.

— А тебе не больно вот так?

Она дотронулась до выпирающего под штанами бугра.

— А тебе не больно вот так?

— Немного есть, — рассмеялся он.

— Верно, я испытываю нечто похожее, только удовольствия меньше.

Они печально улыбнулись друг другу и торопливо зашагали к дому по зеленому полю, усеянному белыми пасущимися овцами. Джеанна знала, что Галерана, как и ее, снедает жадное желание. Но в маленьком, тесном домике, давшем им приют, уединиться негде.

Покаяние и добровольная жертва, напомнила она себе. Молоко ручейком текло из обеих грудей, грозя затопить дом.

У распахнутой двери в зал, прежде чем попрощаться, Галеран попросил:

— Джеанна, не спускай глаз с Алины.

— С Алины? Почему?

— Она затеяла какую-то игру с Раулем и не понимает, что играет с обоюдоострым ножом.

— Ну, так не спускай глаз со своего друга!

— Я ему доверяю. А вот ты, пожалуй, растолкуй Алине, что мериться силою с мужчиной по меньшей мере безрассудно.

— Ради всего святого, о чем ты? — удивленно ахнула Джеанна.

— А ты спроси ее про реку.

Размышляя и недоумевая, Джеанна пошла кормить Донату, но та, как оказалось, заснула. Она лежала, раскрасневшись от плача, и всхлипывала во сне. Будить ее было просто жестоко.

Молоко распирало грудь, и Джеанна сцедила его, гадая, неужели и Галеран прибегает к похожим приемам, чтобы избавиться от излишнего напряжения.

Сцедив молоко, она вернулась к словам Галерана об Алине. Так ли все серьезно у нее с Раулем? Неужели она, занятая своими заботами, ничего не заметила?

— Где леди Алина? — спросила она у служанки.

— Не знаю, госпожа.

Алина любила Донату не меньше, чем сама Джеанна.

Что же могло заставить ее уйти от ребенка? Отсутствие Алины было неестественно, тревожно, и Джеанне оставалось лишь размышлять, не ступили ли они обе на неверный путь.

Джеанна пустилась на поиски и обнаружила Алину в обществе престарелой хозяйки поместья, леди Марджори, за совершенно невинным занятием: она помогала леди Mapджори готовить сборы из целебных трав. Однако от Джеанны не укрылся хмурый вид Алины.

— Что ты печальна? — спросила Джеанна, вняв пучок огуречной травы и обрывая листочки. — Тебя так взволновала та потасовка?

— Нет, — кратко ответила Алина, прилежно растирая что-то пестиком в ступке.

— Болит голова?

— У меня никогда не болит голова.

— Все может измениться, когда меняются обстоятельства. Тогда, может быть, тебя беспокоит твое чувство к Раулю де Журэ?

Седовласая леди Марджори взглянула на нее с лукавой улыбкой.

Алина оставила ступку и яростно посмотрела на Джеанну.

— Нет, ничуть.

— Но это не по-христиански — не испытывать никаких чувств к ближнему.

Алина снова принялась за дело.

— Ты знаешь, о чем я говорила.

— Да, знаю. Пожалуй, знаю даже больше. В какой-то мере я отвечаю за тебя, и Галеран тоже. Нам обоим было бы стыдно, поведи ты себя неразумно.

Алина повернула голову и выразительно посмотрела на Джеанну, очевидно, думая, что кому-кому, а Джеанне не следовало бы судить других за неблагоразумие.

Джеанна покраснела, но ничего не ответила на безмолвный упрек.

— Что ты делала на реке?

— Я не была на реке.

Листья в ступке превратились в зеленую кашицу. Леди Марджори, не говоря ни слова, убрала их и положила новых.

— Но ты была достаточно близко, чтобы все видеть, — возразила Джеанна. — Не слишком ли ты стара, чтобы подглядывать за мужчинами из кустов?

Алина вскочила, уперла руки в бока.

— Кто тебе сказал? Если это…

— Нет! — прервала Джеанна. — Я только гадаю. Помилосердствуй, Алина, и скажи мне сама. Что ты делала?

Она была почти уверена, что кузина промолчит, не ответит, но та, помедлив, сказала:

— Я просто смотрела на них с частокола, вот и все. Я беспокоилась о Галеране. Хотела убедиться, что с ним все хорошо.

— Но ведь ты не ушла, убедившись, что он цел и невредим? — Джеанна тоже перестала притворяться. — Алина, тело одного мужчины очень похоже на тело другого.

— Значит, для тебя тело Галерана такое же, как тело любого другого?

— Ты что, влюбилась в Рауля? — ахнула Джеанна.

— Влюбилась? Вот еще! — фыркнула Алина, но почему-то отвернулась, взяла ивовый прутик и стала тщательно очищать его от коры; затем вдруг остановилась, вертя в руках длинную полоску. — Но, наверно, я бы солгала, сказав, что он совсем не волнует меня. — Она отложила полоску в ворох уже снятой коры и снова принялась за дело. — Я решила научиться подавлять в себе подобные чувства, вот и упражняюсь на Рауле.

— Упражняюсь?.. — изумленно воззрилась на кузину Джеанна. — Ради бога, что же это за упражнения?

Алина, хоть и покраснела, смело встретила ее взгляд.

— Он пытается соблазнить меня, а я учусь, как этому воспротивиться.

— Соблазнить?! — Джеанна отшвырнула пучок веточек, с которых обрывала листья. — Ты с ума сошла! Что, если победит он? Он погубит тебя!

— Быть может, я заслуживаю погибели, если проиграю. Ведь Галеран заслуживал бы смерти, если б Рауль мог победить его.

Джеанна вырвала ивовый прутик из рук Алины.

— Скользни меч чуть ниже, и Рауль ранил бы его, и легко мог убить. Алина, любая игра становится слишком опасной, когда на кону — жизнь.

— Это не игра, Джеанна, — без тени шутки произнесла Алина. — Если мне суждено стать монахиней, я должна точно знать, что у меня достанет сил воспротивиться самому могущественному из дьявольских соблазнов.

— Самому могущественному… — замирающим эхом в ужасе повторила Джеанна. Галеран прав, положение угрожающее. Но и с Алиной нельзя не согласиться. Что, если она не годилась для целомудренной, полной лишении жизни невесты Христовой?

Но связываться с Раулем де Журэ?.. Это как если бы человеку, никогда не сидевшему в седле, для первой поездки выбрать боевого коня. Джеанна не переставала гадать, что же именно успела предпринять неразумная кузина.

— Итак, — спросила она, — что ты называешь игрой? В глазах Алины неожиданно вспыхнули озорные огоньки.

— Я всего лишь показала Раулю де Журэ, что он может хоть весь день напролет потрясать передо мною предметом своей великой гордости, а мне до того нет никакого дела!

Окаменев на миг от ужаса, Джеанна затем рассмеялась. Леди Марджори, как она успела заметить, прикрыла губы рукою.

Но среди множества других забот и тревог, обуревавших Джеанну, не было места еще для одной. Она не хотела сейчас думать об этом.

Однако, выйдя из комнаты, Джеанна решила поговорить с Раулем. Хотя сам он уже заметил ей однажды, что в ответе за Алину лишь Галеран, сейчас оба друга могли ошибочно счесть происходящее забавной шуткой.

Когда солнце уже клонилось к закату и все домашние собрались в зале за вечерней трапезой, она пробралась между снующими вокруг столов слугами, которые вносили в зал блюдо за блюдом, и подошла к Раулю, беседовавшему со стражником.

— Сэр Рауль…

Он с улыбкой обернулся к ней; стражник с поклоном отошел в сторону. Джеанне казалось, что она различает за обманчивой веселостью в глазах Рауля настороженность. И еще: все это время она была настолько поглощена собственными хлопотами, что до сих пор не замечала, как он хорош собою.

Хотя Джеанна всю жизнь любила невысокого, сухощавого Галерана, она не могла не признавать, что высокий, широкоплечий Рауль, с его холеным, сильным телом, тоже может вызывать непреодолимое влечение. Взгляд притягивал особый блеск живых глаз, золотистый загар и белизна зубов. И, в довершение ко всему, от него, как и от Галерана, исходило обаяние бесспорной мужской силы, привлекавшее внимание любой женщины, и тем хуже для нее, если сердце ее было свободно.

Не Алине тягаться с таким мужчиной, даже ради забавы.

— Сэр Рауль, я несколько обеспокоена вашим поведением с моей кузиной.

Он учтиво отвел ее, пропуская слугу, несущего большую чашу.

— У леди Алины есть причины жаловаться на меня?

Джеанна понимала, что не имеет особых оснований винить его.

— Нет, она не жаловалась. Но вы должны знать, что она хочет посвятить себя господу.

— Это достойное призвание. Разумеется, для тех, кого Он призывает.

— Вы полагаете, она не из таких?

— Я полагаю, пришло время ей самой понять, так ли это.

Его тон показался Джеанне излишне надменным.

— Одно то, что вы способны зажечь ее кровь, еще не значит, что у нее нет призвания к благочестивой жизни!

— Разумеется; это зависит лишь от того, силен ли жар в крови. — Он заглянул ей прямо в глаза. — Леди Джеанна, скажите: желали бы вы, чтобы Алина оказалась заперта в монастырских стенах, если это противно ее натуре?

— Никто и никогда не принуждал ее к этому. То был ее собственный выбор…

— Порой люди могут и передумать. И подчас бывают благодарны судьбе, помешавшей совершить непоправимую ошибку. Как вам кажется, не стоит ли нам позволить Алине разобраться в своих чувствах прежде, чем она примет окончательное решение?

Глаза Джеанны блеснули, как сталь.

— Только, сэр мудрец, прошу помнить, что вы разбираетесь в ее чувствах и не трогаете остального, не то, будь вы хоть трижды крестоносец, вам недолго останется разбираться в чем бы то ни было!

Она устремилась прочь от него к леди Марджори; он проводил ее взглядом, пробрался сквозь толпу, наполнившую зал, и незамеченным встал за спиною у Алины, которая отрешенно покачивала ногою колыбельку Донаты.

— Вы нечестно играете, госпожа моя.

От неожиданности девушка подпрыгнула, а когда повернулась к нему, на ее щеках алел предательский румянец.

— Что?

— Разве не по вашему наущению ваша кузина угрожала отрезать мне те части, что особенно тревожат вас?

Румянец Алины стал еще гуще.

— Я ничего не делала!

— Так вы признаете их власть?

Она отвернулась, высоко задрав нос.

— Полагаю, у вас уже была возможность убедиться, что ваши мужские достоинства не имеют надо мною никакой власти.

— Но нам помешали, — нагнувшись, шепнул он ей на ушко. — Хотите довести бой до конца?

Маленькая чертовка, подумал Рауль, как божественно она выбирает духи. Ее кожа источала ароматы розы, вербены и еще чего-то трудноуловимого, и эти запахи дразнили его обоняние, обостряли чувства сладким, вечным обещанием женственности, уравновешивающей и умиротворяющей грубый мир мужчин.

— Не прикидывайтесь дурачком, — прошипела Алина, развеивая его романтические размышления. — Если б у вас было хоть малое представление о приличиях, вы бы не выставлялись так!

Рауль оскорбленно выпрямился.

— Я купался, леди Алина. Вполне невинное занятие, а после грязной работы даже благочестивое. Если б вы имели хоть малое представление о приличиях, то не стали бы смотреть.

Алина оставила его упрек без ответа и склонилась к колыбельке, оправляя Донате одеяльце.

— Быть может, нам следовало бы повторить все сначала на равных условиях, — сказал он. — Я нагой и вы нагая, и посмотрим, кто моргнет первым.

Он услышал приглушенный смешок и сам улыбнулся. Ах, как любил он эту девушку, которая могла смеяться от таких слов. Тихо, нежно он дотронулся до ее шеи, там, где из-под короткой накидки виднелись выбившиеся из кос золотистые завитки. Образ обнаженной Алины, не прикрытой ничем, кроме своих густых распущенных волос, всю ночь стоял у него перед глазами, не давал уснуть. Или бессонница происходила оттого, что после Эллы у него так и не было ни одной женщины?..

Алина замерла от прикосновения.

— Но, — продолжал он, нарочно не убирая руку с чувствительного места, — как учитель, я думаю, вам следует избегать вида моего нагого тела, пока не познакомитесь с некоторыми начальными приемами.

Она вздрогнула, сбросила его руку и посмотрела на него снизу вверх широко раскрытыми ясными глазами, хотя с пламеневшими щеками поделать ничего не могла.

— Рауль де Журэ, вы могли бы выплясывать передо мною в чем мать родила, и мне ничего не стоило бы оставаться совершенно спокойной! Чего, видимо, нельзя сказать о вас.

Рауль расхохотался.

— Ах, Алина, вы — самая глупая, дерзкая, наивная девчонка из всех, кого я знаю.


Джеанна беседовала с леди Марджори о прорезывании зубок у детей, по временам поглядывала на сидящих в стороне Алину и Рауля и неодобрительно хмурилась. Ей казалось, будто она наблюдает приближение летней грозы, но вспышку молнии предотвратить не сможет. Остается лишь молиться, чтобы она не причинила никому вреда.

Можно отправить Алину обратно в Берсток, но тогда придется отправлять вместе с нею охрану, а это ослабит их отряд; она же не может позволить, чтобы Галеран подвергался опасности.

Можно попросить Галерана услать прочь опасного друга, но, во-первых, это невежливо, а во-вторых, Джеанне правилось, что рядом с Галераном есть такой отважный и сильный воин.

Да и, кроме того, кое в чем Рауль прав. Все уже свыклись с тем, что Алина избрала путь целомудрия, что мирская суета ей претит, а мужчины и замужество неинтересны. Но если она искренне заблуждается, лучше понять это сейчас, пока не принят постриг.

От тревожных раздумий Джеанну отвлекла служанка, которая подала ей маленький свиток пергамента.

— От кого?

— Не знаю, госпожа. Привратник сказал, что это вам прислали.

Джеанна развернула свиток, радуясь, что умеет хотя бы читать: в письме она была намного слабее.

Она прочла имя Раймонда, и у нее перехватило дыхание.

Записка была короткой:

«Я не желаю зла ни вам, ни вашим близким, но не желаю терять ни вас, ни мое дитя. Принесите Донату в деревенскую церковь, пока не пролилась кровь».

Сначала Джеанна принялась лихорадочно думать, как ей одной защитить обоих мужчин, вовлеченных ею в эту беду. Но затем вспомнила, что Раймонд, возможно, пытался убить ее мужа и выкрасть ее дитя. Нет, он ее защиты не заслуживал.

И потому она пошла к Галерану.

— Я хочу говорить с тобою.

Он, извинившись, прервал разговор с отцом.

— В чем дело?

Она молча отдала ему свиток.

Он прочел его не меньше трех раз сряду.

— Откуда это у тебя?

— Служанка принесла.

Он пристально смотрел на нее.

— Ты хотела пойти?

Как хотелось Джеанне, чтобы подобные вопросы были невозможны!

— Да, — честно сказала она, но, увидев, как исказилось лицо мужа, поспешно прибавила: — Чтобы уберечь тебя.

— Уберечь меня?!

Она в замешательстве отвернулись.

— Чтобы уберечь вас обоих. Если кто-то и должен пострадать, то я, не вы.

Он крепко, больно сжал ей руку.

— Ты стала бы защищать Лоуика?

Она взглянула ему в лицо, только теперь поняв, что ее честные слова терзали его, как кинжалы, вонзаясь в живую плоть. Она прикрыла бы этого человека от всех невзгод, но ей же пришлось ранить его честностью. Она заговорила твердым голосом, невзирая на боль, причиняемую ей хваткой Галерана.

— Да, но я никогда не стала бы защищать его против тебя.

Он отпустил ее.

— Никогда не смогу понять тебя, Джеанна. Как можешь ты… — и прервал себя, тряхнув головой. — Я пойду и проверю, что там, в церкви, а ты ни на шаг не отходи от дома.

Джеанна поймала его за рукав.

— Не ходи один!

— По-твоему, я настолько глуп?

И то был вовсе не праздный вопрос.

Она поспешно разжала пальцы.

— Галеран, я не могу не тревожиться о тебе. Не надо так истолковывать мои слова.

— Прости, — вздохнул он, нежно погладив ее по щеке. — Порой меня мучит мужское самолюбие… Как бы ни было, даже если ты думала об этом, то все же не сорвалась улаживать дела сама, без моей помощи. За это спасибо.

— Я прилежно учусь быть хорошей женщиной.

— Да поможет нам всем господь, — улыбаясь, промолвил Галеран.

И вот он ушел, взяв с собою четырех человек, и она не пошла следом, а, как и положено хорошей женщине, отправилась сидеть у колыбели ребенка и прясть.

И молиться, чтобы муж ее не убил и не был убит отцом ее ребенка.

## 14

Деревенька Ноттингли тянулась вдоль реки, начинаясь сразу за господским домом. Маленькая, простая церковь, каменная, но крытая соломой, стояла чуть поодаль от воды между двумя другими домами. Тут же, в церковной ограде, находилось кладбище. Священник, видимо, жил в деревне; во дворе не было других построек, кроме самой церкви.

Как ни высматривал Галеран, местность казалась совершенно безлюдной, только там и сям бродили овцы. Но в неверном свете начинающихся сумерек многого можно было не заметить. Жаль, что рядом нет Рауля с его великолепным зрением.

Рауль пытался настоять пойти с Галераном. Он вообще не прочь был бы возглавить экспедицию, а Галерана оставить дома. Но Галерану до тошноты надоело отсиживаться в укрытии, и потому он даже отцу не сказал ни слова о том, что произошло, оставил Рауля охранять женщин и в сопровождении четверых своих воинов отправился в деревню, жаждая битвы с Раймондом Лоуиком. И если Лоуик сможет убить его, то так тому и быть.

Возможно, победит лучший.

Возможно, на то будет воля божья.

Возможно, и Джеанна хочет того же…

В последнее Галеран не верил твердо, но подозрения грызли его денно и нощно. Когда после возвращения из Святой Земли оказался у ворот, у Джеанны не было, в сущности, иного выбора, кроме как остаться и встретить его, как подобает жене; бегство с Лоуиком поставило бы и ее, и его вне закона. То, что она решила остаться, ничего еще не доказывало. А Лоуик, как и Рауль, из породы высоких, богоподобных красавцев, из-за которых женщины, пусть даже разумные, так легко теряют голову. Еще совсем молодым, в Хейвуде, Галеран всегда чувствовал себя мелким и незаметным рядом с Раймондом Лоуиком.

Но все это уже кануло в прошлое, и он все забыл, — так, по крайней мере, ему казалось. Как бы ни было, он довольно скоро понял, что Лоуик не особенно умен, что спесь часто мешает ему прокладывать себе дорогу в жизни. Увы, для него не существовало иных забот, кроме собственных.

Кроме того, в поединке с Раулем Галеран убедился, что не всегда победа достается тому, у кого крепче мускулы.

Но, видимо, в глубине души он никак не мог до конца превозмочь желания быть таким же высоким и широкоплечим, как его старшие братья и Лоуик. Может статься, потому его мучили подозрения, что Джеанна предпочла бы остаться с Раймондом Лоуиком.

Взять хоть Алину, которая вроде бы всю свою жизнь испытывала непреодолимое отвращение к мужчинам. Несколько встреч с Раулем — и она превратилась в краснеющую по пустякам простушку. Любопытно, как она относилась к Лоуику? Галеран ни разу не слыхал, чтобы Алина обмолвилась о нем хоть словом.

Нетерпеливо отогнав воспоминания, он сосредоточился на предстоящем ему деле и принялся размышлять.

Искушение ворваться в церковь и сокрушить ударом кулака ровные белые зубы Лоуика было очень велико, но подойти к церкви незамеченным невозможно. К тому же, за подобную браваду пришлось бы дорого заплатить.

Так что первым делом необходимо разведать, есть ли там кто-нибудь. Галеран с двумя солдатами остался ждать за деревьями, а двое других с двух сторон обогнули церковь и вошли в деревню. Им предстояло расспросить, не появлялись ли поблизости незнакомые люди, и выяснить, кто принес в усадьбу послание.

Солнце медленно опускалось за дальние холмы, озаряя мир багряным светом. По земле ползли зловещие густые тени. У церкви не видно ни души, но Галеран терпеливо дождался, пока на дороге, ведущей из деревни, не появились его люди, знаками показывавшие, что с этой стороны опасаться нечего.

Если бы кто-нибудь проходил мимо усадьбы, его заметил бы дозорный. Если же никакие незнакомцы в деревне не появлялись, очень похоже, что послание — обманный маневр, часть сложного заговора.

Тем не менее к церкви Галеран и его люди подошли с обнаженными мечами и щитами наготове. Все слишком хорошо помнили о самострелах.

Вокруг было по-прежнему тихо и спокойно.

Преодолев последние несколько ярдов, все стали вплотную к грубо сложенной каменной стене. Здесь они были надежно защищены от стрел невидимого противника.

Выждав еще немного, Галеран подобрался к дубовой двери, распахнул ее настежь и ворвался в церковь.

Никого; только простой деревянный алтарь и две скамеечки, предназначенные для владельца поместья и его супруги.

В расписанной сценами из Библии каменной стене близ алтаря он заметил маленькую дверь, осторожно приоткрыл ее, но за нею, как и ожидалось, была исповедальня, тоже пустая, если не считать нескольких запертых ларей с церковной утварью и облачениями для священника.

Галеран вложил меч в ножны и еще раз огляделся кругом, недоумевая, какую цель преследовал тот, кто послал записку Джеанне. Подошел к узкому оконцу, аккуратно, чтобы не быть замеченным, выглянул: не ждет ли его отряд внезапное нападение при выходе из деревни? Но нет, все тихо; да и местность слишком открытая, чтобы можно было тайно подкрасться к церкви.

Оконце выходило на реку; за рекою тянулись вдаль полосатые засеянные поля, окаймленные деревьями. Только из-за деревьев и можно было бы следить за деревней, и человек с достаточно острым зрением вполне мог увидеть оттуда все, что ему нужно.

Так что же, это просто шутка?

Нет, не шутка. Скорее проверка.

Быть может, Лоуик прятался там, за деревьями, чтобы посмотреть, придет ли Джеанна на его зов. Если так, он вряд лиостался доволен увиденным. При этой мысли Галеран ощутил некоторое злорадство.

Один из солдат позвал его с другого конца деревни, и он бросился туда, но застал лишь двух других, бегущих навстречу.

— Никто из благородных не проезжал здесь, господин, кроме нашего отряда, — запыхавшись, доложил один. — Записку принес паренек из Бартлтора, так зовется деревня на том берегу. Если желаете, мы перейдем реку вброд и приведем его.

— He надо, — отвечал Галеран, выходя из деревни и еще раз осматриваясь в сгущающихся сумерках, не видно ли врага. Ему не терпелось скрестить мечи с Лоуиком. — Наверняка ему передал записку такой же мальчишка, и мы потратим несколько дней, выясняя то, что нам знать необязательно.

Он прикрыл глаза ладонью от пламенеющего солнечного шара и в последний раз взглянул на вершину поросшего деревьями холма. Нет, при таком свете даже Рауль ничего нe разглядел бы.

— Давайте вернемся, пора ужинать.

Пока они дошли до усадьбы, солнце совсем скрылось, и сразу стало темно, как ночью. Вороны с карканьем устраивались на ночлег; прямо над головами, шурша крыльями, проносились летучие мыши.

Во внезапно наступившей темноте даже смельчак чувствует себя неуверенно; Галеран не был исключением. Ни на миг он не мог заставить себя поверить, что подобная шутка — или проверка — дело рук Лоуика. Он, чтобы позабавиться, связывал двух поросят хвостиками, а потом слушал, как они визжат; на большее его не хватало.

Нет, здесь видна рука Ранульфа Фламбара. Но какая выгода архиепископу во всем этом?


Фламбар расположился в покоях настоятеля монастыря Хитчинборо; настоятель, преподобный Джозеф, счел за честь уступить свои покои столь высокому гостю, хотя тот, возможно, не обратил внимания на его подобострастую улыбку.

— Итак? — осведомился Фламбар, с великим тщанием выбирая на блюде крылышко жареной утки.

Лукас, коренастый мужчина средних лет с умным лицом, стоял перед ним коленопреклоненный.

— Милорд архиепископ, ни одна женщина не появлялась около церкви.

— Вот как. — Фламбар положил в рот кусочек мяса и прожевал его с выражением сосредоточенного наслаждения на лице. Он отнюдь не был чревоугодником, но привык к хорошим кушаньям. — А кто появлялся? — спросил он, неторопливо поднеся к губам салфетку.

— Трое мужчин подошли к церкви, милорд, и ворвались внутрь. Двое стражников и один высокорожденный.

Серебряной ложкой Фламбар зачерпнул нарезанной зелени и перемешал ее с соусом.

— Ворвались, говоришь… Если б в церкви кто-нибудь был, как думаешь, не причинили бы они ему вреда?

— Причинили бы, милорд архиепископ.

— Я так и думал.

Значит, Джеанна Хейвуд сразу по получении отнесла записку мужу. Это еще раз ставило под сомнение басни Лоуика о любви к нему Джеанны Хейвуд.

Отчего люди так глупы? Взять хоть Рыжего. Он, Фламбар, предупреждал Рыжего относительно Генриха, говорил, что Генрих ни перед чем не остановится, чтобы завладеть Англией, но Рыжий — надменный Рыжий — не слушал. Теперь, хотелось бы верить, он горит в вечном огне…

Но надобно подумать и о будущем.

— Благодарю, Лукас. Проверь, чтобы с хейвудского отряда не спускали глаз, и докладывай мне о каждом их движении.

Лукас встал и, кланяясь, отошел к двери.

— Будет сделано, милорд.

— И, Лукас… — Эти негромкие слова остановили Лукаса уже на выходе и заставили его обернуться. — Боюсь, ты неправильно меня понял, — задумчиво промолвил Фламбар, беря с блюда медовое пирожное, — я был бы крайне огорчен, если б узнал, что лорда Галерана в пути постигла какая-нибудь беда.

— Вы, милорд? — воззрился на архиепископа Лукас.

— Объяснить, откуда взялся самострел, было очень трудно. Лукас, это была ошибка.

Тот побледнел.

— Понимаю, милорд. Но…

— Но?

— Я думал, вы хотите, чтобы он умер, милорд.

Фламбар смаковал миндальное печенье.

— Не подобает человеку самому вершить правосудие тогда, когда можно воспользоваться судом господним.

— Понимаю, милорд, — пробормотал ничего не понявший Лукас.

— Из поместья Ноттингли я получил доклад о дружеском поединке между лордом Галераном и его большим другом. Победил друг.

— Возможно, этого следовало ожидать, милорд.

— Верно. Раймонд Лоуик надеется разрешить спор с лордом Галераном относительно леди Джеанны путем поединка чести. Думаю, было бы неправильно мешать божественному провидению.

Лукас был вовсе не глуп; он все понял и криво ycмехнулся.

— Вот как. Да, в самом деле, милорд. Никто не oсмелится оспаривать то, что решит суд божий, не так ли?

— Точно.

Фламбар махнул рукою, и Лукас, откланявшись, вышел. Очень изящно. Почти безопасно — теперь, когда не оставалось сомнений, что Лоуик выиграет бой. Единственное, что внушало опасения, — леди Джеанна; вряд ли она будет сильно горевать, если победа достанется ее мужу. Ho и этим, решил Фламбар, можно кое-что сделать; по праву представителя Церкви он мог потребовать для нее сурового наказания за совершенный грех.

Пока он не спешил в Лондон, но уже завтра намеревался наверстать упущенное время. Он не хотел пропускать миг своего торжества.


На следующий день отряд Галерана двинулся в путь на юг. После зловещего происшествия с запиской все хотели только одного: поскорее добраться до Лондона. Погода как нельзя лучше подходила для путешествия — теплая, но не жаркая, с легким приятным ветерком.

Джеанна, против своего обыкновения, была неспокойна, маленькая Доната не переставала капризничать. Казалось, она замолкает лишь затем, чтобы глубоко вздохнуть перед новым приступом плача. Женщины передавали ее с рук на руки, и, хотя каждый раз девочка ненадолго утихала, скоро все начиналось заново.

Не успели они проехать и мили, как Галеран пришел к выводу, что самый несносный шум на свете — это детский плач.

Онподскакал к Джеанне и спросил, здорова ли маленькая, но усталую Джеанну его вопрос только рассердил.

— Она голодна, но грудь не берет. Может быть, у нее болит животик. У меня грудь разрывается от молока. Я не спала почти всю ночь, малютка кричала, остальные дамы тоже не спали. Леди Марджори, должно быть, рада, что мы наконец уехали!

Видя жену в таком настроении, Галеран чуть не рассмеялся.

— Возможно, на руках у чужого человека ей будет спокойнее. Отдай ее ненадолго Раулю, пусть он ее понянчит.

— Рауль? Что он смыслит в этом?

— Кажется, у него есть особый дар очаровывать женщин.

И Галеран крикнул Раулю, который не замедлил появиться.

Он, не колеблясь взял девочку в свои большие руки и бережно прижал к одетой в железную кольчугу груди. Доната икнула и замолчала, уставившись на него широко раскрытыми глазенками.

— Это ненадолго, — в сердцах проронила Джеанна. Но оказалась не права.

Со вздохом облегчения Галеран пришпорил коня и поехал вдоль кавалькады, проверяя, все ли в порядке. Через полчаса он вернулся в середину процессии, где ехали женщины. Доната мирно спала на согнутой в локте правой руке его друга.

— Как ты это сделал?

— Волшебный дар, — усмехнулся Рауль. — Но, пожалуй, мне нужно отдать ее кому-нибудь. Если я подержу ее еще немного, у меня занемеет рука, а в бою это не очень удобно.

С этими словами он направил своего коня к женщинам, и Галеран, вздохнув, заметил, что остановился он подле Алины, а не Джеанны.

— Не могли бы вы, леди Алина, не разбудив, извлечь этого младенца из моих рук?

Алина посмотрела на Рауля с опаской. Она помнила его слова о том, что она — зеленый новичок, и, хотя тогда постаралась пропустить их мимо ушей, знала, что он прав. Если он обрушит на нее всю мощь своего обаяния, ей несдобровать.

Но, конечно, она не собиралась бесславно прятаться за стенами своей крепости и не игнорировать его вызов.

— Крохотный младенец оказался слишком тяжел для вас? — спросила она, останавливая коня рядом с его огромным зверем.

— Воистину, тяжкое бремя, — подтвердил Рауль. Глаза его искрились смехом. — У нее могучие легкие, и я предпочел бы не будить ее.

Он нагнулся к Алине, а она потянулась к нему. Доната благополучно перекочевала на руки к Алине, не проснувшись. Она лишь потянулась во сне и зачмокала, будто сосала.

— Кажется, она согласна поесть. Вот радость Джеанне, — заметила Алина, посмотрев на Рауля. — Подумайте только: жизнь в монастыре освобождает женщину от тирании этих маленьких чудовищ.

— В самом деле. А вы, я уверен, ни за что не захотите качать на руках собственного ребенка.

Рауль задел за живое: Алина, будучи младшей в семье, до жизни в обители Святой Радегунды не имела дела с грудными детьми. В Хейвуде, у Джеанны, она присутствовала при появлении на свет Галлота и Донаты, держала их на руках и в горе, и радости. Один из них лежал у нее на руках мертвый… Алина не обманывалась насчет детей, они вовсе не казались ей ангелочками, но ребенка она хотела. Да, хотела.

— А вы? — спросила она Рауля, когда они, отстав, догоняли отряд. — Вы сами хотите иметь детей?

— Должен признаться, меня прельщает мысль зачать дитя с вами.

Кто еще посмел бы сказать такое!

— Тогда моя семья заставила бы вас взять меня в жены.

—Алина, я хотел бы взять вас в жены до того.

И с этими словами ускакал вперед.

Как будто поняв, что его уже нет рядом, маленькая Доната скривила личико, готовая заплакать снова.

— Только не будь маленькой глупенькой женщиной, — сердито сказала ей Алина. — Он такой, любит дразнить. Любит завоевывать. Но ему все надоедает слишком скоро. Только он возьмет какой-нибудь замок, как сразу же идет искать другой. В следующий раз, Доната, когда ты окажешься в его руках, сразу кричи что есть силы.

Доната открыла ротик, помедлила и снова закрыла, будто удивившись.

Алина подъехала к Джеанне.

— Кажется, она готова поесть. Хочешь, попробуй. Джеанна взяла дочку, пристроила ее под плащом и дала грудь. О, чудо! Впервые за последние несколько дней девочка принялась жадно сосать. От облегчения Джеанна вздрогнула и, подождав еще немного, приложила все еще голодную Донату к другой груди.

— Слава богу, — сказала она.

Алина уничтожающе взглянула в спину Раулю.

— Блеск хорош для золота, а для человека…

Джеанна покачала головой.

— Алина, я могу только честно предостеречь тебя. Ты ступила на путь, где тебя ждет неминуемое поражение. Мне не дано знать, хочешь ты того или нет, но ты должна понимать, что происходит. На мой взгляд, ты вовсе не похожа на воина, доблестно удерживающего свой замок в кольце осады. Скорее ты — глупая дама, которая впускает в замок отряд вооруженных до зубов незнакомцев только потому, что они приятно улыбаются и на словах заявляют о своих добрых намерениях.

— Если б точно знать, что он и впрямь хочет завоевать меня, — вздохнула Алина.

— Что же еще?

— Быть может, стоит мне открыть ворота, как он со смехом ускачет прочь.

Джеанна понимающе кивнула.

— Если ты предвидишь такой исход, то должна удвоить бдительность.

— Но разве не будет благородно с его стороны не воспользоваться доверчивостью глупой дамы?

— С его стороны благородно оставить глупую даму в покое.

— Ужасно трудно решить, что правильно, а что нет! — шумно вздохнула Алина.

— Совсем нетрудно, — возразила Джеанна, снова переложив ребенка к первой груди. — Правильно рассказать обо всем твоему отцу и руководствоваться его решением.

— Но мой отец далеко.

— Ну так и соблюдай себя, покуда вновь не окажешься под его покровительством.

Месяц, нет, даже больше месяца нежных атак…

— Но ведь и ты, и Галеран заменяете мне здесь отца?

— Нет-нет, уволь, — неловко улыбнулась Джеанна. — Довольно нам своих хлопот. Если ищешь мудрого совета, попробуй поговорить с лордом Вильямом.

Алина знала, Джеанна нарочно упомянула отца Галерана, думая, что кузина не решится воспользоваться ее предложением.

— Почему бы нет? — сказала она, безмерно удивив Джеанну, повернула коня и поскакала в конец процессии, к почтенному лорду.

Лорд Вильям несокрушимой скалою возвышался в богатом изукрашенном седле; плащ тонкого сукна полностью закрывал круп его коня. Внешность не была обманчива: пред Алиной был могущественный барон и мудрый, опытный человек. Уже приблизившись, она на миг убоялась своего намерения посоветоваться, но совладала с собою.

— Добрый день, леди Алина, — промолвил лорд Вильям. — Нравится ли вам наше путешествие?

Алина старалась ехать рядом с ним.

— В нем есть свои приятности и свои невзгоды, милорд.

— Этим вообще отличаются путешествия, — невозмутимо подтвердил лорд Вильям, но по мелькнувшему в его глазах огоньку можно было предположить, что ему знакомы и понятны некоторые из упомянутых Алиной приятностей и невзгод.

Неужели всем остальным это столь же очевидно?

— Лорд Вильям, — отважно продолжала Алина, — Джеанна посоветовала мне поговорить с вами по одному делу, касающемуся лично меня.

— Так-так. Верно, ведь я здесь старший.

— А мой отец далеко. — Алина смотрела прямо перед собою, между ушей коня. — Я хотела спросить, могли бы вы прочить в мужья Рауля де Журэ.

Тут она не выдержала и посмотрела на лорда Вильяма.

— Для кого, леди Алина? — спросил тот, не сводя с нее внимательных карих глаз.

— Для любой дамы.

— Вы слишком неопределенно спрашиваете. Разумеется, в божьем мире есть невеста для любого мужчины и жених для любой девицы.

Алина недовольно наморщила носик.

— Ну, хорошо. Для меня.

— Для вас? Это зависело бы от его владений — если он владеет еще чем-нибудь, кроме коня да меча, — и приданого, которое было бы вашей долей в этом союзе.

— Владения? Приданое? Что же, это важнее всего?

— Вовсе нет, но, покуда вы не выяснили этого, нет смысла хлопотать о дальнейшем.

— Отлично, — пробормотала Алина и, собравшись с духом, поскакала вперед, к Раулю.

— Что, малышка? — спросил он с заоблачной высоты своего коня.

— Не моя вина, если мой конь на добрых два локтя ниже вашего!

— Не ваша вина, что вы на добрых два локтя ниже меня. Просто так оно и есть. Вы догнали меня только для того, чтобы помериться со мною ростом?

— Нет. Вы упоминали о женитьбе. Думаю, нам пора выяснить некоторые подробности.

Он искоса взглянул на нее.

— Мои слова о женитьбе были всего лишь предположением.

— Как и мой вопрос о подробностях.

— Очень хорошо.

— У вас есть другое имущество, помимо вашего коня и меча?

— Да. А у вас есть имущество, которое будет вашей долей в браке?

— Да. Что есть у вас?

— Земля рядом с домом моего отца в Гиени. А у вас?

— Доход от имения в Йоркшире. Что стоит ваша земля?

— Около пятидесяти серебряных марок в год. А ваша?

— Примерно вполовину меньше.

— Что ж, годится.

Его глаза светились такой озорной усмешкой, что Алина чуть не улыбнулась невольно в ответ, однако сдержалась и поскакала назад, к лорду Вильяму.

Старик удивленно приподнял брови.

— Вы загоните коня, леди Алина, понуждая его проделывать двойной путь.

Алина будто не слышала упрека.

— У него поместье во Франции, которое приносит вдвое против земель, что дают за мною.

— Это еще надо проверить; чужеземцу легко солгать в таком деле. Но если он говорит правду, то годится вам в мужья.

— Но ведь дело не только в богатстве?

— Конечно. Куда важнее сходство нравов. Дом, где царят раздор и непонимание, становится адом, не пройдет и месяца.

Алина посмотрела вперед, в широкую спину Рауля.

— He думаю, что это будет трудно.

— Даже с его быстрым глазом?

— Меня беспокоят не столько его глаза, — нахмурилась Алина.

Глаза лорда Вильяма по-прежнему улыбались, но говорил он серьезно.

— Некоторых женщин не слишком тревожит, если супруг ищет утешения на стороне, — лишь бы в собственном доме им не наносили такой обиды. Но других подобные вещи больно ранят, а подчас и понуждают отомстить обидчику так или иначе. Нрав, видите ли.

Алина видела. Она всегда считала себя спокойной и уживчивой, но совсем не была уверена, сможет ли оставаться спокойной, если ее муж — если Рауль — станет искать утешения на стороне.

— Благодарю, лорд Вильям. Я подумаю над вашими словами.

И она поскакала обратно к Джеанне, с огорчением думая, что ни слова во всем разговоре не было сказано о том, что Рауль де Журэ мог бы быть верным мужем.


В следующие несколько дней Галеран замечал, что Рауль и Алина ведут себя как-то странно. Раулю он доверял, не сомневался, что тот в случае необходимости женится на Алине, а ему самому нужно было заняться делами куда болееважными и срочными.

По мере приближения к Лондону все больше путников направлялись, как и его отряд, в сторону города. Это свидетельствовало об общем волнении и признании нового короля. Однако чем ближе была цель, тем беспокойнее становился лорд Вильям.

Когда они въезжали в Уолтхэм, отец вполголоса сказал Галерану:

— Как только мы принесем присягу Генриху, все уладится.

— Генрих будет лучшим королем, чем Роберт.

— Если забыть, что на нем лежит проклятие. Из-за неприязни к Фламбару и тревоге за тебя я решился присягнуть Генриху, но, сынок, не знаю, правильно ли поступаю.

Галеран взглянул на отца.

— Но не можешь же ты ехать в Вестминстер и не присягать Генриху.

— Знаю, знаю. К тому же уже несколько дней меня мучают ужасные боли…

И к тому времени, как отряд остановился на ночлег в аббатстве, лорд Вильям уже не сдерживал стонов и едва держался в седле.

Когда ему помогли спешиться, лечь и монахи засуетились вокруг него, к Галерану подошла Джеанна.

— Он в самом деле болен?

— Если и нет, то от этих лекарств непременно заболеет. — Галеран раздраженно рванул завязки заплечного мешка, взглянул на Джеанну и увидел, что она все поняла.

Удостоверившись, что рядом никого нет, он тихо пояснил:

— Отец принял гибель Рыжего близко к сердцу. Генриха он согласился поддерживать только оттого, что в наши дела вмешался Фламбар. Он решил помочь нам, а теперь его гложут сомнения. Он считает — и, видимо, не напрасно, — что не может иметь успеха замысел, основанный на убийстве.

— То, что исходит от Фламбара, тоже не может быть достойным!

— Я согласен с тобой. Хорошие и дурные люди часто волею судьбы оказываются на одной стороне.

— А если твой отец не поедет с нами дальше?

— Ничего страшного. Он ведь не намерен открыто поддерживать притязания Роберта на престол. Генриху еще придется обхаживать его. Надеюсь, что придется.

— Так мы поедем в Лондон без лорда Вильяма?

— Разумеется. Нам нужно уладить наше дело, и эти первые дни правления Генриха, пожалуй, лучшее время. Сйчас, как мне кажется, он с легкостью пообещает что угодно и кому угодно, чтобы заручиться поддержкой.

— Твой отец прав, — досадливо вздохнула Джеанна. — Такие решения надобно принимать, исходя не из одних сиюминутных нужд. Если бы не я, вы оба были бы куда свободнее в вашем выборе.

Галеран дотронулся до ее щеки.

— Джеанна, я тебя простил. Было бы чудесно, если б и ты себя простила.

Она в изнеможении закрыла глаза, но устало не тело ее, а дух.

— Это так трудно. Только представь, как могло бы все сложиться…

Галерану мучительно хотелось утолить все ее печали, но сделать больше, чем он уже сделал, нельзя.

— Почти так же, как сложилось, любовь моя, особенно в вопросе, кто должен стать королем. Я знаю Роберта и не хочу, чтобы королем Англии стал он. Мне неважно, кто пустил ту проклятую стрелу. — Он обнял жену. — Ну же, не печалься. Пойдем лучше поищем Алину и Рауля, пока они не натворили чего-нибудь.

Аббатство заполонили стекающиеся в Лондон толпы, так что Алина и Рауль, даже если б хотели, вряд ли могли уединиться. Скоро Галеран увидел их обоих на низкой монастырской стене. Они играли на грошовых тростниковых свирелях.

— Рауль купил их у разносчика, — объяснила Алина, выведя короткую трель. — Он говорит, там, у стен, настоящая ярмарка, такое веселье! Может, и нам пойти посмотреть?

Галеран и Джеанна обменялись взглядами. Конечно, это лучше, чем сидеть в душной, переполненной комнате для гостей и мучиться от беспокойства.

Вечерние тени удлинялись, местный люд спешил домой к ужину, но акробаты и жонглеры все не уходили с пустеющей площади перед аббатством в надежде на заработок, а бродячие торговцы и разносчики не торопились убрать свой товар.

Галеран купил сластей у пирожника, и они с Джеанной ели на ходу, бродя между импровизированных рядов, разглядывая глиняную посуду, связки бус, башмаки и чепцы.

Один купец продавал чудесные шелковые ткани, но путешественники не захотели обременять себя ненужной поклажей, и тогда он принялся соблазнять их лентами. Галеран купил Джеанне синюю, а Рауль выбрал белую для Алины.

Алина понимала, что должна остерегаться пылкого южанина, но ей так хотелось, чтобы на долгие годы одиночества у нее сохранился его подарок.

— Цвет непорочности, — с дразнящей усмешкой сказал он, умело завязывая длинную ленту замысловатым бантом.

— Немного запутанная непорочность, — заметила она, принимая из его рук бант.

— Очаровательная, загадочная, смелая. Как вы.

Алина посмотрела на него с опаской.

— Сэр Рауль, разве сегодня мы упражняемся в лести?

— Вы угадали! Люблю остроумных противников.

— Тогда и я должна признать, — с бешено забившимся сердцем парировала Алина, — что вы хороши собою и смелы. Но никакой загадки я в вас не нахожу. Мне слишком ясны ваши намерения.

— Неужели? Милая Алина, они неясны до конца мне самому.

— Значит, мне и впрямь есть о чем тревожиться.

— Да, это так.

Она рассеянно теребила длинные концы ленты.

— Что-то, кажется мне, я получила уже довольно загадочных предостережений. Итак, — продолжала она, взглянув ему прямо в глаза, — вы видите, вот я — в безопасности за высокими стенами моей непорочной твердыни, и не открою ворот в ответ на льстивые речи. Что предпринял бы коварный враг — воображаемый коварный враг, — чтобы повредить мне? В чем еще мне предстоит совершенствоваться?

— Я близок к мысли, что мне самому пора возвести каменную башню и укрыться в ней! Однако, — говорил он, ведя Алину к другому ряду, — для вашего врага остается одно: осадить крепость. Но это может занять много времени.

— Разве на мой замок не стоит тратить время, сэр? — спросила она, когда они с Раулем проходили мимо прилавка жестянщика.

— Несомненно, стоит, но вот беда: порой трата времени — непозволительная роскошь. Что, если ваш сюзерен со своими войсками скоро придет вам на помощь? — И Рауль бросил выразительный взгляд в сторону Галерана и Джеанны, остановившихся посмотреть на глотателя огня.

— В таком случае, думаю, моему врагу придется сниматься с лагеря. Ему надо бы измыслить более быстрые приемы нападения.

— Вы превосходно разбираетесь в военной науке, леди Алина! Но идти на штурм столь хорошо укрепленного замка самоубийственно, не так ли?

— Значит, мне нечего бояться? Не думала, что война окажется столь легкой.

Или принесет такое разочарование… Алина уже понимала, что ей не хочется, чтобы ее противник сворачивал шатры и уходил из-под стен ее крепости на поиски более легкой добычи.

Рауль прислонился к повозке жестянщика.

— Нет такого замка, который устоял бы перед решительным и правильно рассчитанным натиском. Со временем ваш противник подведет под стены подкопы, заложит в них порох… Одна искра — и стены рухнут.

Алина слушала и боролась с искушением положить руку на его широкую грудь. Должна ли осаждённая крепость добровольно распахнуть ворота и впустить завоевателя?

— Но у нашего воображаемого врага мало времени…

Рауль взял ее руку, нежно провел большим пальцем по ладони.

— В этом случае он может атаковать вас издали. В ход пойдут баллисты, и стены крепости падут.

— О, значит, мне угрожает смертельная опасность. Ведь я, верно, буду осыпать неприятеля градом камней со стен моей крепости?

— А все мы знаем, как великолепны вы на стенах… Губы Алины дрогнули.

— Вы тогда атаковали меня?

Рауль поднес ее руку к губам и поцеловал в ладонь.

— И делать это еще раз, разумеется, нечестно.

Он схватил ее за руку, другой рукою обвил талию и yтащил за повозку, так что на несколько мгновений она оказалась скрыта от взоров толпы. Он закрывал ей выход из укромного угла за повозкой; его ладонь зажала ей рот прежде, чем она успела вскрикнуть.

Алина молча смотрела на него, охваченная ужасом, смешанным с возбуждением. Джеанна предупреждала. Подтвердятся ли ее опасения?

Рауль убрал руку от ее губ, но немедленно припал к ним жарким, властным поцелуем, свидетельствующим не о вежливом ухаживании, но о начавшемся штурме.

К ней прижималось сильное, большое тело; оно подчиняло ее своей власти, влекло к неизвестным опасностям, окружало острым запахом лошадиного пота и сыромятной кожи. Неожиданно Рауль задрал ей юбки и раздвинул 6едра ногою. Затем, будто не слыша ее приглушенного вопля, поставил ногу на колесо, и земля ушла у Алины из-под ног.

Чтобы не упасть, ей пришлось обхватить его за плечи. Теперь она тоже прижималась к нему всем телом, беззащитная, открытая его натиску.

Тут что-то пронзило ее всю, и она содрогнулась, как от удара грома.

Испугавшись собственных ощущений, она в отчаянии уперлась ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но силы изменили ей. Рауль тихонько покачивал ее на ноге; завладев ее ртом, раздвигал губы кончиком языка, подчинял еесвоей воле руками, губами, бедром, пока она не перестала сопротивляться и не могла уже думать, не то что биться с ним.

Тогда она сама поцеловала его и обнаружила, что поражение сулит ей гораздо больше приятного, чем дальнейшее сопротивление…

И вот, наконец, спустя несколько долгих мгновений, Рауль с сожалением оторвался от губ Алины и поцеловал ее в кончик носа.

— Теперь вы завоеваны, моя маленькая крепость?

То был не вопрос, а самодовольное утверждение.

Алина кольнула ему спину кинжалом, который незаметно вытащила у него же из ножен.

— А вы?

От изумления улыбка сползла с его лица, но мало-помалу вернулась, хотя в глазах все еще пряталась тревога.

— Отвлечь, а потом атаковать? Отличная тактика. Но помните: опасно брать пленных, с которыми вы можете не справиться.

Алина постаралась придать голосу твердость, несмотря на свое нелепое положение: она все еще сидела верхом на бедре Рауля.

— Я знаю, как справиться с вами, Рауль де Журэ. Я отпущу вас за выкуп, как только вы, — и она кольнула его кинжалом так, что он охнул, — признаете, что были так же ошеломлены этим нападением, как и я.

— Больше, мой прекрасный противник. Иначе вы не завладели бы моим ножом.

Она не могла и ожидать столь полной капитуляции.

Теперь медленно и осторожно убрать нож. Какой ответный удар готовит Рауль? Но он просто опустил ее на землю, отступил назад и протянул руку. Алина положила в эту руку нож и принялась оправлять на себе платье, ни на минуту не забывая горячей боли там, где ее касалось только что бедро Рауля; боли, от которой ей хотелось схватить его за пояс и притянуть обратно к себе. Она потупилась, старательно расправляя складки туники.

— Вы замечательная женщина, Алина Берсток.

Алина подняла глаза.

— Потому, что я не совсем потеряла голову от ваших поцелуев?

— Потому, что даже в наслаждении вы не теряете себя. — Рауль медленно, очень медленно вложил кинжал в богато украшенные ножны. — Или вы отрицаете, что наслаждались, леди Алина?

Она хотела бы, но пересохший рот и боль в промежности не позволили. Теперь, когда они с Раулем разрушили еще одну стену вежливого отчуждения, лгать нельзя.

— Нет, не отрицаю, но сержусь на вас. Вы ожидали, что останетесь спокойны.

— Этого я ожидать не мог. Просто я недооценил вашу силу. Итак, — продолжал он со своей обычной теплой улыбкой, — я ваш пленник. Какой выкуп вы хотите получить?

— А что вы предлагаете?

— Полноте, Алина. Это глупо.

— Вовсе нет, — усмехнулась она. — Я лишь хотела трижды повторить то, что сделали вы.

Он снова закрыл ей путь на свободу.

— Сто поцелуев.

Алина смотрела на него, уже подчиняясь его чарам.

— Что станется с нашими губами?

— Можно растянуть три сотни на долгие годы.

Она перевела взгляд на его грудь, где мерцал и переливался золотистый камень, окаймленный затейливой вязью золотого шитья. Пышная, многоцветная одежда напомнила ей, что он чужестранец.

— Еще до холодов вы вернетесь обратно в край винограда и цветущего миндаля.

— Вы могли бы поехать со мною.

Именно этих слов Алина ждала, но теперь, когда они были сказаны, она испугалась.

— Нет, не могла бы.

— Отчего?

— Я не могу оставить дом, друзей, семью…

— Понимаю, — с обидным спокойствием отвечал Рауль. — Ну что ж, возможно, нам пора отвлечься от наших игр и сосредоточиться на заботах наших друзей. Джеанне и Галерану нужны наши ясные головы и готовность к действию…

Вот как мало ему дела до нее! Алина вырвалась из его объятий.

— Вы правы. Итак, сэр учитель, больше никаких атак. Вы теперь знаете, что моя крепость умеет защищаться.

— Умеет. Пока на нее не двинутся по-настоящему крупные силы.

Борясь со слезами, Алина пошла вдоль повозки. Он мог хотя бы попробовать переубедить ее.

— Алина…

От прикосновения его руки она застыла на месте, так и не выйдя на свет, но не сказала ни слова. Она ждала, сердце ее билось часто и высоко. Быть может, сейчас он все-таки попросит?..

— Не идите в монашки.

Стиснув зубы, Алина пошла дальше, туда, где языки пламени, вырывающиеся изо рта ярмарочного шарлатана, казались скорее адским заревом, чем спасительным светом. Воспоминание о чувственном натиске Рауля пронзило ее, и она содрогнулась. Всю жизнь она словно барахталась в тихих заводях, а теперь течение вынесло ее в открытое море, и опасность погибнуть в волнах страшила и вместе с тем будоражила ее. Но тот, кто открыл ей это течение, очевидно, не хотел оставаться в море вместе с нею.

А если она не нужна ему, по какому праву он будет решать за нее, принимать ли ей обет монашества, и пытаться сломить ее волю, чтобы настоять на своем?

По праву или без права, но это ему удавалось.


Галеран видел, как Рауль увел Алину за повозку, и заметил, когда они оба снова появились. Круглое личико Алины было расстроенным и обиженным. А он ожидал, что Рауль зацелует ее до изумления. Но еще больше заинтриговало Галерана выражение лица Рауля: его изумления хватило бы на двоих.

Джеанна тоже заметила неладное.

— Он не должен был…

— И она не должна была.

— Но у него намного больше опыта в таких делах.

— Верно, но и у Алины глаза открыты.

— Хорошо бы у нее были открыты только глаза.

Галеран посмотрел на жену, приподняв брови.

— Джеанна, что бы там ни было, я не думаю, чтобы Алина лишилась невинности за те несколько мгновений, что провела за повозкой с Раулем.

— Знаю, знаю, — рассмеялась Джеанна, качая головой. — Сама не понимаю, зачем я так хлопочу о ней, когда у нас довольно своих забот.

Он легонько погладил ее по затылку.

— Быть может, проще думать об этом, чем тревожиться о более серьезных вещах. Ведь завтра мы уже должны быть в Лондоне.

Она вздрогнула.

— Я была бы счастлива просто путешествовать, неважно куда. Мне страшно, Галеран.

— Правильно. — Он все гладил ее по болезненно напряженной шее. — Хочешь, отправимся в плавание? Рауль, конечно, приютит нас у себя в Гиени.

Джеанна взглянула ему в глаза. Ее красота казалась немного зловещей в колеблющемся свете пламени, вырывающегося из уст глотателя огня.

— Ты способен на это? Покинуть Англию ради меня?

От ее резкого движения рука Галерана коснулась ее щеки, и он провел пальцами по округлому подбородку.

— Ради тебя я сделаю что угодно.

— Ах, Галеран! Какое искушение! Я содрогаюсь при одной мысли о том, что мне придется увидеть, как ты умрешь.

— Ты боишься за меня? Я-то содрогаюсь оттого, что тебе грозит наказание. И, как ты сказала, бежать — большое искушение.

— Но и большой грех, — решительно сказали Джеанна. — Мы не можем так поступить.

— Можем, отчего же нет. Вот только потом всю жизнь будем сожалеть. — Он крепко поцеловал ее в губы. — О чем я действительно сожалею, так это о нашем с тобою обете.

— И я. — Она шаловливо прильнула к нему еще теснее, дотронулась до его груди. — Так что же, побыть мне Евой? Кажется, там, за повозкой, есть темный уголок.

У Галерана пересохло во рту. Гордость спорила с желанием, но он отринул гордость и потянул Джеанну к повозке, в темный, укромный угол.

— HeЕвой, — шепнул он, — а Джеанной.

И вот уже он был в ней, в ее горячем, влажном раю. Она обвила его ногами, вцепилась руками ему в плечи, прижалась всем телом.

— Господи, — простонал он, зная, что от его натиска повозка за спиною Джеанны ходит ходуном. — Мы сошли с ума.

— Не останавливайся. Только не останавливайся!

Галеран не представлял себе, как можно было остановиться. Пусть бы вокруг рушился мир — он не остановился бы до самого последнего, ослепительного мига блаженства, когда его семя прольется в лоно Джеанны.

Одышавшись немного и опустив Джеанну на землю, Галеран понял, что она так и не получила удовлетворения.

Она не жаловалась, но когда его рука оказалась у нее меж ног, снова припала к нему всем телом, открывшись его ласкам. Ее дыхание стало частым и неровным, пальцы впились Галерану в плечи, она больно кусала его, чтобы не закричать в голос.

Галеран чувствовал, как вновь набирает силу желание.

Дома, в своей постели, он слился бы с Джеанной опять, не дав ей опомниться, да и теперь боролся с искушением взять ее еще раз, но понимал, что нельзя. Он выпил из ее губ последние капли страсти и вывел из-за повозки кружным путем, с другой стороны, надеясь, что никто так и не узнает, кто раскачивал повозку.

Вокруг них уже шумела ярмарочная толпа, но Джеанна шла, как во сне. Галеран почти с благодарностью подумал о событиях, что привели их к повозке жестянщика в Уолтхэме, ибо никогда прежде им не случалось любить друг друга столь неистово и жадно.

Навстречу им попались Рауль и Алина. Рауль понимающе усмехнулся, и Галеран почувствовал, что краснеет.

Спасибо, хоть Алина ничего не заметила. Она зачарованно глядела на шпагоглотателя.

— Бр-р-р! Как можно заниматься этим?

— Видимо, у него нет особого выбора, — промолвил Галеран, бросая тому монетку. — Быть может, в этом его предначертание.

— А, понимаю. Призвание, — сказала Алина, не глядя на Рауля.

Галеран вопросительно посмотрел на друга и увидел, что тот задумчив и, вероятно, несчастен.

Все это выглядело очень любопытным, вот только Галерану некогда было любопытствовать.

## 15

Нaследующее утро Галеран зашел к отцу, который изо всех сил старался выглядеть больным и слабым.

— Может, оно и к лучшему, — прокряхтел лорд Вильям. — Пусть немного помучается, можно ли на нас рассчитывать.

— Пусть, ведь ты и сам не знаешь, что предпримешь завтра.

— Не ропщи на отца, сын мой! В конце концов, честь и душа превыше всех мирских тревог, а мне уже приходиться крепко думать об этом.

— Понимаю, отец.

— Держи ухо востро с Фламбаром. Он пойдет на все, лишь бы разделиться с нами. — И лорд Вильям сжал pyку сына. — Я буду молиться за тебя.

Галеран отправился седлать коня, стараясь убедить себя в том, что искренне верит в силу молитвы, в справедливость и милосердие божие. Жаль, что в Лондоне отца не будет рядом с ним. Ни один монарх не отказался бы от поддержки могущественного Вильяма Брома; но, не будучи уверен в его поддержке, монарх может счесть за благо наголову разбить мощный семейный клан.

Видимо, об этом-то и хлопочет Фламбар.

На подступах к Лондону дорога была заполнена народом. Полноводным потоком в Лондон текли бродячие артисты, купцы, мелкие дворяне и надменные лорды; в толпе шныряли воришки и мошенники всех видов и мастей. Галеран и его люди могли бы проторить себе путь с помощью лошадей, но это было не так-то просто, ибо в середине процессии ехали женщины с грудным ребенком. Итак, они медленно продвигались вперед вместе с толпою, и Галерану оставалось лишь вспоминать собственные слова о предначертании. По крайней мере, в Лондоне им была обеспечена крыша над головой. Дальние родичи Рауля, виноторговцы, жили в городе, и он послал к ним гонца с просьбой о пристанище. Только что гонец вернулся с вестью о том, что Хьюго и Мэри рады дать кров всему отряду, хотя и предупреждают, что в доме тесновато.

И снова никакой надежды на уединенный, мирный ночлег с женой… Как никогда прежде, Галеран мечтал вернуться к спокойной жизни в Хейвуде. И эта жизнь уже начала налаживаться. И вот все могло рухнуть по прихоти короля.

Хоть и трудно было поверить, но внутри городских стен толпа стала еще плотнее. Кое-где люди полностью загораживали дорогу, и ему приходилось приказывать солдатам плетками и конями пробивать путь. Прошло несколько часов, пока они добрались до Корсер-стрит. Хозяева извинялись за недостаток места в узком, тесном доме, но Галеран знал, что и за это пристанище следует благодарить судьбу.

Пока все устраивались в двух отведенных хозяевами комнатах, где не хватило места конюхам и солдатам — им пришлось ночевать под навесами за домом, — Рауль отправился разузнавать новости.

Он вернулся через час с корзиной пирогов и сеткой спелых вишен.

— Король объявил общий сбор, — сообщил он, отряхивая пыль с одежды. — Несомненно, его цель — дать возможность принести присягу всем, кто пожелает.

— Что говорят на улицах? — спросил Галеран, наливая другу вина из погребов Хьюго.

— Одобряют Генриха. Насколько я понял, вашего прежнего короля, Вильгельма, здесь любили так же мало, как и на севере, и теперь почти все считают, что «туда ему и дорога». Особенно после того, как в день коронации Генрих объявил, что намерен восстановить старые законы.

Джеанна кормила ребенка в другой комнате, но Алина сидела тут же, пытаясь распутать неподатливый узел на сетке с вишнями.

— Надеюсь, он не слишком большой ревнитель закона и порядка, — помрачнев, сказала она.

— Отчего же? — спросил Рауль, шагнул к ней и разрезал сетку ножом. Галеран заметил, что даже от такого невинного проявления вникания к себе Алина зарделась. Как могла она считать целомудрие своим уделом? Хотя, если бы не Рауль…

Но теперь не время было думать об этом.

Алина взяла вишенку и отошла от Рауля подальше.

— Что, если король захочет ужесточить закон о супружеской измене?

Рауль наколол вишню на острие ножа.

— Такое возможно? — обратился он к Галерану и отправил ягоду в рот, не сводя глаз с Алины.

Ее щеки заалели ярче вишни, и она тоже положила ягоду в рот.

— Надеюсь, что нет, — отвечал Галеран, борясь с желанием столкнуть их лбами. — Но никто и никогда не говорил, что Генриху Боклерку жалость мешает вершить правосудие.

— Ха! — Алина сплюнула в ладонь вишневую косточку и посмотрела на Галерана. — Ты недоговариваешь. В Руане он собственными руками столкнул человека с крепостной стены лишь за то, что тот посмел спорить с ним!

— Наглядный урок тем, кто решит противоречить воле принца.

Густые брови Алины сошлись на переносице в одну строгую линию.

— Неужели тебе смешно?

— Нет, конечно. Нам остается только верить в добрые намерения Генриха и в его желание иметь на своей стороне моего отца. Рауль, что еще интересного удалось узнать?

Рауль вложил нож в ножны.

— Ничего особенного. Я расспрашивал о Раймонде Лоуике, но о таком здесь никто не слыхал. А вот об архиепископе Дургамском я кое-что узнал. Он вчера прибыл в Лондон.

— Фламбар уже здесь? — переспросил Галеран, чувствуя, как по спине бежит неприятный холодок. — Я не рассчитывал, что он будет так скор. Уверен, он по-прежнему наш враг. Даже если забыть о его аппетитах на севере, он никогда не простит нам того, что ему не удалось убить меня и отнять ребенка у Джеанны.

— При нынешних обстоятельствах он может оказаться бессилен и не сможет помешать нам. Мне сразу стало ясно, какего все ненавидят.

— Да-да, это так. Но до сих пор людская ненависть ему ничуть не мешала. Он, как по волшебству, выскальзывает невредимым из любых переделок.

— Ты выбираешь себе интересных врагов, — скривился Рауль. — Никто из тех, с кем я говорил, не уверен, что дни Фламбара сочтены. Видимо, его обаяние заключается в редком умении добывать деньги. Какой король устоит против этого?

— Генрих не рискнет брать под свое покровительство столь ненавидимого всеми человека, — возразил Галеран, понимая, что пытается успокоить себя и скрыть страх. Ранульф Фламбар очень умен, а Рауль верно заметил, что короли питают пристрастие к тем, кто способен снабжать их деньгами.

Рауль пожал плечами.

— Полагаю, завтра тебе надо быть при дворе и добиться аудиенции. Тогда мы будем лучше осведомлены.

При этих словах в комнату вошла Джеанна с ребенком на руках. Ее бледное, изможденное лицо стало совсем серым от страха.

— Завтра? Так скоро?

Галеран нежно обнял жену.

— Голубка моя, мы приехали в Лондон не затем, чтобы дрожать и прятаться по углам.

— Да, я знаю, — отвечала она, нервно укачивая дочку, — но ничего не могу с собою поделать. Я беспокоюсь. Если б я могла пойти с тобой…

— Не думаю, чтобы это было полезно.

— Знаю, знаю, — поморщившись, повторила Джеанна. — Просто чувствую себя такой беспомощной… Можно мне, по крайней мере, обсудить с тобой, что ты скажешь королю?

Понимая, что это успокоит жену, Галеран не стал возражать. Рауль разложил на столе принесенную снедь, и они вчетвером сели есть и обсуждать планы на завтра, хотя ocoбого выбора, как поступить, у них не было. Порешили на том, что Галеран оденется во все самое лучшее, возьмет подарки, включая те, что привез из Святой Земли, — и будет надеяться на лучшее. Если король не откажет в аудиенции, Галеран изложит ему суть дела.

Но только в том случае, если будет уверен, что никто из побывавших во дворце раньше него не успел раскинуть свои сети… Об этом Галеран не стал говорить с Джеанной; все равно, случись такое, ему придется полагаться только на свою смекалку и промысел божий.

Когда они с Раулем ушли в отведенную им двоим комнату, Галеран спросил друга:

— Ты хочешь идти со мной завтра?

— Может, мне лучше остаться охранять женщин?

— Думаю, чем дальше ты будешь от женщин, тем безопаснее для них.

Рауль смотрел на свою постель так, будто пред ним был зачарованный замок.

— Я просил ее стать моей женой.

— А она отказалась?

Галеран не знал, что больше удивило его.

— Она не хочет покидать родину.

— Вздор. Уверен, ты сможешь уговорить ее.

— Мне бы твою уверенность. Итак, — совсем другим, деловым тоном продолжал он, — ты хочешь, чтобы я сопровождал тебя?

— Отчего же нет? Едва ли Лоуик попытается выкрасть ребенка из дома, полного народу, а Фламбар не имеет в Лондоне никакой власти. Мне интересно, что ты скажешь о Генрихе Боклерке.


В ту же ночь Раймонд Лоуик постучал в дверь роскошной резиденции архиепископа Дургамского близ Вестминстера. Дверь открыл вооруженный до зубов стражник; несомненно, столь ненавидимому в Англии человеку требовалась надежная охрана. Раймонд недолго пробыл в Лондоне, но и этого времени ему хватило, чтобы понять, сколь ненавидим народом Фламбар. Жаль, что судьба вынуждала его якшаться с таким человеком, но кто еще поддержал бы его против могущественного Вильяма Брома?

Надо помнить: все это делается ради Джеанны, прекрасной Джеанны, насильно выданной замуж, хотя обещана она была ему, Лоуику. Да-да, старый Фальк сам заговаривал об этом как-то раз или даже два раза.

А теперь ей угрожала опасность. Конечно, Галеран просто ждал своего часа: его истинные чувства стали ясны уже в первый день его появления, когда он ударом кулака сбил Джеанну с ног и едва не изувечил. Лоуик не мог простить себе, что оставил ее одну, беззащитную перед чужой жестокостью.

А что станется с ребенком? Он искренне привязался к малышке, как только может мужчина быть привязан к столь крохотному созданию. Она была его первым ребенком — по крайней мере, насколько ему было известно, и честь обязывала его защищать ее. Галеран — человек не злой, но мужчине не дано забыть о происхождении младенца. В самом лучшем случае он пожалеет девочку, оставив ее в живых, и отдаст на воспитание каким-нибудь простолюдинам.

Раймонду совсем не хотелось проливать чью-либо кровь, но, увы, иного выхода, пожалуй, у него нет. Он знал, что не сможет иначе защитить Джеанну и Донату.

И завладеть Хейвудом… Эта цель была не столь благородна, как первая, но мысль о Хейвуде давно жгла Раймонда Лоуика.

Подобно тому, как король Генрих считал Англию своей вотчиной с рождения, Раймонд искренне уверовал, что Хейвуд принадлежит ему с тех пор, как умер последний из сыновей старого Фалька. Фальк всегда любил Раймонда как сына; на севере Раймонд слыл одним из искуснейших молодых воинов. Кто, кроме него, заслуживал Джеанны?

Когда взоры Фалька обратились в сторону Брома, Лоуик склонил своего друга Юстаса, не особенно о том помышлявшего, принять участие в священной войне против мавров. Добиться этого оказалось совсем не трудно; Юстас, сын Вильяма Брома, отправился совершать подвиги во славу божью, и у Лоуика вновь появилась надежда стать мужем Джеанны.

Так ему казалось.

Когда Хейвуд и Джеанна достались этому недомерку Галерану, Лоуик чуть не захлебнулся желчью. Это было несправедливо. Сам господь отказывал Галерану в потомстве, пока он не решился принять участие в святом походе. Да и потом господь отнял у него первенца и дал Раймонду еще один шанс.

Вступая в приемную архиепископа, он снова утвердился в вере. На то божья воля, чтобы ему, Раймонду, достались Хейвуд, Джеанна и Доната. Пусть даже ценою жизни Галерана Хейвуда.

— Добро пожаловать в Лондон, милорд архиепископ…


Назавтра у Галерана с Раулем добрых полутра ушло на то, чтобы выбраться из города и вдоль берега Темзы добраться до Вестминстерского дворца, где пребывал король со своими приближенными и куда нынче направлялись все знатные и не очень знатные жители Англии. По вытоптанной дороге нескончаемым потоком тянулись лорды, купцы и просто зеваки. Страшную толчею усугубляли мелкие торговцы и стаи попрошаек.

Река могла бы быть второй дорогой, но великое множество всевозможных лодок и челноков делало подобное путешествие довольно опасным.

Время от времени сквозь толпу проталкивались отряды солдат. Они разрушали прилавки, прогоняли нищих, но стоило караулу пройти, как и торговцы, и нищие оказывались на своих местах, взывая к проезжающим лордам, и их крики сливались в мощный оглушительный гул.

Будто плывешь в болоте, оторопело подумал Галеран, бросая несколько монеток калеке, в чьих увечьях трудно было усомниться: два испещренных шрамами обрубка вместо ног не могли оказаться поддельными.

Мало-помалу наконец они выбрались на открытое пространство у огромного Вестминстерского дворца и примыкающего к нему славного аббатства короля Эдуарда Исповедника[6]. Здесь тоже собирались огромные толпы, но места хватало всем, и даже шум не казался здесь столь утомительным.

Откуда все же взялось столько торговцев? Галеран едва увернулся от ретивого малого, пытавшегося всучить ему бубенцы для лошадей, во все горло расхваливая свой товар. Стоит только собраться толпе, и те, кто кормится за счет толпы, появляются откуда ни возьмись, точно выскакивая из пасти дракона.

Но определенный порядок здесь был. Повсюду расхаживали вымуштрованные стражники, у края площади уже поставили коновязь для лошадей знатных гостей; зевак и наглых торговцев время от времени оттесняли на запруженные народом улицы города.

Галеран вздохнул полной грудью и начал с любопытством осматриваться. В Лондоне он был только раз — когда уходил в крестовый поход. Но теперь все изменилось: люди чаще улыбались, и за общей неразберихой проглядывал все тот же строгий порядок. По одному этому можно было судить о характере нового короля. Галерану еще предстояло понять, чего ждать от него — добра или худа. Конечно, xoрошо, что все радуются и надеются на лучшее, но, как заметила накануне Алина, чересчур большая любовь Генриха к порядку и закону может дорого обойтись Галерану и Джеанне.

Итак, Галеран с Раулем подъехали к коновязи, спешились и препоручили своих коней заботам королевских конюхов.

Подошел монах-писец со стопкой восковых табличек.

— Ваши имена, добрые сэры?

У Галерана холодок пробежал по спине, но он твердо ответил:

— Галеран Хейвуд из Нортумбрии и Рауль де Журэ из Гиени.

Ничуть не меняясь в лице, монах записал их имена.

— Его величество король Генрих выражает сердечную благодарность всем, кто пожелал засвидетельствовать ему свое уважение и поздравить с восшествием на престол. Однако, как вы можете видеть, столько благородных рыцарей прибыло сюда с этой целью, что невозможно предоставить личную аудиенцию всем желающим. Будьте добры войти в зал, милорды. Король проходит по залу время от времени.

И он удалился встречать новых посетителей.

— Весьма любопытно, — заметил Рауль по пути к огромной деревянной постройке, богато украшенной резьбой и росписью и увешанной знаменами. — Ваш Генрих, как видно, любит порядок.

— Не только любит, но и, что куда важнее, умеет добиться порядка. Если б в этом полном народу зале каждый искал бы возможности поговорить с королем наедине, уверяю тебя, обиженных было бы намного больше. А так те, кому не будет предоставлена аудиенция, не почувствуют себя обойденными.

— Ты читаешь мои мысли, — усмехнулся Рауль. — Королю отсылают списки прибывших, а он сам выбирает, с кем ему встретиться. Что ж, войдем и поглядим, причислен ли ты к этим избранным.

— Должно быть, нет. Я не обладаю могуществом моего отца. Его бы король принял наверняка.

— Но ты его сын.

— А знает ли кто-нибудь об этом? Конечно, я мог бы сыграть на известности отца, но сомневаюсь, что у нас сегодня вообще есть надежда на аудиенцию. Возможно, придется ждать много дней, а то и недель… Но все к лучшему…

— Или ты просто хочешь оттянуть момент встречи? Помни, если понадобится, мой дом в Гиени — твой дом.

У Галерана болезненно сжалось горло. Впервые беспечный Рауль заговорил серьезно. Что чувствовал он, о чем думал, если предложил покинуть Англию?

Возвратившись домой целым и невредимым, Галеран вовсе не хотел уезжать за пределы Англии, но ради Джеанны, ради ее безопасности готов бежать на чужбину и жить в изгнании, была бы возможность.

Они влились в поток разодетых лордов, входящих в распахнутые двери; внутри было многолюдно, но не тесно. Просторный зал мог вместить и вдвое больше народу.

— Готов поспорить, — пробормотал Рауль, — что, когда сутолока достигнет предела, король выйдет, осчастливит всех улыбкой и отпустит восвояси.

— Ты, наверное, прав, но ожидание, по крайней мере, не будет утомительным.

В углу играли музыканты, вдоль стен стояли накрытые столы, слуги обносили входящих кубками вина. Галеран и Рауль взяли по кубку, пригубили и многозначительно приподняли брови. Вино оказалось превосходным.

Галеран пробился к свободному месту у окна и тихо сказал:

— Я несказанно рад, что мне не надо пытаться обмануть Генриха Боклерка.

— Вероятно, у него хорошие слуги.

— О человеке можно судить по его слугам.

Галеран прислонился к стене и постарался не думать о плохом. Он знал, что так ему, быть может, придется стоять несколько часов кряду. В походе он привык к подобному времяпрепровождению и, хотя бездействие томило, понимал, что порой для грядущего благоденствия бывает необходимо лишь присутствие в нужном месте в нужное время несомненно, зоркие писцы уже отметили в своих табличках, кто и как скоро прибыл в этот зал.

Не забыли и о тех, кто не приехал.

Отсутствие отца, разумеется, тоже не осталось без внимания, и остается лишь гадать, к чему оно приведет в дальнейшем.

Также Галеран не сомневался, что в зале среди прибывших есть много приближенных короля, чья единственная задача — слушать, о чем говорят. Видимо, это понимали все, и потому вели только самые безопасные разговоры об урожае и лошадях.

Один раз, правда, кто-то неподалеку от Галерана обмолвился о герцоге Роберте, рассуждая, что тот может предпринять.

— Если у него есть голова на плечах, — заявил жилистый, сухощавый человек с крючковатым носом, — он не сунется в Англию. Теперь не 1066 год, и норманнам больше нечего здесь искать.

— Но что, если кое-кто хотел бы видеть его здесь? — опасливо озираясь вокруг, отозвался вполголоса приземистый толстяк. — Нет, я не о себе говорю, — спохватился он, — я-то не хочу, чтобы брат пошел войной на брата.

— Такого никто не хочет. И этого одного довольно, чтобы признать за Генрихом право на корону.

С этими словами сухощавый отвернулся, не желая продолжать опасную беседу, представился Галерану и Раулю — Роберт Киворт, из Ноттингема, — и благоразумно заговорил о погоде и ценах на шерсть.

— Скажите, — спросил его Галеран, — не знаком ли вам некто Раймонд Лоуик? Он взял жену из ваших краев, близ Ноттингема.

— Отчего же, знаком. Его жена была моей дальней родственницей. Увы, ее уж нет на свете.

— Я слышал об этом, — кивнул Галеран и, стараясь не проявлять особого интереса, продолжал:

— А не знаете ли вы, отчего она умерла?

— От оспы. Она не отличалась крепким здоровьем.

Итак, с одним мелким подозрением покончено. Лоуик строил далеко идущих планов и не убивал жену.

— Как это печально.

— Да, да… Я помню, как скорбел сэр Раймонд. Вы хорошо c ним знакомы? Он славный воин.

— Славный и благородный. Но я не имею чести знать его близко.

— Вот как… Ну, теперь, я думаю, нам не придется долго ждать. Король скоро выйдет, — промолвил Роберт. — Смотрите, сколько народу.

Не успел Галеран ответить, как кто-то тронул его за плечо. Он оглянулся и увидел юношу; верно, то был паж.

— Милорд Хейвуд?

— Да?

— Соблаговолите следовать за мною, милорд, с вами желают говорить.

— А мой товарищ, Рауль де Журэ? — с забившимся сердцем спросил Галеран.

— Как вам угодно, милорды.

Они расстались с Робертом Кивортом и пошли за юношей сквозь толпу, тревожно переглянувшись. Верно, кто-нибудь из знакомых или из друзей отца заметил их и послал за ними слугу? Но Галеран надеялся и страшился, что их ведут к королю.

Тёперь, когда настал миг, которого он столько ждал, он вовсе не был уверен, что готов изложить свое дело, дело Джеанны, хозяину этого гигантского муравейника.

Человеку, сбросившему непокорного с крепостной стены в Руане.

Человеку, возможно, подстроившему убийство родного брата.

Юноша вел их через зал, но никаких знакомых Галеран не увидел. Паж открыл маленькую дверь в стене, и они вышли во двор, обошли зал снаружи, вошли в другую дверь, у которой стояла вооруженная до зубов охрана, и оказались в небольшом покое.

Как и Берсток, Вестминстерский дворец был выстроен из дерева, что позволяло возвести вокруг срединного, самого просторного покоя, сколько угодно небольших комнат. В покое, куда привели Галерана и Рауля, у дверей стояли еще два стражника, за столом над раскрытым фолиантом сидел монах, сновали туда-сюда какие-то юноши. Один изних вышел с поручением, когда они входили, а некоторое время спустя в дверях появился другой, со стопкой восковых табличек. Монах взял таблички, быстро проглядел их, сказал что-то вполголоса, и юноша убежал.

Только теперь монах посмотрел на Галерана и Рауля. Воистину, о господине судят по слугам. Этот монах был высок и крепок, хоть сейчас в солдаты, с проницательным взглядом и морщинистым, добродушным лицом. Он еще не промолвил ни слова, но Галеран почувствовал, что мог бы довериться ему.

Вот только не кроется ли за добродушием злой умысел?

— Милорды, — сказал монах, — король доволен тем, что вы столь скоро прибыли засвидетельствовать ему свое уважение. Соблаговолите пройти далее.

В следующем покое их снова встретили двое стражей. Оглядев их с головы до ног, один из них отворил другую дверь и пропустил Галерана и Рауля в кабинет короля.

Просторная, пышно украшенная комната была почти так же полна народу, как и зал, но стоящий на возвышении большой трон был пуст. Галеран осмотрелся и увидел Генриха. Это оказалось нетрудно: все головы были повернуты в его сторону. Кроме того, на голове у Генриха сияла корона.

Собственно, в том, что на столь важном приеме монарх появился в короне, ничего странного не было, и все же Галеран чувствовал, что это имело особое значение. Изо дня в день не снимать с головы эту груду металла было, видимо, нелегко, но то был неоспоримый знак обретенной власти.

Он уже видел Генриха Боклерка несколько лет назад, и с тех пор тот почти не изменился, разве что чуть погрузнел. В свои тридцать два он выглядел здоровым и сильным, на щеках играл румянец; темные, лоснящиеся кудри по последней моде ниспадали на плечи.

Король улыбался, и его улыбка показалась Галерану искренней. В ней была не столько радость от встречи с подданными, сколько нескрываемый восторг от того, что цель наконец достигнута, он — король Англии, и полмира спешит преклонить пред ним колени и признать его власть.

Чего же ждать от этого человека Галерану?

Он ощупал сверток с пальмовыми листьями и осколком камня от Гроба господня и продолжал смотреть по сторонам. Отличить ближащиих сподвижников Генриха от тех, кто приехал отдать ему дань уважения, оказалось нетрудно. Они выделялись среди остальных непринужденностью, менее пышным и ярким платьем, не глядели на монарха во все глаза, но расхаживали по комнате, вступая в беседу то с тем, то с другим.

Галерану подумалось, что, верно, такими и должны быть придворные: верные соратники, связанные со своим предводителем узами клятвы и верности, узами, которые почти невозможно разорвать. Они действовали заодно, жили, пока жив был их господин, и умирали вместе с ним.

Как было заведено в Англии издавна, но потом, с приходом норманнов, как-то забылось.

У Роберта Нормандского был не двор, а скорее сборище фаворитов. В походе Галеран не раз замечал, что фавориты эти готовы перегрызть друг другу глотку за милость господина, но отнюдь не стремились трудиться сообща ради умножения его могущества. Он слышал, что и друзья Рыжего были того же разбора.

И теперь Галеран более чем когда-либо раньше был убежден, что Роберту не суждено вырвать Англию из рук младшего брата.

Его раздумья прервал высокий темноволосый человек примерно одних с ним лет.

— Милорд Галеран Хейвуд?

— К вашим услугам, — кивнул Галеран и представил Рауля.

— Я Фицроджер, — просто отрекомендовался собеседник.

Галерану было знакомо это имя; знал он и о том, какие стальные мышцы скрываются под темным одеянием. Фицроджер был одним из сильнейших турнирных бойцов среди своих ровесников и притом близким товарищем Генриха Боклерка. Он был и телохранителем короля. Обычно в телохранители выбирали самых сильных и ловких, но этот человек обладал недюжинным умом.

О господине судят по его слугам.

Фицроджер был одет с подобающей положению роскошью, но отнюдь не одежда его, а поведение, свидетельствующее о силе телесной и духовной, невольно внушало уважение.

— Лорд Вильям, ваш отец не приехал вместе с вами? Точно в цель.

— Он прибыл с севера вместе с нами, сэр, но близ Уолтхэма занемог и принужден был остаться в аббатстве. Он прибудет, как только силы вернутся к нему.

На миг проницательные зеленые глаза встретились с глазами Галерана, и он уже не сомневался, что Фнцроджер понял истинную причину отсутствия Вильяма Брома. Как это обернется в дальнейшем, что подумают Фицроджер и его господин?

— Короля опечалит эта весть, но он рад видеть здесь вас, милорд. К сожалению, в Лондоне у него столько неотложных дел, что пока путешествие на север Англии для него невозможно, но он с нетерпением ждет новостей оттуда. Прошу вас, пойдемте со мною.

Он легко провел Галерана и Рауля сквозь толпу и, казалось, лишь одним взглядом известил Генриха об их присутствии, ибо не сказал ни слова, не коснулся плеча. Генрих все же обернулся к ним.

Он по-прежнему улыбался, но взгляд его был цепким, как у ястреба, и, казалось, пронизывал человека насквозь. Как изнурительно, должно быть, вот так вглядываться день за днем в чужие лица, судить людей, зная, что одно твое слово может осчастливить, а может и низвергнуть человека на самое дно и даже лишить жизни.

Разумеется, у Генриха были приближенные, такие, как Фицроджер, чтобы по едва уловимым знакам прежде него самого решить, опасен ли тот или иной человек. Галеран подумал: не подал ли кто такого знака о нем?

Да, он убил своего брата.

Галеран понял это вдруг, и так остро и отчетливо, что на миг ему стало страшно, не произнес ли он роковых слов вслух, не выдал ли себя выражением лица. Теперь, увидев короля, он больше не сомневался. Угрызения совести не могли помешать Генриху Боклерку взять то, чего он желал.

Как это отразится на решении по его делу?

Галеран и Рауль преклонили колени, но король тут же велел им встать и поцеловал Галерана в щеку.

— Мой дорогой друг! — возгласил Генрих. — Да, я называю вас другом, ибо ваша семья и моя семья связаны дружбой с тех пор, как все мы пришли в Англию.

— Это большая честь для нас, сир.

— Мой добрый Хейвуд! Вы ведь только недавно возвратились из Святой Земли. Как хотелось бы мне тоже поднять меч во славу господа, но, увы…

В действительности Генриху могли помешать разве что недостаток средств да главная, всепоглощающая мечта завладеть Англией. Но этого Галеран говорить не стал, а воспользовался случаем достать привезенные дары.

Генрих собственноручно развернул сверток, и по выступившему на его щеках темному румянцу Галеран понял, что и он верит в таинственную силу даров из Святой Земли. Король благоговейно взял в руки и показал всем и пальмовые листья, и камешек.

— Мы велим изготовить для них ларцы, лорд Галеран, — сказал он. — А вас от всего сердца благодарим за эти бесценные святыни.

Он бережно передал сверток монаху, и Галеран подумал, что хотя бы здесь все идет так, как задумано. Возможно, то добрый знак на будущее?

— А теперь, — продолжал Генрих, отведя его в сторону, — расскажите, что нового на севере. Что слышно о скоттах?

Улыбаясь, он подверг Галерана подробнейшему допросу о положении дел на севере, выказав при том недурную осведомленность.

— Вы знаете, я ведь родом из Йоркшира — сказал он наконец, и Галеран понял, что об этом он говорит часто. Он был прирожденным английским принцем; по праву рождения претендовал на английский престол, но сейчас заговорил об этом не из политических соображений, а движимый искренним чувством.

До сих пор Галерану не удалось определить, как отнесется Генрих к делу Джеанны и Донаты, а король между тем уже собрался приветствовать других.

— Сир, — произнес Галеран.

Генрих обернулся к нему, прищурился.

— Да?

— Я хотел бы просить вас, когда вам будет удобно, рассудить одно дело.

На лице короля не появилось и тени удивления.

— Я так и понял. Мы выслушаем вас завтра после утрени. Я знаю, что архиепископ Дургамский тоже заинтересован в исходе дела, и еще… как его?

— Раймонд Лоуик, — подсказал Фицроджер.

— Ах, да. Завтра, лорд Галеран.

И с этими словами и прежней улыбкой он повернулся к гостям из Девона. Галеран перевел дух и вместе с Раулем направился к дверям под неусыпным попечением Фицроджера.

По пути он решил разузнать побольше.

— Архиепископ Фламбар уже говорил с королем?

— Вчера, недолго.

Галеран хотел еще спросить, мирволил ли Генрих к Фламбару или ненавидел его так же, как все в Англии, но это было бы уже слишком.

— А Лоуик?

— Он засвидетельствовал королю свое почтение в большом зале.

Иначе говоря, в святая святых допущен не был. Уже у дверей Фицроджер промолвил:

— Вы, видимо, легко прощаете, лорд Галеран.

Итак, королю и его приближенным уже все было известно. В глазах Фицроджера сквозило неприкрытое любопытство, и Галеран решил воспользоваться этим.

— Разве прощать раскаявшихся — не долг каждого христианина?

— Разумеется, и в особенности прелюбодеев, ведь тому примером — сам Иисус, простивший Марию Магдалину. Хотя многим мужчинам именно в этом трудно бывает проявить христианское милосердие.

Тогда — хотя, возможно, это было опрометчиво — Галеран решил передать королю еще несколько слов.

— Нетрудно простить того, кто оступился в тяжком горе, — сказал он, — особенно если любишь согрешившего. Но тяжело простить причиняющих зло тем, кого мы любим.

Фицроджер изогнул бровь, но лишь кивнул.

— Да поможет вам бог, лорд Галеран.

Фицроджер провел их через обе прихожие к входной двери. Выйдя во двор, Галеран вздохнул полной грудью и расправил затекшие от напряжения плечи.

— Ну? Что скажешь?

— Хотел бы я помериться силами с этим Фицроджером.

— Интересно, ты всегда думаешь только о драке?

— Это моя работа. Но на самом деле я хотел бы судить о человеке по его слугам. Если Фицроджер оправдывает свою репутацию и мое впечатление о нем, он недаром служит королю.

Между тем они шли к коновязи.

— Вероятно, у него нет выбора, кому служить. Он — незаконнорожденный.

— Выбор у него есть, — убежденно возразил Рауль. — Что до вашего короля, то, как мне кажется, он пойдет на все, лишь бы удержать на голове английскую корону. А потом, видимо, сделает все, что в его силах, для мира и благоденствия в Англии.

— То есть нам остается лишь уповать на то, что мое делo не угрожает никому из сильных мира сего.

— Разумеется. Но ведь оно и не угрожает?

— Насколько я могу судить — нет. Разве только Генрих решит, что Фламбар ему нужнее, чем мой отец.

— Это было бы просто глупо, — хлопнул его по плечу Рауль. — Приободрись. Как-никак, до сих пор чутье меня не обманывало.


Ранульф Фламбар возлежал в огромном корыте в доме архиепископа Лондонского и обдумывал положение вещей. Накануне он был у короля и почти без усилий добился аудиенции. Как бы там ни было, он оставался архиепископом.

Однако аудиенция была короткой, да и король обошелся с ним не очень приветливо.

Фламбар ничего иного и не ожидал, но все же это был позор. А он восхищался Генрихом и с удовольствием занял бы приличествующее сану место подле него.

Надобно признать, без покровительства короля в Лондоне Фламбару было неуютно. Разнузданная, обнаглевшая толпа горланила на всех перекрестках, что Генриху-де пора расправиться с Ранульфом Фламбаром, и чем скорее, тем лучше.

Он, Ранульф, надеялся, что их ожидания не оправдаются.

Он верил, что будет так, хотя, как умный человек, не льстил себе надеждами на доброе отношение короля. Просто без веских причин король не рискнет идти против иерарха Церкви, а со временем должен понять, что ему пригодится Ранульф Фламбар.

Разумеется, ведь Генрих только начинает царствовать. У него еще не было времени подумать об успехах и промахах старшего брата, разобраться, кто за них в ответе. Также он пока не успел понять, как нужны ему деньги, которыми может снабдить его Ранульф Фламбар.

Правда, подчас его способы добывания денег несколько… необычны, а Генрих обещал блюсти законы.

Архиепископ протянул руку за стоящим справа на низком столике кубком вина. В какую сторону качнутся весы?

В дверях бесшумно появился, кланяясь, слуга.

— Да?

— Милорд, Раймонд Лоуик просит аудиенции. Возможно, с Лоуиком его чаша станет чуть тяжелей…

— Пусть войдет. Да принеси еще вина и второй кубок. Сэр Раймонд, лопаясь от гордости и избытка сил, ворвался в тесную комнату. Спасибо Всевышнему, он был без доспехов, но по пути от двери все же едва не сшиб висящим у пояса мечом несколько мелких предметов. Слуга принес вино и кубок, за что его сухо поблагодарили, и вышел.

Удивительно, подумал Фламбар, каким важным может казаться самому себе ничтожество.

— Милорд архиепископ, — выпалил Лоуик, — Галеран Хейвуд и его свита уже в Лондоне.

— Вот как? Что ж, неудивительно.

Лоуик наконец остановился посреди комнаты и на удивление осмысленно посмотрел на Ранульфа.

— Лорда Вильяма Брома с ними нет. Он заболел и остался в Уолтхэме.

Ранульф отставил вино.

— Неужели? Вот это любопытно. Известно ли нам, что за недуг одолел его?

— Нет, милорд.

После недолгого раздумья Фламбар промолвил:

— Тебе придется отправиться в Уолтхэм и разузнать, насколько серьезно болен лорд Вильям.

— Но Джеанна и моя дочь находятся здесь, неподалелеку, в доме виноторговца Хьюго на Корсер-стрит. Дом почти не охраняется. Не стоит ли воспользоваться этим и схватить их?

Как видно, осмысленный взгляд был случайностью, подумал Ранульф.

— Ни в коем случае. Я не властен отдать такой приказ, Лондон — не моя епархия. Мы знаем, где они, и то хорошо. Я уже имел беседу с королем, упоминал и о твоем деле, и, надеюсь, он не замедлит отдать приказ повиноваться моему слову. Король не так глуп, чтобы спорить с Церковью в самом начале своего правления.

В дверь снова постучал слуга.

— Что еще?

— Прошу прощения, милорд, нарочный от короля.

— Так впусти же его! Пусть войдет!

Нарочный оказался молодым, аккуратно одетым служкой; видимо, Генрих таких любил.

— Милорд архиепископ, король желает вам доброго здоровья. Мне приказано известить вас о том, что завтра после утрени на суд короля будет представлено дело, которое может быть интересно вам.

— Что за дело? — с рассчитанным равнодушием спросил Ранульф, тогда как Лоуик, будь он неладен, сопел и переминался с ноги на ногу, как жеребец, почуявший кобылу.

— Галеран Хейвуд представил на суд короля дело о своей жене и ее ребенке. Вы, милорд, и сами упоминали о нем в беседе с его величеством.

Будь этот молодой зубоскал слугой Фламбара, его высекли бы за наглость. Ранульф спокойно потягивал вино.

— Ах, да, припоминаю… Дело пустяковое, но лорд Галеран, к сожалению, оказался несколько несговорчив.

— Король приглашает вас присутствовать на слушании и выдвинуть любые доводы по делу, какие вы сочтете важными.

— Король милостив и справедлив. Сэр Раймонд — вот он, перед вами, — тоже заинтересован в исходе дела, ибо он — отец того ребенка. Если его величество не возражает, я возьму с собою сэра Раймонда.

— Я доложу, — кивнул служка и поспешил откланяться.

— Свершилось, хвала архангелу Михаилу! — возопил Лоуик, положив руку на эфес меча.

— Погоди радоваться, все еще впереди, коли король так настроен, — отрезал Ранульф. — У этого Генриха полно ублюдков среди приближенных, так что он, возможно, не считает блуд и распутство тяжким грехом.

— Вы полагаете, милорд, что мы проиграем?

— На всякий случай я приготовил другое оружие.

— Оружие, милорд?

Вместо ответа Фламбар указал на лежащий на столе свиток. Лоуик взял свиток, заметив притом: «Я не умею читать», — с таким видом, точно это свидетельствовало о его вящей доблести.

— Так положи обратно, — вздохнул Фламбар. — Это запись о твоей помолвке с Джеанной, заверенная, как положено, несколькими свидетелями.

—Но мы не были помолвлены.

Фламбар почувствовал неодолимое желание ударить Лоуика по голове чем-нибудь тяжелым. Странно. Видимо, сказывалось постоянное напряжение последних дней.

— Ты сам сказал, что таково было намерение лорда Фалька, вот я и воплотил его намерение в жизнь. Документ, сэр Раймонд, меняет все. Теперь ты можешь предъявить иск Галерану Хейвуду.

Лоуик задумался.

— Но если я подам ложный иск, господь отвернется от меня.

Фламбар устало прикрыл глаза.

— Зри в корень, ищи истину, не следуй слепо воле случая. Говори: была ли обещана тебе в жены леди Джеанна?

— Да, но…

— Разве подобное обещание не делает недействительной ее помолвку с Галераном?

— А разве делает?

— Да, — солгал Фламбар.

— О, так если их брак недействителен… значит, она — моя!

— Совершенно верно. Итак, мы не станем никому показывать этот документ без крайней нужды, но с ним мы ни за что не проиграем. Так или иначе, ты сразишься с Галераном и убьешь его, верно ведь? За твою жену и твое дитя. Лоуик расправил плечи и вытянулся в струнку.

— За мою жену и мое дитя! — гаркнул он столь оглушительно, что у Фламбара заболела голова, но он только улыбнулся углами губ.

—Однако было бы нелишне узнать, что там с Вильямом Брoмом, а Уолтхэм вовсе не далеко от нас. Отправляйтесь туда, сэр, и выясните все, что в ваших силах. Ежели лорд Вильям притворяется больным, это даст нам нeкоторый перевес.

Рыцарь вышел. Архиепископ сам осушил его кубок и послал Лукаса следить за домом Хьюго, виноторговца на Корсер-стрит.

Вскоре тот вернулся с весьма любопытными сведениями.

## 16

Отвязав коней, Галеран и Рауль пустились в обратный путь к дому Хьюго, что заняло у них несколько больше времени, ибо теперь они двигались как бы против течения. На полпути они остановились у таверны утолить голод.

С несказанным облегчением добравшись до Корсер-стрит, они въехали во двор, и тут им навстречу, заламывая руки, выбежала Мэри, насмерть испуганная, растрепанная, в сбившемся набок покрывале.

— Лорд Галеран! Их всех увезли!

— Мою жену? Ребенка? Кто? Лоуик? Фламбар? — Галеран вырвал из рук конюха поводья, готовый опять вскочить в седло.

— Люди короля! — всхлипывала Мэри. — Они пришли и забрали их всех, и мы ничего не могли поделать!

— Люди короля?!

Мысли Галерана завертелись с бешеной быстротой. Накануне Генрих виделся с Фламбаром, выслушал его. Неужели король заодно с архиепископом? Что делать? Бежать?..

— Куда их повезли? — выдохнул он, сжимая рукоять меча.

— В монастырь Святой Хильды, что на Алдерсгейт-стрит, недалеко отсюда, — поспешно объяснила Мэри, и страхи Галерана мало-помалу улеглись. Монастырь — надежное убежище для Джеанны, если только ее не решили заточить там на всю жизнь.

Он хотел уже скакать на Алдерсгейт-стрит, но Рауль остановил его.

— Мне ехать с тобою?

— Нет. Оставайся лучше здесь.

— Тогда возьми с собой кого-нибудь еще. Не забывай первоначального плана.

— Что? — недоуменно переспросил Галеран.

— Прошлый раз, когда некто пытался схватить Джеанну и ребенка, частью общего замысла было твое убийство.

— Но на сей раз это люди короля.

— Игра может оказаться сложнее, чем ты думаешь, Фламбар, возможно, знает про этот монастырь — быть может, король даже сам сказал ему. Что помешает ему устроить новую засаду?

— В самом центре города? Сомневаюсь. — Мысли Галерана избрали иное направление. — Как только Генрих узнал, что я в Вестминстере, Джеанна была взята под стражу его людьми. Не нравится мне это. Как видно, он уже решил, какой приговор вынести, разрази его гром.

Рауль схватил друга за руку.

— Галеран, придержи язык! Успокойся, прежде чем идти на улицу, и береги себя. Джеанне сейчас ничто не угрожает, но ты нужен ей живым и здоровым, иначе кто защитит ее?

— Она в заточении. Что ждет ее, если Генрих и Церковь решат, что она должна понести наказание?

— Ты все равно не смог бы помешать им.

— Смог бы. И еще есть время.

С этими словами Галеран вырвался из рук Рауля и устремился прочь, рассудив, что пеший в уличной толчее доберется до места быстрее, чем конный, и предоставив солдатам самим решать, следовать за ним или нет.

Монастырь Святой Хильды располагался на нескольких десятках акров земли и был окружен высокими деревянными стенами. Превосходная тюрьма, подумал Галеран, но не такая уж неприступная. Он уже прикидывал, как вызволить отсюда жену.

За стенами виднелись верхушки соломенных крыш и каменная колокольня; рядом, вероятно, находилась монастырская часовня. Ничего угрожающего Галеран не заметил, как ни старался.

Разумеется, благочестивый дом и так был защищен богом и людьми, и всякий, кто вздумает нарушить покой обители, жестоко поплатился бы за это.

Галеран позвонил в колокольчик у тяжелой дубовой двери, и в ней открылось окошко.

— Я — Галеран Хейвуд. Пришел увидеться с женой.

Окошко закрылось; дверь немедленно распахнулась.

Страхи Галерана постепенно утихали.

— Вы должны поговорить с матерью-настоятельницей, милорд, — сказала худенькая привратница и повела его за собой через чудесный монастырский сад, благоухающий цветами и травами.

У Галерана отлегло от сердца. Монастырь Святой Хильды, как оказалось, не был мрачным застенком для кающихся грешниц. Просто король решил, что спокойней убрать подальше с глаз причину спора. Возможно даже, то была попытка оградить Джеанну и ее дитя от притязаний Церкви.

Хотя теперь они, можно сказать, находились в руках Церкви…

Комната матери-настоятельницы поражала суровой простотой: выбеленные стены, простые скамьи и столы, из украшений — лишь распятие слоновой кости. Столь же проста была и сама мать-настоятельница, женщина средних лет, изжелта-бледная, сухопарая, с большим носом; но эта строгая простота сообщала ей и ее обиталищу некое величие.

— Лорд Галеран? — промолвила она, жестом приглашая его сесть.

Галеран остался стоять.

— Я желаю говорить с моей женою.

Мать-настоятельница положила руки на стол.

— С какой целью?

— Дабы убедиться, что она здорова и находится здесь по доброй воле.

— А если нет?

— Тогда — забрать ее отсюда.

Кустистые брови матери-настоятельницы поползли вверх, увлекая за собой непорочно-белое покрывало.

— Вопреки велению короля, милорд? Мне приказано держать леди Джеанну здесь до тех пор, пока не будут решены все вопросы относительно нее и незаконнорожденного ребенка.

— Приказано ли вам препятствовать нашей встрече? Монахиня ответила не сразу.

— Нет, — сказала она наконец. — Подождите здесь, милорд, а я справлюсь, желает ли ваша супруга принять вас.

Желает ли она…

Галеран, не отрываясь, смотрел на закрывшуюся за монахиней дверь. Он спрашивал себя, а вдруг Джеанна в самом делерада оказаться здесь, за надежными монастырскими стенами, вдали от страхов и тревог своего шаткого положения. Он схватился за голову. Старые подозрения о чувстве Джеанны к Лоуику все еще гнездились в его мозгу и мучили и жгли его, стоило только вспомнить.

Гнать, гнать от себя тяжкие мысли! Нельзя думать об этом, ибо завтра предстоит убедить короля простить грех Джеанне и оставить Донату на их с Галераном попечении.

Вошла мать-настоятельница.

— Она согласна видеть вас. Но, лорд Галеран, по нашим правилам вы не должны прикасаться друг к другу.

— Понимаю.

Он пошел за нею по коридору к двери, за которой оказалacь крохотная тесная комнатка. Маленькое высокое окошкo пропускало мало света, и Галеран не сразу разглядел в полумраке узкую кровать, лавку и скамеечку для колено-преклонения перед висящим на стене деревянным крестом. То была не гостиная, а монашеская келья. Посреди комнаты стояла Джеанна. Одна? Но где же Алина и Доната?

— Ты здорова? — спросил Галеран, мысленно досадуя на то, что мать-настоятельница вошла с ним вместе. Если б не это, он обнял бы жену и не посмотрел бы на правила.

— Да, конечно. Сначала, правда, я немного испугалась…

— Еще бы. Но все это ненадолго: король намерен выслушать наше дело завтра утром.

— Обитель — лучшее место для вознесения молитв об удачном исходе.

— Да, пожалуй. — Что-то было не так. Деревянная статуя, с которой он разговаривал, мало напоминала обычную Джеанну. — Где Доната и Алина?

— В другой комнате. Девочку мне приносят кормить. Галеран, ничего страшного в этом нет. В уединении мне проще размышлять и молиться.

Он ей не верил, но причин для беспокойства не было. Да, сегодня Джеанна находится в плену. Завтра, быть может, ее заточение кончится.

Если только король не отдал приказа держать ее в монастыре пожизненно.

Но Галеран готов был сжечь монастырь, чтобы не допустить этого.

Он постарался улыбнуться.

— Не тревожься ни о чем. Завтра в это время мы, наверное, будем уже на пути к дому.

Джеанна улыбнулась в ответ, и улыбка задержалась на миг в ее глазах.

— Помилосердствуй! Мы провели столько времени в дороге — и сразу уедем, не останемся даже на день-два, не увидим празднеств?

— Если хочешь, мы останемся.

Галеран послал Джеанне воздушный поцелуй и хотел уже идти, но она снова заговорила.

— Когда слушается наше дело?

— После утрени.

— Я смогу присутствовать?

— Что ты имеешь сказать такого, чего не сказал бы я?

— Мало ли что…

Галеран знал свою Джеанну. Сейчас она что-то скрывала от него. Но также он знал, что заставить ее заговорить, да еще при монахине, нелегко. Как видно, Джеанне тяжко следовать своему решительному намерению стать доброй, кроткой женщиной и оставить все дела и тревоги мужчинам. Выдержит ли она? Если нет, все может рухнуть, ведь Галеран намерен убедить Генриха, что Джеанна согрешила именно из слабости, сломленная горем.

— Джеанна, — веско произнес он, — предоставь это мне. Я никому не позволю причинить зло тебе или ребенку. Обещаю.

Она поморщилась, точно от боли.

— Конечно, я верю тебе, но… Ах, не слушай меня. Я знаю: ты все сделаешь как надо.

— Молись, Джеанна, и терпеливо жди завтрашнего дня.

Он вышел, и мать-настоятельница заперла дверь большим ключом.

— Вряд ли это необходимо, мать.

— Я следую приказу, лорд Галеран. Вы не можете отрицать: жена ваша согрешила. Незначительные тяготы, которые она претерпевает здесь, помогут ей спасти свою душу, а возможно — спасти всех вас.

Галеран хотел возразить, но передумал. Если бы сейчас, поддавшись порыву, он силой освободил Джеанну, то его самого ждало бы либо изгнание, либо заточение, что вряд ли сделало счастливыми Джеанну и Донату.

— Я хотел бы увидеть леди Алину и младенца и удостовериться, что они здоровы и благополучны.

Громкo вздохнув, мать-настоятельница повела его через сад в другое крыло монастыря.

—Разве не удобнее разместить их рядом? — спросил Галеран.

— У нас оставались свободными только эти две комнаты, милорд. Многие просят у нас крова в последнее время.

«И что же, вы держите под замком всех ваших гостей?» — чуть не спросил он, когда монахиня отпирала вторую дверь. Но не стоило ломать копья из-за этого. Джеанна в безопасности, хоть и встревожена. И если Алине, Уинифрид и Донате тоже ничто не угрожает, они могли подождать до завтра здесь.

Мать-настоятельница ввела Галерана в маленькую, как у Джеанны, комнатку, в которой едва помещались две yзкие кровати и колыбель. Алина вскочила, завидев его; глаза ее лихорадочно блестели.

— Галеран! Слава богу!

Она бросилась бы ему на шею, но мать-настоятельница встала между ними неприступной скалою.

— Ведите себя как подобает, девица!

Личико Алины обиженно вытянулось, но она послушно отступила.

— Нас привели сюда какие-то люди. У них была королевская печать, и…

— Знаю, знаю, — кивнул Галеран. — Не тревожься, завтра все устроится. Как Доната?

Алина оглянулась на колыбель, где мирно спала девочка.

— Здорова. Но я не могу понять, зачем нас разлучили. Когда приходит время кормления, мы должны звать сестру, и она относит малышку к Джеанне.

Галеран вопросительно посмотрел на мать-настоятельницу.

— Мне было велено поселить леди Джеанну одну, милорд, с тем, чтобы она могла спокойно размышлять о своих грехах. При младенце ей не было бы покоя. Леди Джеанна сама сказала, что благодарна нам за то, как ее устроили. Ребенка ей приносят при малейшей необходимости.

Все это глупо, но не глупей, чем сотни других дел, в которых правительство не могло разобраться. Подобные дела тем и опасны, что для них может не оказаться готового решения… Это не на шутку беспокоило Галерана, но он не стал тревожить понапрасну Алину и Уинифрид и только улыбнулся.

— Пожалуй, Джеанне действительно полезно хоть недолго побыть в тишине и покое. Этот год выдался таким тяжелым.

Простившись с женщинами, он покорно пошел прочь вслед за матерью-настоятельницей, позволив себе лишь раз оглянуться на запертую дверь Джеанны.

Алина уселась на жесткую кровать и задумалась. Жаль, ей так я не удалось поговорить с Галераном наедине, ибо положение дел ей совсем не нравилось. Также хорошо было бы увидеться с Джеанной и сообща решить, как быть дальше. Что, если нелепый приговор — отдать Донату Лоуику — все же будет вынесен? Тогда они должны действовать!

Вовремя короткого пути от Корсер-стрит до монастыря Джеанна приказала Алине беречь Донату, как зеницу ока. Нo разве убережешь такую крошку, если ее разлучат с матерью?

Нет, если суждено случиться самому худшему, они с Джеанной должны быть готовы бежать, и бежать вместе. Это вполне возможно. Монастырь не охраняется. Единственное, что удерживает их здесь, — запертые двери.

Алина встала, подошла к двери и, к своему разочарованию, поняла, что и запертые двери могут стать серьезной преградой на пути к свободе. В их комнате, к примеру, дверь была тяжелая, дубовая, обитая железными полосами, и замок тоже был железный, надежный. Алине показалось странным, что в мирной обители так заботились о неприступности келий, но, верно, эти комнаты часто использовались для содержания узников.

Уинифрид, поникшая и жалкая, сидела на скамье и глядела в одну точку; Алина расхаживала по келье, не в силах усидеть на месте. Все-таки лучше спокойно подождать до завтра, решила она, наконец. Любая попытка к бегству будет расценена как неповиновение приказу короля.

Ах, как мало она знала о подобных вещах!

Ей нужно, непременно нужно посоветоваться с Джеанной!

В колыбели заворочалась Доната, и Уинифрид взяла ее на руки, довольная, что ей нашлось какое-то занятие. Девочка огляделась вокруг и принялась сосать кулачок.

— Она вот-вот захочет есть, — сказала Уинифрид. — Я перепеленаю ее.

Гут Алину осенило. Она схватила иголку с ниткой и детское одеяльце и быстрыми стежками вышила по краю: «Что ты хочешь делать?», добавив несколько простеньких узоров для маскировки. Джеанна, конечно же, заметит свежую вышивку и прочтет послание.

Завернув переодетую Донату в одеяльце и убедившись, что вышитый край заметен, она подошла к двери. На зов подоспела улыбающаяся монашка, взяла из рук Алины девочку и, воркуя над нею, унесла к Джеанне.

Приветливость монашки несколько ободрила Алину, но теперь ей было еще более странно, почему их с Джеанной держат под замком в разных комнатах. Что могло это значить, и имело ли это какое-нибудь отношение к пресловутому завтрашнему слушанию дела в королевском суде?

Обратно Донату должны были принести не скоро; Джеанна, разумеется, задержит ее у себя насколько возможно. Алина села и занялась настоящим вышиванием. Мысль ее блуждала, и потому иголка поминутно делала неверные стежки; к тому же высокое узкое оконце пропускало недостаточно света для столь тонкой работы. Жаль, она не взяла с собою прялку, ведь прясть можно и в полной темноте…

Вдруг ей пришла в голову неприятная мысль: у Джеанны скорей всего нет ни иглы, ни нитки: Как же она ответит?

Уинифрид легла и немедленно уснула. Алина могла лишь позавидовать подобной безмятежности.

Джеанна сразу же заметила вышивку, но села кормить Донату, как ни в чем не бывало: монахиня, улыбчивая женщина средних лет, все никак не уходила, пожирая глазами младенца. Еще одна несчастная, которая тяготится избранной стезей? Глядя на нее, Джеанна решила, что Рауль прав, каковы бы ни были его побуждения. Если Алина хочет выйти замуж и иметь детей, лучше ей понять это до того, как она приговорит себя к вечному целомудрию.

Доната, да благословит ее господь, вполне освоилась в келье и не находила свое положение неудобным. Найдя материнскую грудь, она нетерпеливо зачмокала, забавно вздохнула и занялась самым важным для себя делом — насыщением. Сестра Марта наконец-то ушла, и Джеанна развернула одеяльце, чтобы лучше разглядеть вышивку. Прочитав послание, она рассмеялась вслух. Умница Алина!

Нo миг спустя ей уже стало не до смеха. Что ты хочешь делать? Отличный вопрос, что же она хотела делать?

Да, она приняла решение умерить свой воинственный пыл, и намерена была придерживаться его. А немногим раньше обещала себе поручить все важные дела надежным и умелым рукам Галерана.

Но сейчас, в столь смутное для них обоих время, она не была уверена, справится ли он. Дома, в Хейвуде, он рассказывал ей об Агнес, женщине, уличенной в прелюбодеянии, и общей радости, последовавшей за определенным ей наказанием. Он говорил — и не видел, или не желал видеть, что они оба оказались в том же положении, что и Агнес со своим мужем.

Джеанна знала: она должна понести какое-то наказание за грех, и, как сама говорила, в глубине души даже ждала его. Наказание за грех расставило бы все по своим местам, восстановило утраченное равновесие и возвратило в душу покой. Без этого она не сможет позволить себе снова стать счастливой.

Поединок чести для нее ничего не изменил бы, особенно — поединок между двумя мужчинами, каждый из которых дал ей ребенка; поединок, в котором неминуемо должен был погибнуть один из двоих. С этим она просто не смогла бы жить.

Так что, благодаря архиепископу Фламбару, теперь у Джеанны была возможность облегчить душу, а быть может, и предотвратить кровопролитие. Но коли сидеть сложа руки и терпеливо ждать, пока все закончится само собой, ничего хорошего не выйдет…

Доната насытилась; Джеанна распеленала ее и положила на кровать. Играя с девочкой, напевая вполголоса и двигая в такт мелодии ее ручками и ножками, она размышляла о неожиданной причастности архиепископа к своему заклюнию.

Король приказал держать их всех в монастыре, но Фламбар добавил от себя одиночное заключение и строгую охрану. По-видимому, он рассказал матери Эгберте о тяжком прегрешении Джеанны и привлек ее на свою сторону.

Мать Эгберта была невысокого мнения о Галеране.

— Муж, оставляющий грех жены безнаказанным, сам становится грешником, — заявила она, закатывая рукав перед первым бичеванием незадолго до прихода Галерана. — Он уподобляется Адаму, совращенному Евой. Тебя следует пожалеть, дитя мое, ибо тобою дурно управляют.

Джеанне стало любопытно: изменила ли мать-настоятельница свои взгляды, познакомившись с Галераном. Он отнюдь не был похож на человека, из слабости потакающего грехам жены. Но, поскольку он не желал наказывать ее, весь мир думал о нем так же, как мать Эгберта.

И, разумеется, он потакал ей, думала Джеанна, грустно улыбаясь дочери. Хоть и не из слабости. Он снисходил к ней так же, как и она снисходила к нему, и они оба готовы были сражаться и умереть друг ради друга.

В том-то и была трудность.

Но это она навлекла на него и на себя бесчисленные беды, и она должна теперь искупить их, превозмочь любую боль, пусть даже потом Галеран разозлится на нее.

Джеанна досадливо поморщилась, признавая, что отступает от решения быть праведной женщиной, способной терпеливо ждать, пока мужчины все устроят. Это было не по ней, и потому она могла лишь поступать так, как считала верным, и молить господа направить и вразумить ее.

Сейчас необходимо безропотно принять наказание, сколь бы мучительным оно ни было, и после обратить это против архиепископа. Но, значит, завтра ей непременно нужно присутствовать на слушании, чтобы показать свою иссеченную спину. Король должен узнать, как Фламбар истолковал его приказ.

Но мать-настоятельница ни за что не позволит…

На Галерана тоже рассчитывать нельзя. Если б он узнал о бичеваниях, то немедля прекратил бы их. Было бы проще договориться с Раулем, но как дать ему знать? Только одним путем — через Алину. Джеанна не могла вообразить, как именно это сделать, но то был ее единственный шанс.

Увы, ни иголки, ни ниток у нее с собою не было, и потому, предоставив Донате агукать и болтать ручками и ножками в свое удовольствие, она принялась искать в комнате что-нибудь, что могло бы оставить след. Ничего; но пол в комнате был земляной, и Джеанна наскребла щепотку земли, развела ее питьевой водой и принялась прилежно писать на одеяльце грязью.

Читать Джеанна умела, но в письме была не сильна. Ее послание больше напоминало грязные разводы, чем слова. Оставалось лишь надеяться, что Алина разберет полуразмытые каракули. Заслышав шаги в коридоре, Джеанна поспешно запеленала Донату и передала ее с рук на руки сестре Марте.

Затем преклонила колени перед крестом и стала горячо молиться в ожидании тяжкой десницы матери Эгберты. Bпростодушном порыве она предлагала Иисусу и Пречистой Марии свои страдания во искупление совершенного греха и, что еще важнее, во спасение жизней Галерана и Раймонда. Раймонд Лоуик был Джеанне совершенно безразличен, но она знала его почти всю свою жизнь и понимала, что сама ввела его во грех.

Так как желала восстать против господа.

Теперь эта мысль ужасала ее.

О да, она заслуживала каждого удара розги, присужденного ей архиепископом Фламбаром; она готова была бы благословлять этого человека, если б не та засада с самострелом, которая — Джеанна нимало не сомневалась — была делом рук Фламбара. Раймонд никогда не пал бы столь низко.

Немного погодя она услышала, как в замке повернулся ключ и дверь открылась. По легкому шороху можно было догадаться, что мать-настоятельница закатывает широкий рукав своего одеяния.

— Да простит господь жалкую грешницу, — промолвила мать Эгберта, и розга опустилась на спину Джеанны.

— Аминь, — отвечала Джеанна твердо.

Всеблагая Мария, помоги и укрепи! Удар за ударом ложился на уже иссеченную спину, терпеть стало труднее. Джеанна вцепилась пальцами в край низенькой скамеечки. Она не позволяла себе закричать, лишь вздрагивала и молча считала удары.

Осталось еще четыре.

Еще четыре она выдержит.

Еще три.

Два.

Последний…

На последнем ударе она едва совладала с собою, чтобы не расплакаться от облегчения, что все уже позади.

На сей раз…

Но через три часа, в следующий час молитвы, или через шесть часов она закричит. Человеческое терпение имеет пределы. Гордость содрогалась при мысли о том, что придется вопить под ударами розги, как холопке, но гордость — это так глупо…

Мать-настоятельница вышла, и ключ снова повернулся в замке. Джеанна склонила голову и стала молиться, предлагая господу свою боль ради того, чтобы все остались живы и чтобы Галеран победил.

Солнечный луч прошел четвертую часть своего дневного пути по стене, когда наконец сестра Марта принесла обратно мирно спящую Донату. Алина взяла девочку, радуясь, что Уинифрид продолжает тихо похрапывать, положила ее в ящик, служивший колыбелью, и осторожно, чтобы не разбудить, развернула одеяльце, заменив его чистым.

Сначала ей показалось, что кто-то вытер об одеяльце грязные руки, но, присмотревшись, поняла: грязью написан ответ. Ее-то учили писать в монастыре, а к услугам Джеанны в Хейвуде были писцы…

Все же, несмотря на нетвердое начертание букв и весьма страннoe правописание, Алине удалось разобрать: «Я должна быть на слушании. Рауль».

Облегченно вздохнув, Алина растерла буквы, чтобы одеяльце казалось просто грязным. Итак, Джеанна хочет присутствовать на суде. Поскольку упомянут был только Рауль, она явно не верила, что Галеран пожелает помочь ей.

Алина села на краешек кровати и задумалась.

Она была почти уверена, что обычно на суд короля женщины не приходят. Вероятно, Джеанну опять захватила некая выдумка, рожденная ее вечным желанием участвовать во всем происходящем.

С другой стороны, Джеанна глубоко осознавала свою вину и вряд ли хочет проникнуть на слушание из прихоти. Тому должны быть какие-то важные причины, и, видимо, их нельзя изложить в обычной записке.

Но что же делать? Они — узницы, и, хотя монастырь нельзя назвать неприступным бастионом, выбраться отсюда нелегко.

Алина тяжко вздохнула. Похоже, другого выхода нет: ей самой придется обдумать и устроить побег.

Но это решение рождало новые трудности.

Джеанну ни на минуту нельзя разлучать с Донатой, а бежать из монастыря с грудным младенцем вряд ли возможно. Кроме того, если она хочет появиться на суде, лучше всего было бы бежать незадолго до него. Ночью, с плачущим ребенком на руках, в Лондоне не спрячешься, и первый прохожий заподозрит неладное.

Алина понимала, почему кузина решила обратиться к Раулю: он был как раз таким человеком, который способен все устроить, и к тому же чужестранцем. Если своими поступками они разгневают короля, Рауль просто вернется к себе на родину.

Один.

Алина отогнала эту ненужную мысль и принялась строить планы. Когда закончилась обедня и монахини потянулись из часовни, она уже приблизительно знала, что надо делать. Надобно только подождать до вечерней службы. А пока Алина села распарывать старую вышивку на одеяльце, а затем вышивать на другом, чистом, новое послание, вкратце объясняя Джеанне, что она придумала.

Пришла сестра Марта и забрала Донату к Джеанне. Алина осталась ждать, сгорая от нетерпения.

Беда в том, что слишком многое в ее замысле зависело от воли случая. И еще, ей попросту было страшно.

Когда монашка принесла назад Донату, Алина, скорчившись, сидела на кровати и держалась за живот.

— Мне нехорошо, — простонала она. — Наверно, я захворала. Не знаю, что со мною, но я боюсь за малышку. Как бы она не заразилась…

— О господи! Нет, нет! — растерянно озираясь по сторонам, заохала сестра Марта. На помощь никто не спешил, колокол уже звонил к вечерне, и в открытую дверь Алина видела, как сестры идут в часовню. По крайней мере, время она рассчитала верно.

— Может, в лазарет… — выдохнула она, будто в приступе тошноты зажимая рот руками.

— Да! — воскликнула сестра. — Мы не можем подвергать опасности ребенка.

Она подняла Алину с кровати, вытащила ее из комнатки и заперла дверь.

Бессильно прислонившись к стене, Алина вознесла благодарственную молитву. Затем она помолилась о том, чтобы сестра-сиделка тоже ушла к вечерне.

Сделав все, что было в ее силах для безопасности ребенка, сестра Марта обрела обычное дружелюбие и обняла Алину, помогая ей держаться на ногах.

— Бедняжка моя. Пойдемте, я отведу вас в лазарет. Там есть уборная, а сразу после вечерни сестра Фредегонда осмотрит вас и поможет облегчить страдания.

«Благодарю Тебя, всеблагая Матерь», — мысленно произнесла Алина. Значит, у нее есть шанс остаться в одиночестве.

В маленькой, тщательно выбеленной комнате стояли шесть кроватей — и все пустые. Алина снова возблагодарила небо. Верно, господь и Пресвятая Мария улыбались ее уловкам. Она со стоном повалилась на кровать. Сестра Марта, будь она неладна, уселась напротив.

— У вас болит живот, леди Алина?

— Да, очень.

— Я принесу вам тазик.

Но для этого ей даже не пришлось выходить из комнаты: тазик нашелся в шкафу, в углу.

Алина взяла тазик, пробормотала «спасибо», лихорадочно соображая, что делать.

— Быть может, я засну, — простонала она, наконец. — Прошу вас, не пропускайте ради меня вечерню.

— Мне разрешено не ходить на все службы: ведь я ухаживаю за гостями.

То есть стережешь, с досадой подумала Алина.

— Как вам кажется, услышите ли вы отсюда, если позовет Уинифрид? Вдруг Доната тоже заболела?

Сестра Марта вскочила как ужаленная.

— Господи, как же это! Бедная наша птичка! Пожалуй, надо сходить позвать сестру Фредегонду…

Не успела Алина придумать, как возразить, монашка пробормотала:

— Но у нее такой острый язычок, и она так не любит, когда ее беспокоят без нужды…

Алина ждала, затаив дыхание.

— Посижу в коридоре, — решила наконец сестра Марта. — Оттуда я услышу и вас, и нянюшку, если она позовет. А вы уверены, что справитесь без меня? — с сомнением добавила она.

— Конечно. Простите, мне так совестно беспокоить вас.

Монашка погладила ее руку.

— Не тревожьтесь, милочка. Скоро вы снова будете здоровы.

Только сестра Марта скрылась из виду, Алина встала с кровати и огляделась. В комнате было три двери. Одна вела в коридор, из-за другой слышалось пение. Верно, за нею находилась часовня; обычно так делалось во всех обителях. Во время служб дверь открывали, чтобы болящие тоже могли молиться со всеми.

Алина осторожно приоткрыла третью дверь. За ней оказалась аптека; на Алину пахнуло пряным ароматом трав и лечебных отваров. Вторая дверь в этой комнатке — спасибо тебе, всеблагая Мария, — была открыта, и за нею виднелся монастырский сад.

Из сада, однако, скрыться некуда. Оттуда через высокий сводчатый выход можно было попасть только в коридор, где сидела сейчас сестра Марта.

Охнув от разочарования, Алина стала изучать бревенчатую стену, которой с двух сторон был обнесен сад. То была внешняя стена монастыря высотою примерно в два роста Алины. С внутренней стороны по ней шел узор из тонких реек, но залезть по этим рейкам Алина вряд ли смогла бы. Она вообще была не из тех девочек, которые любят лазить, как мальчишки.

Но, так или иначе, ей надо выбраться из обители.

Алина окинула оценивающим взглядом здание лазарета. Конек соломенной крыши был ненамного выше стены. Быть может, здесь ей удастся выбраться на свободу?

Сердце захолонуло от страха, но нужно торопиться. До конца вечерни оставалось совсем немного времени, сестра Фредегонда скоро должна прийти и, быть может, не одна, а вместе с суровой матерью-настоятельницей.

Алина вспомнила, как Рауль называл ее зеленым новичком. В тех словах не было никакого вызова, но само воспоминание уязвило ее. Она сможет сделать это. Она все сможет, стоит только захотеть по-настоящему и хорошенько подумать.

Она побежала назад в лазарет и вернулась с тяжелым табуретом. С табурета можно было дотянуться до первых низко свисающих веревок, державших солому. Алина подпрыгнула и обеими руками уцепилась за веревки, молясь всем святым, покровительствующим глупым девушкам.

Чуть успокоившись, она обнаружила, что крыша довольно пологая и можно легко доползти до конька, цепляясь за связки соломы, если только не смотреть вниз.

Добравшись до верха, она все-таки глянула в сад — надо же было посмотреть, что делает сестра Марта. Та сидела и истово молилась.

А до земли было так далеко…

— Да благословит и сохранит вас господь, сестра, и пусть вам не слишком достанется из-за меня.

К Алина начала бочком продвигаться по коньку к стене, раздраженно ворча, когда ее одежда цеплялась за солому.

На стене она еще раз убедилась, что благословение божие по-прежнему с нею, ибо снаружи оказалась тихая узкая улочка. Изредка появлялся случайный прохожий.

Однако ей предстояло спрыгнуть с высоты трех метров…

Как жаль, что рядом нет Рауля, который подсказал бы, что делать! Уж он-то, Алина была уверена, знал множество способов, как слезть с высокой стены. Он вообще счел бы такую задачу пустяковой и посмеялся бы над ее страхами.

— Ха! — проворчала Алина. — Я тебе покажу, Рауль деЖурэ!

Сердце ее уходило в пятки от страха, когда она развязывлла на себе тканый пояс и привязывала его надежным узлом к веревке, державшей солому. Пояс был чуть длиннее ее роста. Если он выдержит, падать придется с совсем небольшой высоты.

Молясь, чтобы колокол чуть помедлил возвещать конец вечерни, Алина выждала, пока улица не опустела. Затем, шепча длинную литанию всем любимым святым, стала на стену, покрепче взялась за пояс и начала скользить вниз.

— Мария, Матерь божия, помоги мне. Святая Анна, молись за меня. И дай силы моим пальцам и рукам!

Все мускулы Алины ныли от напряжения, ступни скользили по стене, руки перехватывали натянутую, трещащую полосу ткани все ниже.

— Святой Георгий, небесный воитель, не оставь меня! Ладони жгло, как огнем, пальцы слабели с каждым мигом, вот-вот пояс вырвется у нее из рук…

— Святой Фома, не дай мне усомниться, что эта тряпка меня выдержит…

Пояс лопнул.

Вскрикнув от ужаса, Алина полетела вниз, но земля как оказалось, была уже так близко, что, упав, она даже не ушиблась.

Несколько мгновений она сидела, оторопело глядя перед собою, затем вскочила на ноги, отряхнулась и подобрала валявшийся рядом обрывок пояса.

И как раз вовремя: когда она на трясущихся ногах поспешила прочь, навстречу ей попался человек с тяжелым мешком за спиною. Он прошел и даже не взглянул на девушку, отчего ее сердце забилось чуть ровнее.

Остановившись, чтобы отдышаться, она услышала звон монастырского колокола. Вечерня закончилась. Торопливо подпоясавшись обрывком пояса, Алина устремилась на более людную улицу.

Она шла и улыбалась. Все получилось! Рауль еще услышит об этом! Но миг спустя, посреди многолюдного, шумного рынка, ей пришлось признать, что она заблудилась.

Алина не представляла себе, сколь велик Лондон, и потому была уверена, что, стоит ей немного побродить вокруг, как она выйдет к дому Хьюго. Она пошла по какой-то улице, потом по второй, третьей, но не увидела ни одного знакомого дома. При этом она не знала, как именно ее будут искать, но, если в обители Святой Хильды ее держали по приказу короля, сейчас весь город, быть может, выслеживал беглянку.

Алина будто наяву слышала крики глашатаев:

— Разыскивается девица восемнадцати лет от роду, с голубыми глазами и светлыми волосами, в простом белом покрывале. Одета в светлую рубаху и шерстяную, тонкой выделки тунику, красную с коричневым. Она — беглянка и скрывается от королевского суда. Кто ее увидит, — задержите, применяя, если надобно, силу!

Алина огляделась по сторонам; никто на нее не смотрел. День клонился к вечеру, и все были заняты своими делами или спешили домой. Горожане делали последние покупки, торговцы убирали товар. Пожалуй, никто не обратил бы на нее внимания, будь она даже голой.

Голой? Алину осенило: она отошла за угол, сняла с себя верхнюю тунику дорогой тонкой шерсти, свернула ее и завязала в покрывало. Затем подпоясала рубаху обрывком пояса.

Теперь, с непокрытой головой, в простом, скромном платье, она не так выделялась из толпы и меньше подходила под то описание, по которому ее будут искать.

Что же дальше? Смешно признаться, но она не помнила названия улицы, где у Хьюго были дом и лавка. В маленьких городках на севере, в Йорке, например, достаточно было бы спросить, где живет виноторговец Хьюго со своей женой Мэри; но в огромном Лондоне?.. Вряд ли здесь все друг друга знают.

К тому же вокруг крутилось столько плутов, мошенников и бродяг, столько всякого сброда, что Алина попросту боялась объявить во всеуслышание, что она нездешняя и не знает, куда идти.

Тролпа теснила ее к прилавкам, напоминая об Уолтхэме и повоэке жестянщика. Ах, если бы сейчас, откуда ни возьмись, пришел ей на помощь Рауль…

Пришел неизвестно откуда и поцеловал бы ее? Тот поцелуй, те ощущения, ее отказ стать его женою — все это тревожило Алину сильней и сильней, но теперь не время было думать о таких вещах. Алина отогнала непрошеные мысли и вознесла ко всеблагой Марии краткую, отчаянную молитву о помощи.

Ивдруг, точно Матерь божия услышала ее, название всплыло в ее мозгу. Корсер-стрит.

От радости Алина чуть не подпрыгнула. Вознеся пылкую благодарственную молитву, она пробилась сквозь толпу к какой-то женщине приятного вида, нагружавшей тележку кувшинами с медом и корзинами с медовыми пирожными.

— Будьте добры, госпожа, подскажите, как найти Корсер-стрит?

— Заблудилась, бедненькая? — откликнулась та. — Немудрено, в эти дни все вверх дном. Уж как я буду рада, когда окончится эта кутерьма, хотя, пожалуй, тогда торговля пойдет хуже… Корсер-стрит? — Она обернулась к соседу, продавцу кровяной колбасы. — Дэви! Корсер-стрит, где это?

— Там, недалеко от Феттерс-лейн, внизу у реки, — отозвался тот, не прекращая убирать с прилавка непроданные колбасы.

Продавщица меда кивнула.

— Да, голубка моя, сказать правду, далековато ты забрела. Но ничего; ступай сейчас по этой дороге до Куперс-лейн, где бондари живут. Там поверни налево и дойди до реки. Оттуда недалеко и до Корсер-стрит; тебе всякий покажет. — Она сунула Алине в руку маленькое медовое пирожное. — Держи, милая. Подкрепишься по пути.

Алине хотелось обнять добрую женщину за ее ласку и заботу, но она лишь поблагодарила ее и поспешила дальше. Точнее будет сказать — поспешила бы, если б позволила толпа. Стиснутая со всех сторон, она плыла в общем потоке, где все пытались куда-то спешить.

На соседних улицах, наверное, народу было поменьше, но Алина боялась сбиться с дороги, да и в толпе ей было спокойней, чем у всех на виду. Чтобы стать еще менее заметной, она усилием воли заставила себя замедлить шаг. Теперь она шла неторопливо, смакуя на ходу медовое пирожное и пытаясь понять, что же происходит.

Она все еще недоумевала, зачем Джеанна так стремится попасть на слушание дела, но знала: если кузина убеждена, что ей есть что сказать королю, то скорее всего так оно и есть. Джеанна невероятно умна.

Также, видимо, Джеанна не ошибалась, полагая, что Галеран при малейшей возможности не позволит ей предстать перед королем. Для Алины это несколько осложняло задачу; ведь и Галеран невероятно умен, и, если он считает, что Джеанне лучше не появляться при дворе, то скорее всего так оно и есть.

Итак, надо ли ей пойти к Галерану и посвятить его в планы жены, предоставив самому решать, как поступить? Или пойти к Раулю, передать ему просьбу Джеанны и уповать на то, что завтра поутру он вызволит Джеанну из монастыря?

И еще, как это сделать, если она заблудилась? Вдруг впереди на стене Алина увидела надпись: Куперс-лейн. Рядом с надписью для пущей наглядности была изображена пирамида из бочек. Отряхнув руки от крошек, Алина принялась прокладывать себе дорогу в толпе, чтобы не пропустить поворот, когда увидит саму улицу.

Перемена показалась ей разительной: Куперс-лейн выглядела тихой и безлюдной по сравнению с рынком, хотя на самом деле это была довольно оживленная улица. В то же время понятно было, почему ее мало кто использовал для проезда: у каждого дома высились пирамиды из бочек и бочонков. Жили здесь бондари с семьями и подмастерьями, а также предприимчивые дельцы, доставляющие бондарям заказы и перекупающие у них товар.

Бочки.

Вино.

Бондари должны наперечет знать всех виноторговцев. Алина подошла к мужчине средних лет, который вышел закатить бочку в мастерскую.

— Проше простить меня, сэр, не знаете ли вы виноторговца Хьюго с Корсер-стрит?

Тот распрямился, оглядел ее с головы до пят. Потом подмигнул и заулыбался.

— А что, если и знаю, красавица?

Алина готова была отпрянуть, но совладала с собою — ведь просто хотел поддразнить ее, — и улыбнулась в ответ.

— Я — их новая служанка, сэр, и вот заблудилась в первый же день. Вы не подскажете, как мне найти дорогу домой?

— Деревенская небось, — заметил бондарь, и глаза его заблестели любопытством. — Должно быть, с севера. Алина едва сдерживалась, чтобы не заплакать от нетерпения, но ее собеседник явно гордился своей догадливостью, и надо было воздать ему должное.

— Как вы догадались? — восхищенно ахнула она. — Да, сэр, я жила близ Дургама.

— Видишь, как издалека приехала; немудрено, что ты заблудилась, девушка. Ну, слушай. — Он дотронулся до ее плеча, но лишь затем, чтобы она посмотрела, куда он показывал. — Пойдешь по этой улице до того дома, что, видишь, нависает над мостовой. Тот, красный, видишь?

— Вижу.

— Там между домами узкий проход. Он приведет тебя на Айронмонджерс-лейн, к кузнецам. Прямо напротив еще один проход; он выведет тебя на Сент-Марк-роуд. Пройдешь немного вперед, повернешь налево, — и вот тебе твоя Корсер-стрит. Поняла?

— Поняла, — отвечала Алина. — А почему нельзя пойти прямо по этой улице и просто повернуть направо?

— Ах ты, умная головка, — уважительно протянул бондарь. — Так, миленькая, ты попадешь прямиком в доки, а туда я ни за что не послал бы такую пригожую девушку. Нет уж, ты иди, как я сказал.

— Спасибо, — сердечно сказала Алина. — Спасибо вам большое!

Он похлопал ее по плечу.

— Ступай себе.

Алина помахала доброму человеку на прощание и пошла мимо бочек к узкому проходу между домами. Как и говорил бондарь, проход вел на улицу торговцев кузнечными товарами, где можно было оглохнуть от немолчного стука и звона в кузнях, а впереди виднелась улица пошире, с разными лавками, харчевнями и постоялыми дворами.

— Налево, — пробормотала себе под нос Алина и свернула налево, ища взглядом нужную ей улицу. Если б хоть что-нибудь знакомое, но она ничего не успела запомнить на этой Корсер-стрит, ведь первый раз она вышла из дома Хьюго, когда их с Джеанной увозили в обитель Святой Хильды…

Пройдя немного вперед, девушка остановилась, оглянулась назад, гадая, не ошиблась ли. Может, надо повернуть направо?..

— Алина?

## 17

Кто-то тронул ее за плечо. Алина взвизгнула, отшатнулась, но тут же узнала голос и кинулась в объятия Рауля де Журэ прямо посреди улицы.

— Жива? Здорова? — Рауль удержал ее на расстоянии вытянутой руки и тревожно осмотрел с головы до пят.

— Да, но Джеанна…

Он приложил палец к ее губам, обнял за плечи и повел совсем в противоположную от дома виноторговца сторону. Она шла рядом с ним, не думая ни о чем, наслаждаясь внезапно возникшим чувством защищенности.

— Разве дом Хьюго там?

— В доме Хьюго вас уже ищут люди короля. Полагаю, вы не намерены возвращаться за ту стену, через которую отважно перелезли?

— Во всяком случае, не теперь. Но я должна сказать вам…

— Потом, — снова оборвал ее Рауль и, оглядевшись, резко свернул к воротам какого-то постоялого двора.

— Эй, Пол! — весело окликнул он огромного хозяина, до непристойности крепко прижимая к себе Алину. — Свободные комнаты есть?

Маленькие глазки толстяка хозяина внимательно осмотрели обоих, и брюхо его мелко заколыхалось от приглушенного смеха.

— Вы знаете, дружище, что я всегда придерживаю комнату-другую на всякий случай. Ступайте по коридору; вторая дверь справа.

Рауль бросил ему серебряную монету.

— И кувшин вина.

Хозяин повернул кран на огромной, под стать ему самому, бочке, наполнил вином глиняный кувшин и, подмигнув, вручил Раулю.

Алина, все еще стиснутая в его железных объятиях, пыталась не забыть, что находится здесь с важным поручением, а Рауль, вероятно, лишь хочет уберечь и защитить ее.

Однако от одной мысли, что он знаком с этим человеком, державшим наготове комнаты для мужчин и их шлюх ее захотелось выцарапать ему глаза.

Миг спустя они оказались в маленькой комнатке — не комнатке, а алькове с занавеской вместо двери в коридор — где помещались лишь кровать, стол и скамья. И густой, устоявшийся дурной запах.

Рауль отпустил Алину; она тут же шагнула к кровати, откинула одеяло и увидела грязные простыни.

— Надеюсь, мы не воспользуемся этой постелью?

— Разумеется, нет. Но вино, похоже, отличное. — Он наполнил вином две деревянные кружки и протянул одну Алине. — Выпейте, а потом расскажите, что случилось. Только потише: здесь не стены, а одно название.

Она схватила кружку, силясь унять ярость и не забыть о важных делах, приведших ее в эту клоаку. Ничего не получалось.

— Вы нашли Эллу, как только появились в Хейвуде, — прошипела она, — а по приезде в Лондон сразу же разнюхали и об этом притоне!

— Алина, я тоже не лег бы в такую постель.

Он ничуточки не выглядел виноватым! Алина отвернулась.

— Джеанна, — напомнил он.

Пришлось повернуться и заговорить, что Алина и сделала, не скрывая, впрочем, своего неудовольствия.

— Джеанну держат под замком в монастыре, — сказала она тихо, — как и нас всех, но ее заперли одну, и это мне совсем не нравится.

Рауль притянул ее ближе к себе.

— Галеран рассказывал, знаю, — зашептал он ей на ухо. — Ему тоже это не понравилось, но он виделся с нею, и, по его мнению, там ей как будто бы ничто не угрожает. Он рассчитывает, что завтра все решится. Он верит, что король поддержит его против Фламбара. Архиепископ не осмеливается даже появляться на улицах Лондона из страха за свою жизнь, и королю нет никакого расчета брать его сторону.

Алина боролась с искушением припасть к его широкой груди.

— Джеанна хочет присутствовать на суде.

— Пусть хочет.

Алина резко вскинула голову и вперила в Рауля негодующий взгляд.

— Она не дурочка! Она не открыла, почему именно ей нужно прийти в суд, но наверняка это важно. Поверьте, это не пустая прихоть.

Он поднял ее и посадил на шаткий дощатый стол: так она могла прямо смотреть ему в глаза.

— Алина, ее держат взаперти по приказу короля. Если она сбежит, нарушая его приказ, едва ли это расположит к ней суд и короля. Как и ваше бегство. Как я понял, Галеран намерен убедить суд, что Джеанна — слабая женщина, у которой от горя помутился разум после смерти сына.

Рауль подошел совсем близко и занял позицию между ее ног, но, поскольку сам он этого не замечал, Алина решила следовать его примеру.

— Знаю, — пробормотала она, проглотив слюну, — и меня это тоже беспокоит. Но Джеанна так настаивала… Мы скажем Галерану или нет? — И, не в силах сохранять безразличие, отодвинулась, отчего стол заходил ходуном.

Рауль положил руку ей на бедро.

— Тише, тише. Мне кажется, разумно будет сказать Галерану.

— Но она этого не хотела.

Почему она должна обращать внимание на то, что его руки лежат на ее бедрах? Ничего неприличного в этом нет…

Но тела их точно стремились прижаться еще теснее друг к другу, и даже одежда не была помехой. Рауль, казалось, вовсе не замечал этого. Он был полностью погружен в раздумья о Джеанне и Галеране.

Как и следовало.

Как следовало и ей…

— Готов поклясться моим мечом, — задумчиво промолвил он, и пальцы его чуть шевельнулись на бедрах Алины, отчего ей снова захотелось отодвинуться, — леди Джеанна, сдается мне, любит своего мужа столь же сильно, как и он ее. Прав ли я?

Попросить его убрать руки? Но тогда он поймет, как действует на нее малейшее движение его руки…

— Разумеется, вы правы.

— Так отчего же она не хочет, чтобы он знал о ее намерениях? — нахмурился Рауль.

— Верно, оттого, что он попытался бы остановить ее. Алина поняла: началось новое сражение, а потому — знал он или не знал, что шевельнул рукою, — ни в коем случае нельзя показать, в какое смятение привело его прикосновение.

— Значит, ее цель — предотвратить его встречу с Лоуиком в поединке чести, — кивнул он. — В точности так же, как он сам пытается отвести от нее всеобщее внимание, дабы не она была главной фигурой в деле о Донате и, возможно, не понесла бы кары за свершенный грех. Ах, любовь, — заметил он, неловко усмехнувшись, — куда заводит она даже умных людей!

Алина могла лишь молча радоваться, что Рауль не догадывается, как заводят его прикосновения, улыбка, само его присутствие.

— Какое счастье, что мы с вами свободны от этой напасти и можем мыслить ясно, — заявила она, увы, слишком громко.

Рауль приложил палец к ее губам, призывая к тишине. Но он смеялся! Над нею? По крайней мере, одну руку он убрал.

Она едва поборола желание укусить его за палец, и, когда он отвел руку от ее лица, лишь спросила:

— Так что же нам делать?

Рауль сразу стал серьезным.

— Во-первых, найти для вас понадежнее убежище, чем эта комната. Это нелегко при том, что творится сейчас в Лондоне. — И он поцеловал ее — легко, кратко, будто опалил огнем.

Словно это ничего не значило.

— Подождите немного.

Он бесшумно вышел; Алина спрыгнула со стола, едва не опрокинув его. Как ужасно, как стыдно думать о Рауле с его шлюхами и о своей похоти, вместо того, чтобы думать о Джеанне и короле! Но, увы, она не могла совладать с собою. Можно заставить умом тревожиться о Джеанне и притязаниях Лоуика на ее дочь, но в самой глубине души все равно оставалось место, где в целом мире существовал один Рауль де Журэ, и не было ничего и никого важнее, чем он.

А он между тем и двух дней не мог удержать в узде своего норовистого коня!

Вконец расстроенная, Алина опустилась на скамью. Молодым мужчинам позволялось расточать семя на шлюх и податливых служанок. А что еще им оставалось, коли не для всех возможен был брак? Алина знала, так поступали и ее братья, но это ее ничуть не задевало. Однако от Рауля она ждала непорочности святого отшельника. Или пусть тратит семя на нее одну.

Внезапная жгучая боль охватила ее лоно, заставила вскочить на ноги, и тут вошел Рауль.

— Что случилось? — спросил он, настороженно озираясь, и выхватил нож.

— Ничего! Просто вас так долго не было…

Он убрал нож.

— Я сходил к Полу в харчевню и взял у него адрес.

И вдруг обнял ее, притянул к себе, нежно погладил по спине.

— Не бойтесь. Я никому не позволю обидеть вас.

Ты сам можешь обидеть меня, подумала Алина. Ты обидишь меня, если один уедешь на свою солнечную родину. Ты обидишь меня, если возьмешь с собою. Ты обидишь меня, если лишишь девственности. Ты обидишь меня, если оставишь девушкой…

Он чуть отстранил ее, глядя прямо в душу. Какое же у него острое зрение!..

— Вам лучше?

Алина молча кивнула. Почему жизнь такая сложная штука? Если суждено было полюбить, почему она не полюбила рассудительного, спокойного северянина?

Рауль протягивал ей что-то голубое.

— Наденьте это.

Она послушно повязала голову, чтобы не было видно волос.

— Умница. Ну, идемте.

Он вывел ее из грязной, вонючей комнаты, и они пошли по коридору к другой двери, за которой оказался задний двор, где копошились свиньи. Пробравшись через несколько таких дворов, они зашли в харчевню, а оттуда вышли на широкую улицу.

— Чипсайд, — коротко пояснил Рауль и повел ее дальше, через улицу. Потом они повернули в проулок, прошли еще немного вперед и остановились у какой-то двери. Рауль постучал.

Дверь открылась, и на пороге появилась неприветливая толстуха.

— Нам нужна комната на ночь, — сказал Рауль.

— Шесть пенсов.

Рауль дал женщине монету, и она повела их по темному коридору, затем вверх по шаткой лестнице. Этот дом показался Алине таким же тесным и обшарпанным, как и постоялый двор Пола, но здесь, по крайней мере, пахло чистотой. Комната, куда их привели, имела настоящую дверь: она держалась на стене на кожаных ремнях.

Не говоря ни слова, хозяйка вышла, и Алина огляделась. Стол, скамья, кровать. Все, как у Пола, только чистое. Она заглянула под одеяло: простыни, как и ожидалось, были свежие.

— Вот это совсем другое дело, — заметила она, не в силах сдержать презрительной усмешки.

— Как будто бы. Надо запомнить на будущее.

Алина заскрипела зубами, но не позволила себе ответить.

— Теперь, — продолжал Рауль, — я отправлюсь в монастырь и попробую увидеться с Джеанной. Мне нужно понять…

— Вы не можете оставить меня здесь одну! — невольно вырвалось у Алины, и ей сразу же стало стыдно. Но что делать, если впервые она оказалась в столь странном мире и была так растеряна и напугана.

Рауль взял ее за руки.

— Тише, любовь моя. Здесь вас никто не тронет. Мужчины приходят сюда уже с подругами, но не в поисках подруг. Если верить Полу, матушка Хелсвит правит своим домом лучше, чем иной капитан — кораблем. А если что не так, по соседству кузня, где работают ее дюжие молодцы-сыновья.

Он говорил разумно, но Алине все равно хотелось повиснуть у него на шее и никуда не отпускать. Она заставила себя улыбнуться.

— Ну хорошо.

Он коснулся ее щеки.

— Храбрая моя девочка… — и с этими словами обнял за шею и поцеловал в губы. Затем, почему-то вздохнув, обвил ее руками и еще раз поцеловал.

Рассудок и чувство предосторожности велели Алине сопротивляться.

Но ей не хватало воли.

Она подозревала, что, даже повали ее Рауль на кровать, она не стала бы противиться.

Более того, впиваясь в его губы, узнавая их вкус, прижимаясь все теснее к сильному, жаркому телу, она испытывала желание повалить на кровать его!

Рауль оторвался от ее губ медленно и неохотно, как голодный, принужденный оторваться от куска хлеба, и она почувствовала, как невидимая сила мешает им отделиться друг от друга.

— Не уходи. — Эти слова вырвались из самого ее сердца, из глубины нетерпеливого желания. — Ах, не слушай меня, — поспешно добавила она, — я знаю, ничего со мною не случится.

— Знаешь? — прошептал он, не выпуская из объятий. — А ведь ночью мне придется вернуться сюда.

Алина понимала, о чем он предупреждал.

Но выбора никакого не было — разве что вернуться обратно в монастырь.

— Мне самой не хотелось бы остаться здесь одной на всю ночь.

— Вот и я говорю.

— Но ты лучше иди.

— Да.

Они говорили, как два дурачка, как двое мертвецки пьяных, готовых свалиться под стол.

Алина уперлась ладонями в грудь Раулю и толкнула так сильно, что руки его разомкнулись, он пошатнулся и отступил.

— Попомни, ты оттолкнула меня, — усмехнулся он, протягивая ей нож — длинный, блестящий обоюдоострый клинок, рукоять черненого серебра с янтарем посредине. — Вот, держи. Сможешь воспользоваться им при необходимости?

— Да.

— Так я и думал. Но только смотри не заколи кого-нибудь из людей короля, если вдруг они придут сюда. Это для насильников. — Он уже стоял у двери. — Включая меня самого.

— Ты не смог бы взять меня силой…

— Хотел бы я быть так же в этом уверен.

—…потому, что я не смогла бы противиться.

Он на миг прикрыл глаза.

— Тогда да поможет господь нам обоим.

— Аминь, — прошептала Алина закрывшейся за ним двери.


Рауль пробирался по людным улицам Лондона, стараясь думать о предстоящем ему трудном деле, но мысли его были полны только страстной любовью к прелестной девушке, которая, возможно, этой ночью не сможет достаточно твердо сказать ему «нет».

Он желал Алину, но не хотел сделать ее своей до того, как она станет его женою перед богом и людьми. Он не хотел бесчестить ее, но желал с такою силой, как никогда и ни одну женщину в своей жизни.

Рауль вслух застонал, и пробегавший мимо разносчик недоуменно взглянул на него. Галеран и Джеанна, напомнил себe Рауль.

Безмолвно шевеля губами, заставляя себя сосредоточиться, он принялся восстанавливать в памяти события последних дней. Король согласился выслушать дело Галерана. Галеран намеревался вымолить у него прощение для Джеанны, как простил он сам, упросить, чтобы Донату оставили при ней. Не было никаких причин думать, что король откажет в подобной просьбе, но зачем тогда он повелел схватить Джеанну и Донату?

Однако устраивать побег слишком опасно. Галеран возвратился из монастыря встревоженный и разгневанный, но все же он полагал заключение меньшим из возможных для Джеанны зол, будучи уверен в том, что король решит дело в его пользу и выпустит Джеанну из заточения.

Итак, почему Джеанна хотела, чтобы он, Рауль, освободил ее раньше и она могла бы предстать перед королем? Алина правильно говорила: Джеанна не дурочка и, несмотря на прошлые ошибки, ее нельзя назвать взбалмошной и капризной. Неужто она хочет, приняв на себя всю вину и всю тяжесть наказания, помешать Галерану выйти против Лоуика в поединке чести?

А если помочь ей в этом, не придется ли ему самому потом принимать вызов от друга и драться с ним уже не в шутку, как бывало?

Подойдя к монастырским воротам, Рауль позвонил в колольчик, и окошко в двери тут же открылось.

— Я пришел справиться о леди Алине. Ее нашли?

— Нет, сэр.

— Могу я войти и побеседовать по этому поводу с матерью-настоятельницей?

Тяжелая дубовая дверь отворилась медленно и неохотно. Рауль вошел и немного спустя оказался в скромных покоях матери-настоятельницы.

— Вам что-нибудь известно об этом глупом ребенке? — Раздражение в голосе матери-настоятельницы мешалось с тревогой.

— Я пришел задать вам тот же вопрос. Она непривычна к столь большому городу. Я боюсь за нее.

— Я тоже, — отрезала мать Эгберта. — Ума не приложу, что побудило ее к такому безрассудству. Ведь она сама почти монахиня!

— Нельзя ли мне поговорить с леди Джеанной? Быть может, у Алины есть в Лондоне родственники или друзья, у которых она могла попросить убежища?

Мать-настоятельница неодобрительно нахмурилась, подумала немного; затем кивнула Раулю, приглашая следовать за нею, и повела по коридору к комнате Джеанны. По пути Рауль старался, как можно подробнее запомнить расположение келий, коридоров и переходов.

Вот и келья Джеанны. Мать-настоятельница отперла дверь; Джеанна стояла на коленях спиною к ним и молилась. Когда с нею заговорили, она вздрогнула от неожиданности.

— Она знает? — спросил Рауль как можно тише, но все-таки Джеанна услышала.

— Знаю? О чем? — Она резко поднялась с колен и почему-то охнула, будто от боли.

— О том, что Алина исчезла, — отвечал Рауль, пристально глядя на нее.

Бледная, как полотно, Джеанна схватилась за край стола, чтобы не упасть.

— Исчезла? Как? Что случилось?

По ее голосу Рауль понял, что она что-то знает, но скрывает.

— Доната? — спросила она, но настоящей тревоги за ребенка в ее голосе не слышалось.

— Девочка и ее няня в безопасности, — промолвила мать-настоятельница. — А вот кузина ваша по неизвестным мне причинам покинула обитель Святой Хильды и по сию пору не возвратилась. В Лондоне глупое дитя ждут бесчисленные опасности.

В поисках ответа Джеанна бегло глянула на Рауля, но он умышленно не подал ей никакого знака.

— Я думал, быть может, в городе у нее есть родственники или друзья?

— Нет. Во всяком случае, насколько известно мне. — Джеанна впилась пальцами в край стола с такой силой, что пальцы побелели. — Господи, помоги ей!

Рауль не мог больше мучить ее и еле заметно кивнул. Джеанна встрепенулась, напряженные плечи ее поникли, и она скрыла вздох облегчения, закрыв лицо руками и всхлипывая.

— Пресвятая Мария, владычица наша, каких еще бед намждать? И во всем виновата я, одна я! — Отняв руки от лица, она смотрела на Рауля в упор. — Найдите ее, Рауль! Помогите нам!

Последнее, как он понимал, к Алине отношения не имело.

Не переставая тревожиться об исходе дела и особенно о необходимости что-либо скрывать от Галерана, Рауль все же кивнул.

— Я сделаю все, что в моих силах. Люди короля тоже ищут ее. Быть может, вы знаете, почему она сбежала?

Джеанна покачала головой.

— Вам известно, что завтра король намерен слушать ваше дело?

— Да, и хотела бы присутствовать при этом.

Прямой намек.

— Сомневаюсь, что вас вызовут, и тем более сомневаюсь, что Галеран хотел бы вас видеть на суде.

— Галеран, как мне кажется, хочет представить все так, будто я вообще ни при чем.

— Такое не удастся даже ему. Вам совершенно незачем быть на суде. У вас нет ни доводов, ни доказательств в вашу пользу.

— Возможно, — согласилась она, но глаза ее говорили иначе.

Мать-настоятельница между тем начала уже проявлять нетерпение от их затянувшейся беседы.

— Если хотите сказать что-нибудь Галерану, я мог бы передать ему.

— Скажите, что я хочу быть рядом с ним на слушании и не думаю, чтобы это ему повредило.

Рауль кивнул.

— И последнее: здоровы ли вы? Я боялся, что Алину вынудило бежать отсюда дурное обхождение.

— Я всем довольна.

С этим Раулю и пришлось уйти. Уже темнело; едва он вышел из обители, зазвонили к комплеторию[7], а ему пора было возвращаться к Алине. По пути он завернул на Корсер-стрит. Галеран, не находя себе места, ходил по комнате.

— Алина в безопасности, — сообщил ему Рауль.

— Хвала Всевышнему! — Галеран сжал руку друга. — Невредима? Где она?

— В надежном месте. Я счел за благо не приводить ее сюда.

Галеран запустил пальцы в волосы.

— Правильно. Ничуть не удивлюсь, если узнаю, что за нашим домом следят. Хотел бы я понять, что за всем этим кроется.

— Пожалуй, мне лучше вернуться к ней. Она порядком напугана.

— Тогда зачем ей было сбегать из монастыря? — Галеран мало-помалу успокоился, но, слава богу, был еще слишком рассеян, чтобы ждать ответа на свой вопрос. Вместо того он недобро глянул на Рауля. — Ты собираешься провести ночь с нею?

— Не в том смысле, как ты думаешь.

Галеран вытащил из-под рубахи серебряный крест с водою из реки Иордан.

— Клянись на нем. Клянись, что не обесчестишь ее.

Рауль посмотрел на святыню.

— Друг мой, ты должен верить мне.

— Я и верю. Верю, что ты не нарушишь своего слова, каким бы сильным ни было искушение.

Рауль положил руку на крест и произнес слова клятвы, чувствуя облегчение, что теперь его благие намерения чем-то подкреплены. И снова он восхитился мудростью Джеанны, не желавшей открывать Галерану своих намерений.

Ну что ж. На раздумья у него целая ночь, если уж не суждено в эту ночь заняться более интересными вещами.

— Еще я зашел в монастырь, — продолжал он, — и виделся с Джеанной. Выглядит она недурно, хотя порядком расстроена и измучена всей этой суматохой. Впрочем, немудрено: ты и сам как натянутая тетива. Успокойся, сейчас тревожиться не о чем. Пойди поспи.

Галеран рассмеялся, расправил усталые плечи.

— Слушаюсь, нянюшка.

— Быть может, завтра тебе придется драться. Тебе необходим будет острый ум и отдохнувшее тело, — строго промолвил Рауль. Ему жаль было Джеанну; теперь он понимал, что со стороны наблюдать, как Галеран смотрит в лицо смерти, намного тяжелей, чем самому подвергнуться любым испытаниям.


Мать-настоятельница воротилась в келью к Джеанне, вооружившись розгой.

— Чего хочет ваша глупая кузина, леди Джеанна?

— Не знаю.

— А я думаю, знаете. Вы злонамеренно своевольны, леди Джеанна, и должны платить за ее выходку тою же мерой, что и за свои грехи.

Джеанна преклонила колени, молчаливо принимая упрек матери-настоятельницы. Да, она не продумала, как именно Алине заручиться поддержкой Рауля, и подвергла ее опасности. Но она снова поступила бы так же, чтобы защитить Галерана.

— Да простит господь жалкую грешницу.

— Аминь.

Джеанна искренне молила господа о прощении. На ее спину обрушился первый удар, за ним еще один. Сегодня мать-настоятельница исполняла приказ архиепископа с особенным рвением. На пятом ударе самообладание изменило Джеанне, и она вскрикнула.


Рауль кружным путем возвращался к дому матушки Хелсвит, поминутно оглядываясь, чтобы убедиться, не следят ли за ним. По пути он размышлял, как ему быть. Обитель Святой Хильды он посетил; вывести оттуда Джеанну легче легкого. А вот оскорбление, которое он нанес бы Церкви таким поступком, недооценивать опасно.

Даже если б удалось безнаказанно увести Джеанну, потом придется сопровождать ее в Вестминстер, в королевские покои, усугубляя тем самым ее преступление, делая его явным для всех. Трудно вообразить, чтобы такими действиями Джеанна снискала благосклонность короля.

А за всеми этими тревогами — или, быть может, над ними, — оставалась мысль о том, что ему предстоит провести ночь с Алиной, и терпение его было уже на пределе.

Алина исполнила свою миссию, встретилась с ним, и теперь можно было бы возвратить ее в монастырь, но против этого у Рауля появилось два возражения. Первое — ее, возможно, ждет наказание за побег. Второе — если надобно освободить Джеанну, то Алине следует вернуться в монастырь не раньше завтрашнего утра.

И еще: он хотел, он ждал этой ночи, сколь бы мучительной она ни обещала быть.

Ночь бесед.

Ночь объятий.

Ночь на то, чтобы дать ей узнать самую малость о ее чудесном теле.

Рауль тихо выругался: он уже был готов к любви.

Теперь он был благодарен Галерану за то, что тот заставил его поклясться на кресте: клятва делала невозможной любую слабость.

В Чипсайде Рауль купил полный мех вина, жареного кролика и каравай хлеба. Он проголодался, да и Алина с ее восхитительными округлостями вряд ли была плохим едоком.

Матушка Хелсвит впустила его в дом, гудящий, как улей в летний полдень. Смех, вздохи, стоны, стуки…

Торопясь к Алине, он ругал себя, что не потрудился найти место получше. Но где бы он нашел его? Люди короля скорее всего уже рыскали по всем постоялым дворам, и пусть, даже он знал бы другие, более приличные дома, никто из хозяев не согласился бы предоставить кров беглянке.

Нет, лучше не найти, и все же Рауля оскорбляла сама мысль о том, что сюда ступила нога его будущей жены.

Он тихонько постучал в дверь, сказав: «Это я, Рауль», прежде чем войти, ибо ему вовсе не улыбалось быть зарезанным собственной невестой.

Алина встретила его, стоя посреди комнаты с ножом в руке, готовая нанести смертельный удар. Рауль отметил, как умело она держит нож.

— Ах, Алина, ты — восхитительная женщина, — улыбнулся он.

— Правда? А я считала себя слабой напуганной женщиной. — Страх все еще стоял в ее глазах.

— Важно, как ведут себя люди, когда они напуганы. — Он выложил покупки на стол. Стол здесь был намного прочнее и основательнее, чем дощатая развалюха в убогой каморке Пола. Можно посадить на него Алину, как там… — Ты хочешь оставить нож себе?

Она с содроганием посмотрела на нож и бросила его на стол.

— Нет, благодарю. Если на нас нападут, ты лучше управишься с ним.

Если только не я сам нападу на тебя…

Рауль нарезал хлеб, разорвал кролика на куски.

— Ешь. Пей.

Она взяла тощую кроличью ножку.

— Что в монастыре?

— Мне удалось дать Джеанне понять, что ты в безопасности, а она сумела прямо сказать мне, что хочет присутствовать на суде. — Он отпил вина из меха. — Ты оказалась права: она действительно хочет этого, и капризы тут ни при чем.

Алиина взяла из его рук мех с вином, но пить не стала.

— Джеанна никогда не была капризной. Ты просто не видел ее во всей красе. Она такая сильная, такая отважная…

— Не думаю, что женщине обязательно быть сильной и отважной, — заметил Рауль, чтобы подразнить Алину; однако в глубине души он знал, что женщина вроде Джеанны ему не пара.

— Предпочитаешь слабых и робких? — оскорбленно выпрямилась Алина.

— Нет, пожалуй. Хорошо бы только, они чуть реже ввязывались в неприятности.

Она подняла мех, сжала его, пустив себе в рот струю вина.

— Понимаю, — едко промолвила она, вытирая рот. — Конечно, нам, женщинам, приходится молчать, когда мужчины, влекомые своей силой и отвагой, не говоря уже о гордости и твердолобости, ввязываются в неприятности куда большие, чем мы, а потом, хромая, плетутся домой, где их вылечат и пожалеют.

— Хотел бы я прихромать домой, где ты, Алина, вылечила и пожалела бы меня.

Алина вскинула на него глаза и засмущалась. В замешательстве она сдавила в руках незавязанный мех, и в стену ударила тугая винная струя.

Рауль рассмеялся, отобрал у нее мех.

— Не надо спорить. Зачем говорить о том, что может подождать. Ешь, а потом попытаемся заснуть, если это возможно среди такого шума.

Покраснев, Алина отщипнула кусочек крольчатины.

— Никогда не слышала, чтобы люди так шумели из-за…

— Вероятно, здесь они чувствуют себя свободней, чем в покоях своих замков.

— Но я слышала стоны и крики…

Как бы в подтверждение ее слов, по дому разнесся приглушенный вопль, сменившийся громкими всхлипами и вздохами. Рауль почувствовал, как краснеет.

— Алина, это от наслаждения, а не от боли.

— От наслаждения?..

— О господи, мы не можем оставаться здесь.

Рауль отнюдь не был завсегдатаем веселых домов вроде этого и потому не вполне понимал, на какое беспокойное соседство обрекает себя и Алину.

— Идем. — И он собрал со стола остатки еды и вино.

— Куда? — Вскочив, Алина преградила ему путь к двери. — Куда? Я знаю так же хорошо, как и ты, что по всем постоялым дворам, по всем наемным домам уже разослана весть о моем бегстве. Ты можешь отвести меня разве что обратно в монастырь.

— Возможно, это придется сделать.

— Я не хочу возвращаться. Там мать-настоятельница… Она наверняка уже ждет меня с розгой наготове.

— Она не посмеет…

— Она может заявить, что я уже почти монашка и потому нахожусь во власти Церкви. Мы остаемся здесь.

— Вряд ли нам удастся отдохнуть.

— Я могу заснуть где угодно.

Спорить было глупо, и Рауль решил уступить.

— Прекрасно. Мы остаемся.

Он опять выложил еду на стол, сел на кровать и принялся ужинать. У Алины, как и предполагалось, оказался отличный аппетит, и она почти не отставала от него. Вскоре они привыкли к звукам дома и перестали обращать внимание на шум, лишь изредка вздрагивали от особенно пронзительных воплей.

— Ты уверен, что… — спросила Алина после одного такого крика.

— Да, — с некоторым сомнением подтвердил Рауль. Ему вовсе не хотелось подробно объяснять Алине, как именно некоторые люди удовлетворяют свою похоть.

Недоверчиво покачав головой, она доела хлеб.

Когда стол опустел, Рауль откинул с постели тонкое покрывало.

— Иди ложись.

Помявшись, Алина скользнула под простыню и заворочалась на шуршащем соломенном тюфяке, подвигаясь как можно ближе к стене.

— Постель в твоем полном распоряжении, yстраивайся.

— Но на полу ты не выспишься как следует.

— Ничего.

— Рауль де Журэ, не говори глупостей. Тебе тоже нужно хорошо отдохнуть этой ночью. Ложись в постель. Обещаю визжать и драться, если ты посягнешь на мою честь.

— В самом деле? — рассмеялся Рауль.

— В самом деле. Я не намерена расстаться с девственностью в таком месте.

Она не шутила. Рауль понимал: при необходимости Алина будет драться, как волчица. Он забрался в постель, стараясь лечь как можно ближе к краю.

— Пожалуй, мне все-таки нравятся сильные и смелые женщины.

— Конечно. Другие ни на что не годны.

С этими словами она повернулась лицом к стене с видом человека, который вот-вот заснет.

Рауль лежал и смотрел ей в спину. Да, он вправе был ожидать чего угодно, только не этого. Ей следовало смушаться, стыдиться, ворочаться без сна, обуреваемой теми же желаниями, что мучили его самого. Он надеялся по крайней мере обнять ее, и так, лежа вдвоем и разговаривая, они вместе пережили бы эту бессонную ночь в чужом шумном доме.

Алина дышала медленно и ровно, потом начала тихо похрапывать, и Рауль понял, что она действительно крепко спит.

Он усмехнулся, глядя в потолок. Алина Берсток была во всех отношениях замечательной женщиной.

К своему удивлению, он заснул намного быстрее, чем рассчитывал, убаюканный ее мерным дыханием. Проснувшись утром, он обнаружил, что лежит, уютно прижавшись к ее мягкому боку, разнеженный сонным теплом и ароматом ее тела. Слава богу, в эту ночь он все же не нарушил данной Галерану клятвы.

## 18

Дом матушки Хелсвит еще спал, но по доносящимся с улицы слабым звукам, по яркому свету в щели дощатой стены Рауль понял, что наступило утро. Утро решающего дня.

Протянув руку, он тихонько потряс Алину за плечо, честно борясь с искушением провести ладонью по теплому боку, изгибу талии, округлости бедра. Алина спала крепко, и он думал, что придется долго будить ее, но вот она вздохнула и, моргая, села на кровати.

— Что такое? Уже утро? — сонно спросила она, отводя от лица спутанные пряди волос, и встряхнулась, как выбравшийся из воды щенок.

Потом посмотрела на Рауля и вдруг отчаянно покраснела от корней волос до выреза рубахи.

— Доброе утро, — сказал Рауль.

Взгляд Алины блуждал, точно ища что-то новое в тесном пространстве комнаты, и наконец остановился на нем.

— Я сразу заснула.

— Как и обещала, — подтвердил Рауль, чудом не рассмеявшись.

— А ты что делал?

— Тоже заснул, хоть и не сразу.

Ее глаза опять беспокойно забегали.

— Так ты не…

Рауль рывком сел, обхватил ладонями лицо Алины и посмотрел ей в глаза.

— Алина, ты запомнишь каждую минуту нашей любви. Запомнишь на всю жизнь. Обещаю.

Ее зрачки стали огромными, и за их чернотой почти потерялась голубая радужка.

— Правда?

Раулю снова захотелось рассмеяться или, наоборот, рассердиться, но он не сделал ни того, ни другого.

— Правда.

Она высвободилась из его рук, глубоко вздохнула.

— Тогда все хорошо. Прости. Видишь ли, я вдруг подумала, что, наверное, мужчина неспособен провести ночь в одной постели с женщиной и не дать воли плотскому влечению. Конечно, — добавила она, искоса взглянув на него, — это должно зависеть от того, как сильно он хочет… Можно, я встану?

Рауль выдохнул почти так же шумно, как она, сгреб ее за плечи, навалился на нее всем телом.

— Что?!

— Перестань болтать. Обрати свое рассеянное внимание к нижней части моего тела, и ты поймешь, как сильно мое желание любить тебя. Если и приходится быть таким удручающе благородным, то в награду хотел бы получить доверие.

Глаза Алины все еще оставались непроницаемо черными, полные губы дрогнули и раскрылись.

— О…

Рауль прижимал ее к себе и думал, что большего искушения, чем сейчас, не испытывал ни разу в жизни. Сердце билось, едва не разрывая грудь, и стук его громом отдавался в ушах, природа гневно требовала презреть все клятвы на свете, но, когда он заговорил, голос его оставался спокойным и ровным.

— Я желаю тебя, Алина, желаю неистово. Как только все устроится, мы обязательно поговорим о нашем будущем. Но даже муки ада не принудили бы меня овладеть тобою сейчас, тем паче без твоего согласия. Впрочем, это, как я убедился, было бы почти невозможно.

— О, — повторила она. — Прости, я виновата. Но я не могла знать наверное…

— Понимаю.

Алина облизнула губы, что было с ее стороны изощренной жестокостью, если б только она понимала, как это действует на него.

— Скажи, в чем заключается бесчестие?

— Алина!

— Я только подумала, что поцеловать меня ты бы мог…

— Как ты думаешь, насколько я силен?

— Бесконечно.

И она действительно так думала, бедная, глупая, невинная девочка.

Рауль оттолкнул ее и встал с кровати.

— Сейчас я чувствую себя не сильнее Донаты. Ну же, вставай, нам надобно выбираться отсюда. Пора действовать.

Алина поднялась, тщательно оправляя платье. Вид у нее был очень смешной, и Раулю страшно захотелось отшлепать ее. Неужели она такая невинная простушка, какой прикидывалась!..

— Так что же мы станем делать? — спросила она, повязав голову голубым покрывалом.

— Похищать Джеанну из монастыря я не намерен. Алина замерла.

— Что? Почему?

Конец покрывала упал с ее плеча. Рауль подхватил его и аккуратно подоткнул, радуясь возможности прикоснуться к ней.

— Я заснул не сразу, и потому у меня было время подумать. Если мы пренебрежем приказом короля, это не приведет к добру. Но я верю, Джеанна имеет сообщить на суде нечто очень важное. Поэтому я хочу незамеченным пробраться в монастырь, чтобы увидеться с нею наедине, выслушать, а затем выступить на слушании от ее имени и сделать все, что она сочтет необходимым.

Алина сдвинула густые брови.

— За вторжение в обитель тебя ждет суровая кара. Ты готов к этому?..

— Я ни в чем не уверен до конца, но ничего лучшего придумать не могу. И потом, как бы я, по-твоему, вывел Джеанну из монастыря, не вторгаясь в него? Итак, — продолжал он, выходя из комнаты вместе с Алиной, — коридор и галерею я видел. Расскажи все, что знаешь об обители.

И Алина подробно поведала о монастыре.

— Я мог бы перелезть через ту стену, — говорил Рауль, торопливо шагая по улице, — но совсем бесшумно этого не сделаешь.

— Думаю, лезть надо только во время службы: тогда в саду никого не будет. — Алина взглянула на небо. — Первый час молитвы ты уже пропустил. Значит, придется ждать утрени, а тем временем начнется слушание!

— Господи Иисусе, это слишком поздно!

Тем временем они уже дошли до последнего проулка перед монастырем Святой Хильды, так ничего и не решив. Рауль смерил взглядом бревенчатую стену.

— Перелезть я сумею. Остается только молиться, чтобы никто не услышал.

— На это надежды мало. Быть может, мне отвлечь внимание на себя?

— Отвлечь? Но как? — пожал плечами Рауль. Ей-богу, он обожал Алину и восхищался ее сообразительностью.

— Если я появлюсь у ворот растрепанная и полоумная, это привлечет всеобщее внимание.

— И обеспечит тебе порку.

— А если тебя застигнут в святой обители? И потом, они не станут наказывать меня, пока ко мне не вернется разум, а к тому времени, я надеюсь, мы окажемся на свободе.

Подобно Джеанне она пыталась уберечь от беды мужчину… Но спорить с нею сейчас бессмысленно.

— Что ты им скажешь?

— Ничего. Я просто немного не в своем уме. — И она полуоткрыла рот и закатила глаза. — По крайней мере, пока не кончится утреня.

Рауль не мог удержаться от смеха.

— А потом что ты им скажешь?

— Что большой город напугал меня до беспамятства… Надеюсь, потом все уже закончится.

Рауль покачал головою. Боже, какая она еще юная… Но ему необходим был отвлекающий маневр, придуманный ею.

— Ну что ж. Ты убежала, думая найти Галерана и рассказать ему о вашем бедственном положении, но заблудилась и всю ночь пряталась, опасаясь нищих и разбойников. Теперь ты счастлива вернуться под мирную сень святой обители.

Алина оглянулась, отступила в тень между двумя домами, разматывая голубое покрывало с головы; разорвала и вытащила ленты из уже порядком растрепанных кос. Рауль понимающе кивнул и рванул ворот ее рубахи, так что тот треснул. Затем зачерпнул пригоршню грязи и размазал ее по лицу и одежде Алины.

Гордый тем, что так и не поддался ни единому из обуревавших его низменных желаний, он оглядел Алину с головы до пят и остался доволен.

— Готова?

— Готова, — улыбнулась она.

— Смелая девочка.

Он легонько поцеловал ее в лоб и развернул лицом к переулку, ведущему прямо к монастырским воротам.

Мгновение спустя у монастырских ворот оглушительно зазвонил колокольчик. Рауль сосчитал до трех, огляделся, дабы убедиться, что рядом никого нет, отступил на шаг назад, разбежался и подпрыгнул, стараясь сразу ухватиться за край стены.

Едва уцепившись, он понял, что его затея под угрозой. Стена, оказавшаяся довольно шаткой, накренилась, и Рауль почувствовал, что она вот-вот рухнет вместе с ним, так и не дав ему взобраться. Но стена все же выдержала, и вот уже он закинул ногу наверх и взглянул вниз, в сад. Монашки толпились в дальнем цветнике, а у самой стены, в травнике, никого не было.

Рауль повис на руках, мягко спрыгнул наземь и сразу же спрятался в углу сада за кустом.

С другой стороны сада раздался горестный вопль Алины, тут же сменившийся взрывом восклицаний, охов, возбужденной болтовни. Видимо, туда сбежались все обитатели монастыря. Раулю оставалось лишь надеяться, что сестры уведут Алину в келью или в лазарет; было бы несколько неудобно пробираться к келье Джеанны, пока вся обитель толпится в саду.

Уведут в лазарет? Значит, ему пора уносить ноги. Следуя первой части плана, Рауль проскользнул сквозь аптечную комнатку в пустой, к счастью, лазарет и подошел к двери, ведущей в часовню.

Узнать, что скрывается за этой тяжелой дверью, было никак нельзя, но он даже удивился бы, если б в часовне не оказалось ни души. Дверь, по-видимому, открывалась за алтарем, чтобы болящие сестры могли не только слышать, но и видеть службу. Лишь бы сейчас никого не было поблизости…

Рауль набрал полную грудь воздуха, повернул ручку двери и чуть приоткрыл ее.

У алтаря, стоя на коленях, самозабвенно молились две монашки, но головы их были опущены, а дверь находилась в густой тени за их спинами. Если идти бесшумно, они ничего не заметят. Благодаря господа за то, что дверь ни разу не скрипнула, Рауль отворил ее пошире, неслышно скользнул в часовню, прикрыл за собою дверь и быстро прошел вдоль стены к главному входу.

Здесь он уже не мог руководствоваться описанием Алины. Кроме того, из сада вход в часовню не был виден. Вдруг, открыв дверь, он окажется у всех на виду? Нет, навряд ли; монашки еще не успели уйти из сада… Хотя как знать?

Рауль досадливо повел плечами. Глупо терзаться напрасными сомнениями. План хорошо обдуман, надо без колебаний следовать ему. Итак, он приоткрыл дверь и выглянул наружу.

Слава Создателю! Вход в часовню украшал глубокий портик с каменными колоннами, и между этими колоннами оставалось довольно места, чтобы спрятаться и остаться незамеченным. Рауль вышел, снова осторожно прикрыв за собою дверь, и стал между двумя колоннами, обдумывая следующий шаг.

Предстояло осуществить самую трудную часть плана.

Выглянув, он увидел за розовыми кустами волнующееся черно-белое облако. То монашки сгрудились вокруг Алины.

Почему, ради Святого Северина, они не уведут ее куда-нибудь подальше?

Рауль ждал, медленно считая до десяти; ничего не менялось. Ну что ж, если их внимание так приковано к бедняжке Алине, придется рискнуть.

У портика начиналась дорожка, которая шла вокруг сада. Над нею был устроен широкий навес, укрепленный колоннадой с арками, так что даже в солнечный полдень дорожка оставалась в густой тени. И весьма кстати: даже если ктo-нибудь из монашек увидел бы Рауля у стены, то узнал бы в темной, неясной фигуре другую сестру.

Выйдя из портика, Рауль пошел, не таясь, повернул направо и устремился к келье Джеанны. К самой двери подходить не хотел: монашки стояли слишком близко, да и дверь наерняка заперта. А вот в узком проходе, куда выходили окна келий, можно попытаться найти окно Джеанны.

Только где этот проход? Прохода не оказалось.

Конечно, в святой обители сквернословить не пристало, но Рауль молча чертыхнулся. Дальше идти он не мог: впереди ахали и тараторили монашки. Возвращаться назад тоже было незачем.

Проход в другие приделы монастыря, видимо, скрывался за одной из бесчисленных дверей.

За какой же?

Его размышления прервала сама Джеанна, внезапно закричав:

— Кто-нибудь! Ради бога, что происходит? Это Алина? Что случилось?

Потом она стала стучать в дверь. Рауль торопливо отошел обратно на дорожку. Тревога Джеанны была вовсе не напрасной: она могла услышать лишь крики кузины.

От толпы отделилась высокая сухопарая фигура. Мать-настоятельница прошествовала к келье Джеанны, снимая ключ со связки на поясе. Отперев дверь, она процедила:

— Уймитесь, леди Джеанна. Ваша глупая кузина воротилась целой и невредимой, хоть и сильно напуганной. — Раздался стук закрывшейся двери; мать-настоятельница вернулаеь к своим подопечным. — Уведите девушку в мои покои. Какая небрежность. Ужасный недосмотр.

Голос ее затих в отдалении; сестры послушно потекли следом за нею, уводя с собой растрепанную, нетвердо ступающую Алину. И тут Рауль заметил, что слова матери Эгберты о недосмотре оказались пророческими: она забыла в замке ключ. Мгновение спустя сад опустел. Рауль бросился к двери, отпер ее и вошел в келью к Джеанне.

Она расхаживала из угла в угол, но при его появлении замерла, не веря своим глазам.

— Благодарю Тебя, Пресвятая Мария! — выдохнула Джеанна. — Так это все подстроено? Слава богу!

Она побежала к двери; Рауль схватил ее за плечи, чтобы остановить.

Она вскрикнула.

Он немедленно отпустил ее; она не сразу смогла восстановить дыхание.

Объяснения были уже не нужны.

— Вас били?

Джеанна выпрямилась как ни в чем не бывало, только на лице не проходила гримаса боли.

— Каждый час молитвы[8].

— Господи Всеблагой! И кто отдал приказ?

— Архиепископ Фламбар.

Теперь замолчал Рауль, не желая осквернить руганью святую обитель.

— Почему вы ничего не говорили раньше? Галеран или я положили бы этому конец!

Но Джеанна уже овладела собою, успокоилась и снова стала той Джеанной, которой он восхищался и немного побаивался.

— Я не хотела этого.

— Вам приятна боль?

— Разве я похожа на сумасшедшую?

— Тогда почему?.. — Но он уже догадался.

— Вам известно так же хорошо, как и мне, что я заслужила наказание. Что люди не успокоятся до тех пор, пока я не получу его…

— И тогда Галерану не придется наказывать вас самому, — договорил Рауль. Джеанна права, пусть даже и пошла наперекор желаниям мужа. Ее смелость поистине достойна восхищения.

Хотя… чуть бы поменьше этой женщине боевого духа.

— Есть и другая выгода, — продолжала между тем Джеанна, довольно улыбаясь. — Не думаю, что король обрадуется, узнав, как обошел его архиепископ. Ведь Фламбар не дал ему разобраться в деле и вынести свой приговор.

Рауль вдруг осознал, что стоит перед Джеанной, разинув рот от изумления, и поспешно закрыл его. Женщины в его семье отнюдь не были слабы или глупы, но он помыслить не мог, чтобы его мать или сестры по доброй воле подставляли спину под розги несколько раз в день со столь политическим обдуманным намерением.

И все же Джеанна опять оказалась права. Она обладает оружием, которое может сразить Фламбара.

— Что вы хотели сделать? — спросил Рауль. — Ворваться к королю и обнажить спину?

Она приготовилась ответить, но осеклась и пристально взглянула на него.

— Что значит: «хотела»?

Если б Джеанна была мужчиной, Раулю пришлось бы сейчас защищать свою жизнь.

— Я не стану содействовать побегу, Джеанна. Поверьте, это не расположит к вам короля. Но я передам ему все, что вы скажете.

Джеанну обезоружили, но в ее глазах вспыхивал и гас опасный огонек. Мгновение спустя она обдумала его предложение и согласилась, пусть и очень неохотно. Вероятно, именно нежелание признать его правоту заставило ее отвернуться к стене с распятием.

Да, она поистине редкостная женщина.

И, слава богу. Будь таких, как она, чуть больше, мир пошатнулся бы и пал.

— Вы понимаете, как тяжко мне все это?

Рауль вспомнил, как сочувствовал Джеанне, которой пришлось бы стоять в стороне и смотреть на поединок мужа с Лоуиком. Быть может, именно поставив себя на ее место, он начал понимать эту женщину. Он и сам извелся бы, ожидая в бездействии, пока его судьбу и судьбу тех, кого он любит, решат другие. Но не знал, смог бы смиренно сносить порку за поркой ради даже самых близких людей.

Он был бойцом, а не мучеником, и сердцем чувствовал что такова и Джеанна.

— Кажется, я понял, — тихо промолвил он. — Но если вы и впрямь хотите помочь Галерану, оставайтесь здесь, как бы тяжело ни пришлось. — Боже правый, да он читал ей проповедь! — Гром и молния, но это значит, вам придется выдержать еще одну порку!

Джеанна повернулась, взглянула на него.

— Неважно, — спокойно сказала она, и Рауль с изумлением увидел, что она не лжет. — Главное, чтобы король отдал Донату нам, а не Раймонду. И чтобы Галерану не пришлось драться с Раймондом. Ради этого я готова на все.

Рауль удивленно поднял брови.

— Вы не верите, что Галеран одержит верх? Даже если он, по-вашему, слабее, неужели господь допустит, чтобы победил неправый?

— У господа много других важных дел, — резко отвечала Джеанна, — но я как раз уверена, что у Галерана шансов больше. Я видела, как он дрался с вами.

— И что же?

— То, что Раймонд не заслуживает смерти.

Земная твердь под ногами Рауля превратилась в зыбучий песок.

— Вы хотите сказать, что тревожитесь о нем?

— Да. — Она встретила его гнев без малейшего трепета и даже с раздражением. — Рауль, я люблю Галерана больше самой жизни! Но не могу допустить, чтобы ради моего удобства пострадал невиновный.

— Невиновный?!

— А в чем он виноват, бедный парень? Он любил меня. Несчастный глупец, он любит меня до сих пор. Разумеется, к Хейвуду у него не меньше нежных чувств, чем ко мне, и все равно это любовь. Он надеялся на гибель Галерана в походе. Конечно, это недостойно христианина, но вряд ли подобное прегрешение должно караться смертью…

— Но он опозорил вас!

Щеки Джеанны вспыхнули, но голос остался спокойным.

— Разве вы ни разу не спали с замужней женщиной, согласной на это? — И, прежде чем он успел придумать, как сказать «да», чтобы вышло «нет»: — Как вы думаете, заслуживаете ли вы смерти за этот грех?

— Возможно, если бы ее муж застиг меня с нею!

Джеанна склонила голову набок, будто ей стало смешно.

— Так что же, Рауль, согласны вы передать королю то, что я скажу, и позаботиться об убедительности моих доводов?

У Рауля вырвались слова, которые не подобает даже тихо произносить в таком месте. Он живо представил себе, как стоит перед королем Англии и его советниками рядом с Галераном и тщится выполнить просьбу Джеанны. Ради мук господа нашего, отчего он сейчас не в Гиени, у себя дома?

Но он понимал, чего добивалась эта хитрая женщина.

— Джеанна, вы все еще хотите бежать.

— Вы не сможете говорить о том, во что сами не верите.

Ее лицо окаменело от напряжения: как видно, она надеялась взять его на испуг. Он и восхищался и злился на эту женщину.

— Я сделаю все, что в моих силах. А теперь позвольте взглянуть на вашу спину. Ведь мне нужно будет поклясться, что я не лгу.

Джеанна покорно вздохнула. В этот миг она удивительно была похожа на Алину. Затем, морщась от боли, стянула через голову вышитую тунику и повернулась к Раулю спиною.

— Я оттяну ворот рубахи, и вы все увидите сами.

Ему приходилось видеть мужчин, избитых бичом до полусмерти; по сравнению с ними Джеанна легко отделалась, но тем не менее он скрипнул зубами при виде иссиня-красных, вспухших рубцов, густой сеткой покрывших нежную кожу.

Неизвестно почему ему снова захотелось свернуть Джеанне голову.

— Сколько ударов за один раз? — спросил он, и сам не узнал своего хриплого голоса.

— Десять.

Джеанна повернулась, и снова кровь отхлынула от ее щек, когда она стала неловко надевать тунику.

Рауль поспешил помочь ей.

— Еще десяти ударов вы не вынесете.

Глупые, ненужные слова. Джеанна взглянула на него, и он понял, что она тоже так думает. Человек может вынести любую боль, если нет выхода. Вернее, один есть всегда: смерть.

Он потер щеки ладонями, укололся о щетину.

— Когда Галеран узнает, что я бросил вас здесь… — Об этом ему не хотелось и думать. — Идемте. Я выведу вас отсюда. Хоть и не знаю, как удастся перелезть через стену…

— Нет, — отшатнулась от его протянутой руки Джеанна. — Вы правы насчет короля. Покорность лучше награждается, нежели неповиновение. И потом, подумайте только, как зачтутся мне мои нынешние муки, когда я окажусь в чистилище! — Она промолвила это легко, в шутку, но на миг силы изменили ей, и губы задрожали, прежде чем она успела закусить их. — Друг мой, взываю к вашему милосердию, постарайтесь, чтобы меня освободили до обедни.

Рауль погладил Джеанну по голове, привлек к себе. Она не обняла его и не воспротивилась, но так покорно прильнула на миг к его груди, что у него защипало в глазах.

— Скоро все кончится, — прошептал он. — Клянусь бессмертием души, ваши страдания не пропадут втуне, они помогут выиграть дело. Вы храбро сражались на своем поприще и заслужили победу. Ни один волос не упадет ни с головы Галерана, ни с головы вашей дочери. И Раймонд Лоуик не умрет.

Услышав это, она почти обрела привычную твердость.

— И никак не пострадает.

Раулю снова захотелось придушить ее. Сколько в мире страдании, которым человек предпочел бы смерть?

— И никак не пострадает, — со вздохом подтвердил он. — А ведь когда-то моя жизнь была простой и легкой.

— Надеюсь, с Алиной не случилось ничего плохого?

Джеанна имела основания тревожиться, и они оба понимали это.

— Нет. Она просто отвлекала сестер на себя. Нам остается лишь уповать, чтобы суровая мать-настоятельница не возжелала наказать ее за отлучку. Но я должен идти.

— Благодарю, Рауль. Я буду молиться за вас.

Он поцеловал ей руку.

— А я буду молиться за вас. Да пребудет с вами сила господня.

С этими словами Рауль приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Вокруг по-прежнему ни души, и он выскользнул из кельи.

На самом деле одна монашка прохаживалась у входа в часовню, но Рауля видеть не могла. Вскоре и она удалилась. Рауль с великой неохотой снова запер дверь Джеанны. Лишь только ключ повернулся в замке, с другого конца коридора донесся детский плач.

Рауль поспешно ретировался в спасительную тень дорожки. Скоро кто-нибудь из сестер принесет Джеанне Донату. Трудно было представить себе, чего требовал от Джеанны избранный ею план: несколько раз в день кормить дочь, играть с нею, радоваться первым младенческим улыбкам, а почти сразу вслед за тем безропотно принимать побои, чтобы Галерану самому не пришлось наказывать ее.

И отчасти, чтобы человек, которого она соблазнила, не пострадал за ее грехи.

Удивительная женщина. Хорошо, что она — не его жена.

Не таясь, ибо вокруг все еще было пустынно, Рауль прошел к лазарету, борясь с искушением вернуться и забрать с собою Алину. Что, если ее уже сейчас наказываютза побег?

Он взобрался на крышу лазарета, убеждая себя, что несколько ударов розгой не причинят ей большого вреда. Наверняка девушке пришлось вынести немало таких наказаний, ведь, похоже, она не из тех, кто умеет держаться в стороне от неприятностей.

Легко взбежав по скату крыши, он не переставал удивляться самому себе. Ведь никогда прежде его не задевали ни чужие, ни свои раны и страдания. Боль неизбежна, пока ты жив.

Но Алину ему хотелось навсегда оградить от любой боли.

Глупо.

Но в последние дни он поглупел.

Рауль распластался на животе у края крыши и ждал. По улице прошли, громко тараторя, три женщины, и снова стало тихо. Тогда он спрыгнул вниз, отряхнулся и побежал на Корсер-стрит, все еще не зная, рассказывать ли новости Галерану.

Галеран вправе думать, что его предали, скрыв столь важные сведения. С другой стороны, стоит Галерану узнать о страданиях Джеанны, он не сможет спокойно вести себя на суде; более того, ринется спасать жену.

Здравый смысл подсказывал Раулю, что Галерану лучше оставаться в неведении, но каково было бы ему самому, если б в монастыре истязали Алину? Дойдя до Корсер-стрит, Рауль уже был готов рассказать все Галерану и предоставить ему решать, как поступить. Но Галеран, как оказалось, уже отправился в Вестминстер, а Раулю оставил записку с просьбой следовать за ним.

Рауль торопливо переоделся в чистую тонкую тунику, мучимый мыслью о том, что Джеанне скоро предстоят новые муки. До утрени оставалось уже недолго, и он мог лишь бессильно проклинать себя и свою беспомощность, ибо неспособен был немедленно остановить карающую длань матери Эгберты.

Сказать Галерану прямо в Вестминстере? Но к тому времени, как он там окажется, утреня уже кончится…

Испытывая сильное желание подраться с кем-нибудь,

Рауль помчался пешком в Вестминстер, ибо сейчас скорость была важнее соблюдения приличий.

Онбыстро прошел мимо человека в черном, не узнав его сначала, и тут же изумленно обернулся.

— Лорд Фицроджер?

Телохранитель короля оглянулся по сторонам, отошел от своей свиты — трех стражников, видимо, сопровождавших его по какому-то поручению. Он явно узнал Рауля, но не мог вспомнить его имени. И немудрено, ведь за прошлые недели перед его глазами прошли сотни лиц.

— Я Рауль де Журэ, товарищ Галерана Хейвуда.

— Ах, да. Дело лорда Хейвуда скоро решится. Вы потеряли дорогу, сэр?

— Нет. Я направляюсь в Вестминстер, но у меня есть одна забота, которую вы могли бы помочь разрешить.

— У меня нет никаких срочных дел.

Рауль действовал, повинуясь порыву, и теперь мысленно проигрывал встречу с Фицроджером с самого начала, ища, не допустил ли ошибку. Как будто нет, хотя кто знает? Но не мог же он предстать перед Галераном, так ничего и не добившись!

— Леди Джеанну Хейвуд, супругу лорда Галерана, держат взаперти в обители Святой Хильды.

— Знаю, и что же?

— Ее подвергают наказаниям и, насколько я понял, не по приказу короля.

До сих пор Фицроджер был внимателен из любезности, теперь же не смог оставаться равнодушным.

— Но тогда по чьему приказу? Не ее ли супруга?

— Нет, по приказу архиепископа Дургамского.

Фицроджер оставался непроницаемо-спокоен, но Рауль, сам будучи воином, понимал, чего стоит такое спокойствие.

— В самом деле? И в чем заключается наказание?

— Десять ударов розгой каждый час молитвы. Думаю, следует положить этому конец до утрени.

Фицроджер задумался, заложив палец за пояс.

— Можно было бы предположить, что дама заслуживает наказания за свой грех.

— Кому решать это, кроме ее супруга и короля Англии? Мне кажется, архиепископ злоупотребляет данной ему властью.

Фицроджер внимательно посмотрел на Рауля, очевидно, взвешивая и оценивая его слова. Раулю оставалось надеяться, что Фицроджер не спросит, откуда он знает, что творится за стенами монастыря.

— Во всяком случае, наказание я отменю. Спасибо за предупреждение, сэр Рауль.

С этими словами Фицроджер кивнул и торопливо пошел к монастырю. Рауль, не теряя времени, поспешил в Вестминстер, моля господа, чтобы Фицроджер не опоздал к утрене.

Когда Рауль подходил к Вестминстеру, в городе зазвонили колокола. Хватило Фицроджеру времени или нет?..

Но сейчас главное — исполнить обещанное Джеанне. Как сделать, чтобы ее муки не оказались напрасными?


Ожидая утрени, Джеанна сама себе удивлялась. Рауль мог бы помочь ей бежать, мог избавить от боли. И от малодушия, связанного с болью. Это было хуже всего: тело предательски дрожало и корчилось, плакало, вопило в голос, когда ей самой хотелось быть непреклонной.

Но попытка бежать затруднила бы его собственное бегство, и тогда он не успел бы донести до короля ее слова. Bот что действительно важно. На слушании решалось будущее Донаты и, возможно, будущее Галерана и Раймонда.

А она заслуживала наказания.

Да, да, заслуживала, и твердила себе об этом снова и снова.

Она только не ожидала, что будет так больно.

Сестра Марта, сочувственно поглядывая, принесла Донату, и Джеанна ненадолго забыла о своих горестях, любуясь дочерью. Конечно, после того, как архиепископ превысил данную ему власть приказом о бичеваниях, король не поддержит его доводов и не вырвет младенца из рук матери…

Но как же это произойдет? Джеанна старалась улыбаться Донате, а тревога мучила все сильней, и боль напоминала о себе при каждом движении. Что, если дойдет до пoединка? Вдруг Галеран погибнет? Она не перенесет его смерти. А если погибнет Раймонд, она никогда не сможет себе этого простить.

Джеанна вспомнила, как противился Раймонд ее безумию, когда она пришла к нему, раздирая на себе одежды. Возможно ли, чтобы женщина взяла мужчину силой? Джеанна чувствовала, что именно это она и сделала, пусть даже потом ему было хорошо.

Разумеется, тогда она обезумела от горя, но извиняет ли ее безумие такой чудовищный грех?

Когда сестра Марта пришла за Донатой, а вслед за нею в дверях появилась мать-настоятельница с розгой, Джеанна почти с радостью ждала ее.

Почти…

Но трусливое тело Джеанны немедленно начало дрожать.

## 19

Зa матерью Эгбертой шли еще две монашки, ибо во время последнего посещения она обнаружила, что Джеанна уже неспособна спокойно и неподвижно терпеть удары. Сестры схватили ее за руки и заставили опуститься на колени.

— Да простит господь жалкую грешницу.

— Аминь, — из последних сил твердо отвечала Джеанна.

Но при первом же ударе вскрикнула и забилась в руках монашек, пытаясь избежать мук.

Перед третьим ударом за дверью послышались голоса. У Джеанны мелькнула лишь одна мысль: быть может, сейчас наказание будет прервано и не возобновится вновь?

Повелительный мужской голос. Галеран? Нет, не он…

Теперь мать-настоятельница сердито возражает, спорит о чем-то.

Потом монашки вдруг отпустили Джеанну.

Что же случилось?

Джеанну била крупная дрожь, и потому она едва могла разобрать, о чем говорили, но вот упомянули короля. Неужели ее все-таки вызывают на суд?

Опомнясь, она с трудом встала на ноги и повернулась лицом к двери, для верности опираясь о подставку для молитвенника.

У двери со сжатыми, побелевшими от ярости губами стояла мать-настоятельница.

— Леди Джеанна, король велел приостановить ваше наказание до вынесения приговора. Удивительно, откуда ему стало известно… Однако я еще вернусь, когда справедливость восторжествует.

С этими словами она вышла, но другие две монашки остались. Джеанна не сразу поняла, зачем, но тут в келью вошел высокий незнакомец — темноволосый, молодой, примерно одних с нею лет, с властным, под стать самому королю, видом.

— Я Фицроджер, слуга короля.

Куда больше, чем слуга, подумала Джеанна, отчаянно пытаясь собраться с мыслями. Надобно было приготовиться к самым неожиданным поворотам судьбы.

Умные, проницательные глаза оглядели ее всю, с головы до пят, видя, увы, больше, нежели она желала бы показать.

— Не угодно ли вам сесть, леди Джеанна?

Джеанне очень хотелось остаться на ногах и пренебречь предложением, но она бессильно опустилась на жесткую скамью, моля бога, чтобы высокомерный лорд не заметил, как у нее дрожат ноги.

— Меня секли раз или два в жизни, — заметил Фицроджер. — Тело всегда противится боли, пусть даже мы ждем от него стойкости. Но, госпожа моя, это не входило в планы короля.

Его серьезный тон придал ей сил.

— Знаю. Мне сказали, так распорядился архиепископ Дургамский.

— Который, вероятно, не имел на то права. Однако если кто-либо полагает, что долг вашего супруга — наказать вас, то снимает с него нелегкую обязанность.

Его проницательность встревожила Джеанну: она не привыкла иметь дело с людьми, которые мыслили в точности, как она сама.

— Я намерен доложить обо всем королю, — продолжал он. — Но, чтобы мой доклад был более полным, я хотел бы видеть ваши раны.

— Я не возражаю. А вы, сестры?

Монашки пошептались, и одна неуверенно промолвила:

— Если он только взглянет…

К своему неудовольствию, Джеанна обнаружила, что неспособна держаться на ногах. Она тихо попросила монашек помочь ей снять тунику. Поднять руки оказалось почти невозможно из-за свежих рубцов, и она боялась, что ей станет дурно от боли. Но вот наконец тунику сняли, и Фицроджер зашел сзади посмотреть на ее спину.

Он молча смотрел на рубцы — намного дольше, чем требовалось, дабы убедиться в их подлинности, а потом сказал:

— Думаю, вам следует отправиться со мною в Вестминстер.

— Вопреки приказу короля? — Этого Джеанна и добивась, но теперь, как на беду, оказалась слишком слаба и измучена, чтобы отстаивать свою правоту в суде.

— Моей власти достаточно, чтобы перевести вас в другое место заключения, поближе к королю. Быть может, он сам пожелает взглянуть.

— Я буду, верно, чувствовать себя чудовищем, выставленным напоказ на ярмарке. — Но она сразу поняла, что сказала глупость, и потупилась.

Фицроджер меж тем уже говорил с монашками.

— Вы можете ехать верхом? У них тут есть повозка, но, возможно, верхом на лошади — точнее, на муле, — вам будет легче?

— Я верю, господь даст мне силы.

— Вы исповедуете мою философию, госпожа моя. — И он жестом пригласил ее следовать за ним.

Как сладко, удивительно сладко было ступать по освещенной и прогретой солнцем земле, обонять аромат цветов! У Джеанны из глаз едва не полились слезы, но она быстро овладела собою и обратилась к Фицроджеру:

— Мы должны взять с собою мое дитя, няню и мою кузину.

Видимо, и на это его власти хватило с лихвой, ибо вскоре все были в сборе. Мать Эгберта запротестовала, услышав что хотят забрать и ее мула. Фицроджер отвел ее в сторону что-то тихо сказал, и она быстро удалилась.

— Она не желала мне зла, — промолвила Джеанна, когда он воротился. — Мать Эгберта и в самом деле полагает, что я заслужила наказание. И потом, она только выполняла приказ архиепископа.

— Сомнительное оправдание, — покачал головою Фицроджер. — Как видно, вы склонны так же легко прощать, как и ваш супруг.

— О, вовсе нет.

Джеанну посадили на мула, а все остальные пошли пешком: в уличной толчее все равно не удалось бы ехать быстро. Любое движение причиняло боль, хотелось лечь на живот и не шевелиться. Хотя, пожалуй, и это было бы не очень удобно, ибо полные молока груди тоже болели.

Она достаточно пострадала, и, пока они пробирались сквозь густую толпу к королевскому дворцу, удушающее бремя вины, более года не дававшее ей покоя, мало-помалу оставляло ее.

Джеанна истово молилась, находя в молитве тот отзвук божественного откровения, который был уже знаком Галерану. Христа тоже избивали, но если, зная свою судьбу, он все же не ропща принимал ее, значит, и он терпел муки во имя грядущего блага.

Она поморщилась. Что сказал бы Галеран, узнай он об этих мыслях? Придумала — сравнить себя с Сыном божиим!

И тогда она смиренно и благоговейно вознесла молитву Марии, Матери божией, но, даже молясь, не переставала спрашивать себя: хотела ли Мария вступиться за возлюбленного Сына и увести Его со стези страданий?

Нет, плохо ей давалось смирение.

И все же молитвы и размышления помогли Джеанне выдержать дорогу до Вестминстера. Правда, у самого дворца она едва не лишилась чувств от слабости. Ей помогли спешиться и повели во дворец. Там Фицроджер поместил ее в маленькую уютную комнатку, где стояла лишь кровать под балдахином. Джеанна легла, испытывая огромное облегчение. Она немного всплакнула, но боль вскоре отступила. Она не увидела, а скорее почувствовала, что Фицроджер вышел. Пойдет ли он прямо к королю? Сообщит ли Галерану, что она здесь? Тоска по Галерану мучила ее все сильней, но вместе с тоскою появился страх перед его гневом.

Можно настаивать, что другого выхода не было, но, посылая Алину за помощью, можно было попросить Галерана остановить истязания.

Она не сделала этого.

И он поймет, почему.

Разлука с Галераном, скорее духовная, чем физическая, изводила больше, чем иссеченная спина.

Посылая мужа в далекий поход, Джеанна не понимала, не могла еще понимать, как сильно будет тосковать по нему. С беспечностью молодости она не задумывалась, насколько он стал ей необходим, стал частью ее мыслей и поступков; как много значило для нее его постоянное присутствие. В любой момент он готов был обсуждать, спорить, советовать, возражать, утешать.

В его отсутствие она чувствовала себя живою лишь на-половину, несмотря на радость материнства и дружеское участие Алины. Быть может — эта мысль впервые посетила ее — и Раймонда она соблазнила, влекомая не только горем и гневом, но мучаясь страшным одиночеством после смерти Галлота.

При воспоминании об этой потере глаза Джеанны наполнились слезами. Или, быть может, то были слезы одиночества, которое все не отступало, ибо ее грех стеною стоял, между нею и Галераном.

Пресвятая Мария, пусть он гневается сколько угодно только не покидает…

Послышались шаги.

Джеанна повернула голову, и боль опять пронзила тело. Перед нею стоял незнакомый монах.

Он поклонился.

— Я брат Кристофер, госпожа моя. Принес бальзам для ваших ран. Позвольте…

Джеанна кивнула, и Алина кинулась к сестре, разорвала тунику от ворота до подола.

Услышав, как ахнула Алина, она захотела узнать, насколько плохи дела.

— Кожа рассечена?

— Нет, госпожа, — ответствовал монах, обнажая спину. — Одежда защитила вас. Многочисленные синяки и отеки. Разумеется, и они очень болезненны, но шрамов не останется, и риск заражения невелик.

И он стал мазать ей спину чем-то прохладным. От первого прикосновения Джеанна вздрогнула, но затем боль утихла. Она вздохнула и доверилась врачующим рукам. Смутно помнилось, что Алина всю ночь провела неизвестно где, быть может — с Раулем. И еще — что где-то рядом уже слушалось их дело и надобно было наконец подумать, как попасть на суд…

Но измученный разум отказывался блуждать в этих хитросплетениях.

Джеанна спала.


Галеран отправился в Вестминстер рано, так и не дождавшись Рауля с новостями об Алине. Возвращения гонца, посланного в Уолтхэм к отцу, он тоже дожидаться не стал.

Он не мог усидеть дома. Тревога за Джеанну и Донату, мучительное желание быстрее оказаться в Хейвуде, покончив с нелепой тяжбой, гнали его во дворец.

Галеран вышел из дома Хьюго загодя, будто это могло ускорить суд.

Но нет, не совсем понапрасну он вышел в такую рань. Галеран надеялся перемолвиться с телохранителем короля, Фицроджером. Странствия научили Галерана, что великие люди более подвластны страстям, нежели простые смертные, и потому чаще отдают предпочтение своим слабостям, чем букве закона. У Генриха было много тайных возлюбленных; он прижил нескольких детей вне брака и не скрывал этого. Не отразится ли это обстоятельство на его мнении по делу Галерана? Разговор с Фицроджером помог бы кое-что прояснить.

Но Фицроджера в Вестминстере не оказалось, и Галерану нечем было занять себя. Он мерил шагами маленькую комнату в ожидании назначенного часа суда. Безусловно, для Генриха с его личными пристрастиями прелюбодеяние вряд ли было тяжким грехом, что уменьшало опасность наказания для Джеанны. Галеран имел основания надеяться, что никакого наказания ей вообще присуждено не будет.

С другой стороны, как верно заметила Алина, Генрих пообещал восстановить в Англии закон и порядок. Супружеские измены и незаконнорожденные дети были оскорблением для всех.

Но, так или иначе, раздумывал Галеран, кружа по комнате — тогда как мысль его тоже кружила, не находя успокоения, — как бы ни относился король к закону, он не сможет принять нелепого, чудовищного решения вырвать грудного младенца из рук матери и отдать его на воспитание неженатому мужчине.

Нет, разумеется, этого не случится.

Если только над здравым смыслом не возобладает страх оскорбить Церковь. Фламбар, как-никак, архиепископ, иерарх Церкви, пусть даже и не заслуживает столь высокого сана.

Галеран отчетливо осознавал: Генрих Боклерк не предпримет ничего такого, что поколебало бы его с трудом обретенное положение на английском престоле. Рисковать короной он не станет.

Повернувшись, Галеран пошел по следующему кругу. Здесь ли уже Лоуик с Фламбаром? Может быть, совсем недалеко, за стеной, строят планы? И какие планы? Неизвестно, что они замышляют, но недооценивать хитрого, умного, коварного соперника вроде Ранульфа Фламбара нельзя. Слишком большой аппетит у Фламбара, слишком серьезная опасность нависла над всей семьей Галерана.

Он остановился, почувствовал страшное одиночество.

Вырос он в дружной, сплоченной семье, потом женился, и вскоре Джеанна стала для него, как сказано в Библии, его ребром, плотью от его плоти, частью его самого. Он не мог вспомнить и минуты, чтобы ее не было рядом, готовой обсуждать, спорить, советовать, возражать, утешать…

В походе его не покидало ощущение, будто он оставил часть себя в Англии. Потом он встретил Рауля и нашел в нем верного друга.

А теперь он стоит один в пустой комнате. Почти вся его семья осталась на севере, в Нортумбрии, отец скрывался в Уолтхэме, и Рауля носит бог весть где.

В мозгу мелькнула смутная мысль о Христе в Гефсимайском саду, но Галеран рассмеялся и отогнал ее. Его никто не покидал и не предавал. Просто он пришел слишком рано.

В городе зазвонили к утрене. Он перекрестился и помолился о себе. Отсутствие Рауля начинало уже тревожить его, и потому он помолился, чтобы с Алиной не случилось ничего дурного. В подобных делах она была невинна, как Доната, и не должно ей пострадать.

Мгновение спустя вбежал Рауль, на удивление смущенный и растрепанный. Времени на разговоры не оставалось; почти сразу вслед за Раулем вошел паж, чтобы вести их к королю. Рауль, в сущности, мало чем мог помочь, ибо не имел официального титула и не знал как следует английских обычаев. Однако Галеран был несказанно рад дружескому участию.

Король ожидал их в том же богато украшенном зале. Однако сегодня ввиду важности обстоятельств восседал на троне с короной на голове. Ни придворных, ни посетителей не было, хотя у трона Галеран увидел несколько человек и попытался охватить взглядом их всех сразу, не сводя в то же времы глаз с короля, уже приветствовавшего его.

Монах сидит за высокой конторкой, готовый вести запись процесса.

Два лорда, архиепископ, два пажа, что по первому слову ринутся выполнять мелкие поручения. Два стражника…

Король меж тем договорил, и Галеран еще раз поклонился.

— Благодарю, господин мой, за ваше внимание к столь ничтожному делу.

— Нет дел, ничтожных для моего внимания, лорд Галеран, — промолвил Генрих с хищной, волчьей улыбкой, — имеете ли вы известия от вашего отца?

Галеран изо всех сил пытался изобразить бесстрастное варажение.

— Увы, нет, сир. Известий об ухудшении его здоровья не поступало. Как только разрешится вопрос о младенце, я тотчас намерен отправиться в Уолтхэмское аббатство.

He успел король ответить, как распахнулись двери, и в палату вступил Фламбар в полном великолепии затканного золотом архиепископского облачения, с посохом в руке. За ним смиренно следовали Лоуик, брат Фортред и служка.

Брат Фортред взглянул на Галерана и улыбнулся одними углами губ, словно предвкушая отмщение.

Галеран пренебрег безмолвным вызовом и вперил взгляд в Раймонда Лоуика.

он видел этого человека впервые с тех пор, как отправился в поход в Святую Землю; с тех пор, как этот человек делил ложе с Джеанной. Лоуик, черт бы его побрал, и теперь был на редкость хорош собою. И все же Галеран понимал, что он не стоит той ярости, что раздирала сейчас ему внутренности; ярости, которая пыталась превратить застывшую на его губах учтивую улыбку в волчий оскал.

Он с трудом отвел взгляд от Лоуика, силясь замедлить участившееся дыхание, напоминая себе, что пришел сюда, взыскуя закона и справедливости, но не мести. Однако рука будто сама собою тянулась выхватить меч из ножен и забрызгать роскошную палату кровью Раймонда Лоуика.

Да, Рауль все же пришел сюда недаром. Останавливать друга в припадке безумия пришлось бы ему.

Вдруг Галерана охватила горячечное нетерпение: что, как дойдет до поединка чести? Он хотел поединка, ждал его; только в сражении можно избавиться от мучительной боли, которую не властны унять рассудок, понимание и милосердие.

Фламбар и Лоуик отвешивали поклоны королю.

Генрих кивнул им, затем хлопнул в ладоши и велел принести скамьи и поставить их перед троном.

— Это не официальное судебное разбирательство, друзья мои. Усаживайтесь поудобнее, и мы постараемся устроить это дело, никого не обидев и не забыв.

Галеран с Раулем сели на одну скамью, Фламбар и Лоуик — на другую. Монахи остались стоять за их спинами. Не хотелось смотреть на своих врагов, и Галеран остановил взгляд на короле.

— Во-первых, — возвестил Генрих, — мы представляем вам наших советников в этом деле. Его преосвященство, архиепископ Лондонский.

Пожилой сухощавый человек слегка кивнул.

— Генри Бомон, граф Варвик.

Варвик был еще молод, но каждая черта его лица, вся его фигура излучали власть и силу.

— И Ральф Бассет, мой первый советник.

У Бассета было незаметное, на удивление добродушное лицо. Но Галеран многое слышал об этом человеке. Он — один из самых близких сподвижников короля и блестящий знаток законов.

— Все ли согласны с тем, чтобы эти люди слушали нашу беседу и давали мне советы? — вопросил Генрих.

Никто, разумеется, не возразил. Вот только знать бы побольше об этих советниках. Архиепископ Лондонский вполне достойный человек. Но вот граф Варвик находился вместе с Генрихом в день, когда погиб его брат, и мог соучаствовать в убийстве.

Сейчас, однако, не время для подобных сомнений. Король приступил к изложению сути дела.

— Насколько мы понимаем, милорды, пока вы, лорд Галеран, пребывали вдали от Англии, служа мечом господу, супруга ваша понесла дитя от Раймонда Лоуика. Может ли кто-либо оспорить истинность этих слов?

Молчание было ему ответом.

— Весть о вашей гибели в Иерусалиме — по счастью, ложная — дошла до Англии и, вероятно, дала леди Джеанне и сэру Раймонду основание считать себя вправе сблизиться…

Галеран хотел было возразить, но увидел, как встрепенулся Раймонд и как одернул его архиепископ. Отлично. Тогда он тоже подождет и посмотрит, что они задумали.

— По вашем возвращении, — продолжал Генрих, — последствия их прегрешения стали явными для всех. Раймонд Лоуик исповедовался архиепископу Дургамскому; леди Джеанна, как мы полагаем, тоже исповедовалась своему духовному отцу и вам, своему земному господину.

То был, бесспорно, вопрос, требовавший ответа.

— Да, сир, — промолвил Галеран. Надежда увести разговор в сторону от обсуждения греха Джеанны рухнула. Теперь оставалось лишь уповать, что король не намерен перейти к вопросу, какого наказания заслуживает подобный грех. Но именно так и произошло.

— Сэру Раймонду, — сказал король, — назначил наказание архиепископ, о чем нам уже известно. Какое наказание понесла леди Джеанна?

Галеран прибегнул к старой уловке.

— Сир, как только я узнал о мудром решении архиепископа, то решил, что жена моя должна понести одинаковое с сэром Раймондом наказание, а именно: молиться, заниматься богоугодными трудами и растить дитя.

Генрих кивнул.

— Вот мы и подошли к самому трудному. К несчастью, как обнаружил еще царь Соломон, ребенка нельзя разделить поровну между спорящими сторонами. — Галеран уже обрадовался, что опасный момент позади, но Генрих продолжал: — Не кажется ли вам, лорд Галеран, что следует подвергнуть вашу супругу какому-либо дополнительному наказанию?

— Нет, сир.

Почему его не оставляло ощущение, будто он прилюдно признался в грехе? Видимо, из-за повисшего в палате молчания, — молчания, исполненного неодобрения, исходившего от всех, кто присутствовал на суде.

— Тем не менее я слышал, вы при первой встрече так ее ударили, что сбили с ног?

А кто тебе донес?

— Да, сир, каюсь, так было. Мне не следовало бить жену. Муки совести и искреннее раскаяние сами по себе достаточное для нее наказание.

Фламбар сухо усмехнулся.

— Вы слишком мягкосердечны, лорд Галеран. Слишком. Женщины — мастерицы плакать и стенать, но ради спасения их бессмертных душ нельзя позволять им пользоваться этими уловками, чтобы избегнуть справедливой кары.

Галеран с трудом удержался от улыбки. Подумать только, в какую западню он чуть было не угодил!

— Вы полагаете, я должен был побить жену, милорд архиепископ? Но, ежели она со смирением приняла наказание, одинаковое с сэром Раймондом, почему бы и ему не лечь под розги? Кстати, я должен ему один удар…

Лоуик с перекошенным лицом вскочил на ноги, хватаясь за меч.

— Сидеть! — прошипел ему Фламбар, не сводя глаз с Галерана. Что-то в его взгляде настораживало: за напускным гневом таилось неведомое. Отчего порыв Лоуика так обеспокоил архиепископа? Разве не желал он, чтобы дошло до мечей?

Генрих сидел на троне, опершись подбородком на руку, и внимательно следил за происходящим.

— Оставим на некоторое время вопрос о том, чего по справедливости заслуживает леди Джеанна. Мы собрались здесь разрешить вопрос о ребенке и праве архиепископа решать, на чьем попечении ему остаться. Сказать по правде, лорд Галеран, меня удивляет ваша решимость растить в своем доме бастарда.

Галеран мог бы горячо спорить, но знал, что полезнее придерживаться практического взгляда на вещи.

— Сир, этот младенец не отлучен еще от груди, а, как всем известно, лишить грудное дитя материнского молока значит поставить под угрозу его жизнь. У меня нет причин причинять зло невинному созданию. Итак, поскольку я желаю, чтобы жена моя была рядом со мною, ребенок должен остаться с нею. Кроме того, Доната — девочка и потому не может ущемлять интересы наших будущих детей.

— Следовательно, вы согласны растить этого ребенка с той же приязнью и заботой, какими бы пользовались ваши кровные отпрыски, и устроить ее будущее, как подобает?

— Да, сир.

Генрих обратился к другой скамье.

— Сомневаюсь, сэр Раймонд, что вы можете сделать для вашей дочери столько же.

— И все же она — моя дочь, сир, — твердо сказал Раймонд.

— Но у вас нет постоянного дохода, чтобы прокормить ребенка. И даже если мы решим передать ребенка вам, кто станет заботиться о девочке? У вас нет жены. Нет дома.

— Я найду себе жену, сир, и у меня будет дом. Король поднял брови.

— Как я сам мог убедиться, это нелегко. Сознаюсь, и у меня есть дочери, рожденные вне брака, но я почел за благо предоставить их матерям растить и воспитывать их. Скажите, сэр Раймонд, отчего вы так хотите обременить себя малым ребенком?

На прямой вопрос Генриха Лоуик не нашел ответа. Он сжал губы и после некоторой заминки сказал:

— Потому что она моя. Я имею право.

Это прозвучало до смешного беспомощно. На деле Лоуику нужна была, разумеется, Джеанна. Но ее он мог получить только со смертью Галерана, с его смертью к нему отходил бы и Хейвуд. Но не говорить же об этом здесь!

Однако, к своему неудовольствию, Галеран заметил, что Фламбар как будто совсем не обеспокоен ходом событий.

Это его встревожило.

Король откинулся на спинку трона и обратился к советникам.

— Милорды! Желаете ли вы задать вопросы любой из сторон или вам есть что посоветовать мне?

Неужели так просто заканчивается суд?

Впрочем, радоваться было рано, ибо он услышал слова архиепископа Лондонского:

— Сир, мы должны принять во внимание права Церкви.

— Ах, да, — откликнулся король. — Хорошо, что вы напомнили мне, милорд архиепископ.

Галерану ясно было: Генрих предпочел бы, чтобы ему ни о чем не напоминали, но пренебречь мнением архиепископа не мог. Церковь имела право на вынесение решений по определенным вопросам и не позволила бы лишить себя этого права.

У Галерана чаще забилось сердце. Больше всего он боялся вмешательства Церкви как законной силы. Фламбар сам по себе был всего лишь желчным, всеми ненавидимым человеком. Но не считаться с Церковью невозможно.

— Сир, — промолвил архиепископ Лондонский, — перед нами крайне любопытный случай. Архиепископ Дургамский был вправе наложить наказание за содеянный грех, и лорд Галеран также был вправе наказать свою жену. Если они не пришли к согласию, что надобно сделать?

— Если вы этого не знаете, милорд архиепископ, — отвечал Генрих, — то я и подавно.

— Если нет другого решения, сир, — невозмутимо продолжал архиепископ, — я предлагаю, дабы все было справедливо, пусть лорд Галеран пожертвует сколько-нибудь на нужды Церкви. Думаю, это уравновесило бы ту часть ребенка, которой он лишает сэра Раймонда.

— Вы хотите сказать, часть наказания, — уточнил король. — Как мне кажется, это сэр Раймонд должен заплатить за то, что его избавляют от хлопот, как бы ни было благородно его желание самолично растить и пестовать свое дитя.

— Мудрые слова, сир, — сухо улыбнулся архиепи-скоп. — Итак, сэру Раймонду следует назначить иное покаяние. Как говорят, он доблестный воин; возможно, ему надобно, как в свое время лорду Галерану, отправиться воевать с неверными?

Генрих едва сдержал улыбку.

— Что скажете на это, сэр? — обратился он к Раймону.

— Вы должны понимать: ежели вам пришлось бы судиться по всей строгости закона, и вы оба, и дама понесли бы наказание куда более суровое, вплоть до лишения самой жизни.

Все было проделано так ловко, включая выдворение Лоуика из Англии, что Галеран задумался, не подстроено ли это действо заранее.

Лоуик казался совершенно раздавленным.

— Сир, я счел бы за честь поднять меч во имя господа, но мой первый долг — защищать мою дочь и ее мать…

Фламбар успокаивающе положил руку на плечо Лоуику и тяжело поднялся на ноги, опираясь на золоченый, изукрашенный каменьями посох. В облачении и митре он имел внушительный, почти библейский вид.

— Прошу прощения, сир, но в этом деле есть одна подробность, о которой пока не сказано ни слова.

Галеран обменялся взглядами с Раулем. Он не знал, что сейчас произойдет, но понимал: вот он, неожиданный удар.

— Да, милорд архиепископ? — с внезапным интересом отозвался король.

Фламбар улыбнулся милостивой улыбкой, достойной святого с миниатюры.

— По вашему чрезвычайно точному замечанию, сир, а также суждению брата моего, архиепископа, совокупление Раймонда Лоуика с Джеанной Хейвуд было незаконным. Именно так рассудил и я, накладывая покаяние, хотя, ввиду обстоятельств, проявил милосердие. Однако после более подробной беседы с сэром Раймондом я обнаружил, что он не видел греха в своих поступках не только потому, что считал лорда Галерана погибшим, но и потому, что был убежден, что является законным супругом леди Джеанны.

— На каких основаниях? — воскликнул Галеран, но внутри у него зашевелился тошнотворный страх. Неужели Джеанна венчалась с Лоуиком? Странно, если бы она не сделала этого, считая себя вдовой, но, если б была обвенчана, то, конечно, сказала бы ему сразу же по его возвращении.

Фламбар не скрывал своего торжества.

— Прежняя помолвка, милорд.

— Лжешь! — Галеран вскочил и неминуемо схватил бы Фламбара за горло, но Рауль и стражники оттащили его.

— Сядьте, лорд Галеран, — с ледяным спокойствием промолвил король. — Уверяю вас, мы выясним сегодня истину. — Рауль силой усадил Галерана обратно на скамью, и Генрих обратился к архиепископу: — У вас есть доказательства?

Фламбар щелкнул пальцами, и вперед выступил брат Фортред, вручивший Лоуику какой-то свиток. Лоуик, преклонив колени, подал свиток королю.

Галеран воззрился на пергамент, точно то была змея в пустыне Мертвого моря. Прежняя помолвка могла сделать недействительным его брак с Джеанной. Неужели это правда? То и дело чьи-то судьбы ломала забытая или не принятая во внимание помолвка чуть не в младенчестве…

Но сейчас его обуревала одна ярость. Неужто архиепископ и его прихвостень дерзнут разорвать, уничтожить то, что создали они вдвоем с Джеанной? Да он убьет их обоих!

Он приказал себе успокоиться. Здесь, в суде, ему надобен острый ум, а не острый меч. Время меча еще придет.

Галеран посмотрел на Фламбара. Тот сочился елейным довольством.

Он посмотрел в спину Раймонду Лоуику, ища скованности и неловкости, обличающих ложь, но гордая осанка Лоуика ничего не прояснила.

Король развернул пергамент, быстро пробежал его глазами и передал Ральфу Бассету.

Вперед выступил граф Варвик, как видно, раздосадованный ходом дела.

— С вашего позволения, сир…

Генрих кивнул, и тот обратился ко все еще коленопреклоненному Лоуику.

— Сэр Раймонд, ежели вы были помолвлены с леди Джеанной, почему не протестовали против ее незаконного союза с лордом Галераном?

— Я не видел в этом смысла, милорд, — твердо отвечалЛоуик. — Отец Джеанны изменил свое решение, и я знал, что, если он пожелает, то найдет способ расторгнуть и помолвку.

— Но он не сделал этого? — спросил граф.

— Нет, милорд.

Галеран внимательно слушал. Ему казалось, он уловил в тоне Лоуика лживую неуверенность, но как знать это наверняка? Его слова похожи на правду. Во время своей помолвки и женитьбы сам Галеран был еще очень юн, и, если и таился тут какой-то обман, он мог не знать об этом.

Однако трудно поверить, что больше никто не знал о прежней помолвке Джеанны. Его отец, к примеру, наверняка должен был знать. Будь он неладен, лорд Вильям! Отсиживается в Уолтхэме, когда ему надлежит быть здесь!

— Когда помолвка состоялась, — продолжал Лоуик, — Джеанна была еще слишком юна для совершения брака, и еще были живы два ее брата. Когда братья умерли и она осталась единственной наследницей, лорд Фальк решил выдать ее за другого.

— Почему? — спросил граф. — Он полагал, что вы не сможете сохранить ее владений?

У Лоуика побагровела шея. Галерану стало жаль беднягу. Он, несомненно, лгал, и замешательство выдавало его с головой.

Искоса глянув на Фламбара, Галеран подумал, что тот, верно, недоволен своей пешкой.

Лоуик все молчал, не отвечая на вопрос, и король строго велел ему говорить.

— Он хотел породниться с влиятельной семьей, — выдавил наконец Лоуик. — У меня такой семьи нет.

— Отчего же тогда, — продолжал граф, — раньше он считал вас подходящим супругом для своей дочери?

— Я был ему как сын, милорд. — Голос Лоуика заметно окреп. — Помолвка была способом принять меня в семью.

— Но лорд Фальк не воспользовался этим способом, когда у него не осталось детей, кроме леди Джеанны? — И граф отступил назад с легким поклоном.

Все это было столь правдоподобно, что Галеран сам почти поверил в истинность слов Лоуика. Старый Фальк действительно был расположен к нему и вполне мог решить ввести его в семью, женив на дочери. Возможно даже, он собирался подарить молодым небольшое поместье.

И все же трудно поверить, что помолвка совершалась втайне от всех. Свидетели находились всегда; на то они и свидетели, чтобы удостоверить помолвку.

Ральф Бассет и архиепископ Лондонский тщательнейшим образом изучили запись о помолвке, после чего Бассет промолвил:

— Сир, документ как будто бы подлинный, но, как и всегда в подобных случаях, все решает слово свидетелей. Они должны предстать перед судом и подтвердить, что помолвка была совершена.

— Увы, сир, — вмешался Фламбар, — я лично навел справки. Никого из свидетелей уже нет в живых.

Брови у всех присутствующих медленно поползли вверх. Забавно, дело дошло до свидетелей, а встретиться с ними невозможно.

Галеран сдержал вздох облегчения. Значит, документ подложный, свидетели — фальшивые; их имена красуются под сговором лишь потому, что все они уже умерли. Теперь оставалось разоблачить подделку.

— Кто был свидетелями?

Ральф Бассет огласил список имен. Первым в нем значился старый Фальк, затем шли его сыновья, разумеется, покойные. Следующим был указан Грегори, управляющий, умерший не так давно.

— Этого человека я знал, — сказал Галеран. — Он умер совсем недавно и присутствовал на моей собственной свадьбе. Он не поставил бы своего имени под незаконным документом.

— Даже под угрозой потери места, милорд? — мягко вмешался Фламбар.

Спорить было бессмысленно, и Галеран счел за благо молча выслушать другие имена. Их оказалось всего восемь.

— Сир, — произнес он тогда, умышленно не скрывая изумления, — под документом о моей помолвке с леди Джеанной подписалось более тридцати человек. Лорд Фальк пользовался у нас на севере большим уважением и легко мог собрать столько же или даже больше желающих заверить своей подписью подобный документ.

— Дельное замечание, — промолвил Варвик.

Глаза Фламбара опасно сузились, но губы продолжали улыбаться.

— Быть может, поскольку у сэра Раймонда не было влиятельной семьи и важных знакомых, лорд Фальк из человеколюбия решил не конфузить его. Да и, кроме того, что за повод для многолюдного сборища? Всего-навсего помолвка дочери…

— И все же, — возразил Галеран, — здесь есть заметные недочеты. Почему, к примеру, на подобной церемонии не присутствовали ни мой отец, ни Губерт Берсток?

Король кивнул.

— Еще один превосходный вопрос. Как жаль, — многозначительно добавил он, — что здесь нет лорда Вильяма Брома, который, несомненно, пролил бы свет на эту тайну.

Как видно, будущее всей семьи зависит только от верноподданства лорда Вильяма, с досадой подумал Галеран.

Итак, оставалось сделать то, чего он умом не желал, а сердцем страстно жаждал. Галеран встал.

— Сир, я согласен, чтобы наш спор решили мечи. Я вызываю Раймонда Лоуика доказать правоту его притязаний собственной кровью.

Лоуик будто ждал этого и немедленно поднялся.

— Вызов принимаю!

## 20

Король нахмурил брови.

— Господа, вам придется биться не на жизнь, но на смерть, и один бог рассудит вас.

Если у этой мистерии был продуманный финал, то до него, видимо, оставалось уже недолго. Генрих явно был недоволен. Но отменить поединок чести не мог даже король. Любой высокорожденный имел право на поединок.

В этот миг, кланяясь, вошел паж и прошептал что-то на ухо графу. Тот нагнулся к королю и тоже что-то сказал.

Лоб Генриха разгладился.

— Сэр Раймонд и лорд Галеран, сядьте. Мне было бы неприятно без нужды терять хороших бойцов, тем паче что теперь мы, пожалуй, сможем по-другому пролить свет на это дело. В Вестминстер прибыл лорд Вильям Бром.

Обернувшись, чтобы приветствовать отца, Галеран заметил, как окаменел Фламбар и вытянулось лицо у Лоуика. Разумеется, такого поворота событий никто из них не ожидал.

Чего же они ожидали?

Вероятно, того, чтобы смерть Галерана стала свершившимся фактом раньше, чем его отец о чем-либо узнает.

Дверь распахнулась, и вошел лорд Вильям, споря с библейским величием Фламбара богатством одеяния, блеском золота и драгоценных камней. Следом выступали три его стражника, столь же рослые и важные, как он сам. Галеран настолько привык видеть отца в поношенной одежде из домотканой холстины и сыромятной кожи, что чуть было не рассмеялся вслух от пышности его сегодняшнего наряда.

Впрочем, наряд этот сослужил свою службу. Благодаря ему ни у кого не осталось сомнений о высоком положении отца.

Лорд Вильям, не медля и не торопясь, подошел прямо к трону, преклонил колени перед королем и простер к нему руки. С довольным блеском в глазах Генрих накрыл его руки своими в торжественном приветствии. То была несколько упрощенная, но оттого не менее весомая клятва в верности.

— Лорд Вильям, — промолвил Генрих, — мы счастливы лицезреть вас в столь добром здравии.

— Благодарю, сир, — поднимаясь с колен, откликнулся отец Галерана. — Возможно, при других обстоятельствах я полежал бы в покое еще день-другой, но до меня дошли слухи о том, что Раймонд Лоуик был в Уолтхэме и спрашивал обо мне каждого встречного. Я счел за благо лично выяснить, что за нужда была ему во мне. — И лорд Вильям остановил недобрый взгляд на Лоуике и архиепископе. — Похоже, у него сложилось впечатление, что я уже при последнем издыхании.

— Неужто? Милорд, мы не намерены подвергать опасности ваше здоровье и благополучие. Прошу вас, сядьте.

Генрих велел принести стул — единственный в палате стул, кроме трона, на котором сидел он сам. Разумеется, это могла быть просто забота о больном человеке, но Галеран совершенно ясно понял, что его отца король выделил из всех присутствующих.

Он как будто сказал: «Поддержи меня, лорд Вильям Бром, и я признаю тебя одним из самых могущественных баронов, первым на всем севере Англии. И облагодетельствую твою семью нынче и в другой раз».

Как только лорд Вильям уселся удобно, король сказал:

— Вы прибыли как нельзя вовремя, милорд, ибо вы, и никто другой, должны помочь нам разобраться в одном щекотливом вопросе. Сэр Раймонд Лоуик заявляет, что был по всем правилам помолвлен с леди Джеанной прежде, чем состоялась ее помолвка и свадьба с вашим сыном Галераном.

Лорд Вильям воззрился на него с таким видом, будто ему сообщили, что солнце сделано из сыра.

— Чепуха, сир!

— Он представил нам документ, который можно признать подлинным. К несчастью, все свидетели, подписавшие его, уже умерли.

— Сир, окажите милость, велите прочесть мне имена этих свидетелей.

Дослушав до конца, лорд Вильям презрительно фыркнул.

— Кому-то пришлось прочесать вдоль и поперек всю Нортумбрию в поисках известных людей, упокоившихся с миром в последние десять лет, сир. Но мы, старики, еще живы, и память нас до сих пор не подводила. Так вот, насколько я помню, эти люди ни разу в жизни не собирались одновременно все в одном месте, тем более — в Хейвуде. Случись такое, я знал бы об этом. Кроме того, я не услышал множества имен, которые непременно должны были бы стоять под этим документом, удостоверяя его подлинность. Например, моего имени.

— Быть может, лорд Фальк не хотел давать этому событию широкой огласки, — с плохо скрываемым отчаянием предположил Фламбар. — Этот документ, в законности коего я не сомневаюсь, ставит под сомнение право лорда Галерана на ребенка, жену и замок, так что ваше желание опровергнуть его подлинность неудивительно, лорд Вильям. Один меч рассудит спорящих.

Генрих задумчиво посмотрел на него.

— Милорд архиепископ, я не понимаю вашей горячности.

Фламбар пытался совладать с собою.

— Сир, я хочу лишь торжества истины, как мне и подобает.

— Тогда, вероятно, вместо того, чтобы вовлекать в бой лорда Галерана, никому не причинившего зла и уже отмеченного благодатью господней за свои подвиги в Святой Земле, нам следует предложить Раймонду Лоуику доказать истинность его притязаний, пройдя испытание раскаленным железом?

Лоуик не был трусом, но побледнел при одной мысли о том, что свою ложь ему придется доказывать, держа в руке докрасна раскаленное железо, а потом проверять, насколько сильно сожжена ладонь.

— Сир, я настаиваю на моем праве доказать истину мечом, — заявил он.

— Ваше величество, — вступил архиепископ, — тяжелее всех в этом деле грех той, которая скрыла первую помолвку, вступила в незаконный союз с лордом Галераном, а потом презрела и данные ему обеты, не говоря уже об убийствe своего нежеланного дитяти…

— Ради бога!.. — Но снова Рауль остановил друга, не дав ему нанести архиепископу тяжких увечий.

— Сядьте, лорд Галеран, — прикрикнул король, — до сих пор я не слышал ничего об убийстве.

— Потому что убийства не было, — прорычал Галеран, сверля взглядом архиепископа.

— Так отчего же умер ребенок? — мягко обратился к королю Фламбар. — Здоровый мальчик, сир, восьми месяцев от роду, который однажды заснул и больше не проснулся. В самую ночь его погребения, погребения своего единственного ребенка, Джеанна Хейвуд в супружеской постели совокупилась с сэром Раймондом. Добровольно, сир. Мне кажется, что именно леди Джеанну следует подвергнуть испытанию железом.

Галеран почувствовал, как изменилось настроение в палате. До сих пор ему удавалось избегать разговоров о Джеанне, отвлечь внимание от нее, но теперь ее судили, ей угрожала опасность. Да, она изменница, прелюбодейка, этого не скроешь. Но то, что сказал Фламбар, куда ужаснее. Неверную жену могли помиловать; в конце концов, главным ее судьейбыл муж. Но к детоубийце суд будет безжалостен.

— Ребенок, который умер, был моим сыном, — заговорил Галеран как можно спокойнее. — И если бы причина его смерти внушала мне подозрения, разве не я первый принял бы меры?

— Так вы, милорд, знаете, отчего умер ваш сын? — в притворном изумлении ахнул Фламбар.

— Я знаю, что она не стала бы убивать Галлота, — отвечал Галеран, обращаясь к королю. — Сир, жена моя любит детей, и ее желание иметь собственного ребенка было поистине велико. Потому я и решил взять меч во имя господа и отправиться в далекий, опасный поход. Господь наградил нас первенцем — дар тем более бесценный, что мы ждали его много лет. Я могу представить суду сколько угодно свидетельств о том, что моя жена была самоотверженной матерью и глубоко скорбела об утрате ребенка.

— Могу поклясться, так оно и было, — подтвердил лорд Вильям. — Она не льет слез, не причитает в голос, подобно другим женщинам, но те, кто знает ее, видели, как неутешно было ее горе.

— Вопрос не в том, была ли глубока ее скорбь, — возразил архиепископ Лондонский, — но в том, предавалась она блуду с этим человеком в день погребения своего дитяти или нет.

И Лоуик сказал:

— Так было, сир.

Он говорил с видимой неохотой, и Галеран подумал, что, верно, и он хочет отвести опасность от Джеанны. Что ж, это делало ему честь.

— У нее были на то причины, сир, — сказал Галеран, понимая, что ступает на коварную почву. Даже если ему удастся объяснить поступок Джеанны этим людям, нельзя ни словом обмолвиться о ее войне с богом. — Моя жена созналась мне во всем, подробно рассказала, как все случилось. Проще говоря, она помешалась. Ведь она думала, что я погиб; а когда, как по мановению божию, лишилась сына, от горя разум ее помутился. Да, она согрешила с Лоуиком, но лишь единожды, пока рассудок не вернулся к ней. Пусть Лоуик попробует не подтвердить мои слова.

— Сэр Раймонд? — вопросил король.

Лоуик покосился на Фламбара, но затем сказал:

— Да, сир, это было только один раз, и я тоже не верю, что в то время она была в здравом уме. Я пытался противиться ей, но оказался слишком слаб.

По палате прошел оживленный шорох, почти смешок, и Галеран почувствовал, что ему стало немного легче. Он был почти благодарен Лоуику: тот видел, какая опасность грозит Джеанне, и старался уменьшить ее.

Если б не проклятый подложный документ, он вообще прижал бы Лоуика к сердцу в порыве братской любви. Хотя подделка скорее всего дело рук Фламбара, которому нужно, чтобы Джеанну оставили в заточении.

Весь гнев Галерана теперь был направлен на архиепископа.

Вперед выступил архиепископ Лондонский, явно встревоженный новостью об убийстве.

— Так что же со смертью ребенка? Быть может, дама лишилась рассудка при вести о гибели мужа и отняла жизнь у сына? Весьма прискорбно, но подобное деяние не должно оставаться безнаказанным.

Ответил лорд Вильям.

— Сир, — сказал он, — конечно, это странная смерть, но такое случается. Обычно люди считают, что мать заспала ребенка. А крестьяне рассказывают о духах, крадущих детей по ночам. Сын мой был в отлучке, поэтому я счел своим долгом навести необходимые справки. Никаких признаков насильственной смерти на теле младенца не было — лишь пятна, выступившие уже после смерти, как это всегда происходит. И, — многозначительно добавил он, — людям свойственно показывать пальцем на тех, кого коснулась пусть самая легкая тень подозрения.

Галеран затаил дыхание. Отец говорил о гибели Вильгельма Рыжего! И еще он давал королю понять, что, если Джеанну обвинят в смерти Галлота, лорд Бром может присоединиться к тем, кто обвиняет Генриха в братоубийстве.

Он угрожал перейти на сторону Роберта Нормандского.

Король прищурился. Наступило зловещее молчание.

— Более того, — как ни в чем не бывало продолжал лорд Вильям, — поскольку мне небезразлично это дело, я говорил о нем с лекарем Уолтхэмского аббатства…

Галеран судорожно вздохнул. Опомнившись от потрясения, он заметил, что вошел Фицроджер и стоит подле трона, собираясь что-то сказать.

—…Брат Гарт подтвердил, что порой дети умирают без видимых причин. Обычно такое случается с детьми младшими, чем Галлот, но в остальном все обстоятельства его смерти совпадают с известными ему случаями. Я действительно думаю, что господь явил нам Свою волю и в великой мудрости Своей решил забрать милое дитя к себе.

— Да будет так, — молвил король. — Не будем пытаться раскрыть неразрешимую тайну, и не пристало христианам бросать камни в ту, чья вина не доказана. Если кто согрешил, многомудрый господь покарает его.

Говоря, Генрих не сводил глаз с Вильяма Брома, как будто на самом деле речь шла о подозрениях, касающихся его самого и смерти его брата.

— Также мне думается, — окрепшим голосом продолжал он, — что подлинность этого документа о помолвке крайне сомнительна. Настолько сомнительна, что я объявляю его недействительным до тех пор, пока мне не будут представлены неопровержимые доказательства. Но это очень нелегко, поскольку никого из свидетелей нет в живых. — Король улыбнулся одними губами. — Я уверен, что вы, милорд архиепископ Дургамский, приняли на веру подлинность документа. Но Раймонд Лоуик должен был сознавать, что преднамеренно участвует в обмане.

От столь быстрой смены обстоятельств Лоуик побледнел как полотно и встал.

— При всем уважении, сир, я утверждаю: этот документ настоящий, и я настаиваю на своем праве доказать его подлинность мечом.

Генрих не думал скрывать раздражение, и Галеран невольно разделял его убеждение о том, что в подобных поединках только гибнут понапрасну хорошие бойцы. Желание убить Лоуика мало-помалу ослабевало, пока не исчезло вовсе. Беднягу сначала ввела во грех Джеанна, а затем одурачил Фламбар.

А он еще пытался уберечь Джеанну от беды.

Тут Фицроджер нагнулся к Генриху и прошептал что-то ему на ухо, отчего король снова переменился в лице.

У Галерана от волнения заныло в животе. Что там еще?

Ему хотелось вскочить, сотворить какое-нибудь безумство, лишь бы прервать трусливое продвижение через правду к безопасности. Джеанна уже спасена от худшего из возможных наказаний, а архиепископ Лондонский нашел способ оставить Донату при Джеанне и Галеране.

Если только будет сохранен их брак.

Судьба брака меж тем висела на волоске, ибо король еще не сказал решительного слова против поединка. Умри Галеран на острие меча Лоуика, господь заменит всех на свете умерших свидетелей, и Джеанна станет женою Лоуика.

Галеран напряженно смотрел на тихо беседовавших короля и телохранителя. Обсуждают условия поединка? Вот Фицроджер выпрямился, а Генрих окинул проницательным взглядом стоявших пред ним людей.

— Лорд Галеран, — промолвил он, — согласны ли вы, что неверная жена должна быть наказана?

Потрясенный таким оборотом, Галеран должен был собраться с мыслями, прежде чем ответить.

— Возможно, сир, ежели она согрешила из похоти. Но не стоит наказывать обезумевшую от горя женщину.

— Однако, как заметил архиепископ Дургамский, раскаяние может быть притворным, как и безумие, а прилюдное наказание одного грешника — урок другим. Что, ежели я приказал бы вам высечь жену, дабы показать миру, что неверность терпеть негоже?

Галеран молча смотрел на короля, у которого было так много возлюбленных, в том числе — замужних, и многие из них прижили с ним незаконных детей… Насколько он знал, ни одна из этих женщин не понесла наказания за свой грех.

— Если такова будет ваша воля, сир, — угрюмо отвечал он, — мне придется повиноваться.

Поймет ли Генрих скрытый смысл его слов? Поймет ли, что из-за такого приказа лишится верного слуги? Передал ли ему вчера Фицроджер завуалированное послание?

Не поведя и бровью, Генрих обратился к Лоуику.

— Сэр Раймонд, со своей стороны вы могли бы требовать, чтобы леди Джеанна была наказана за то, что совратила вас и тем подвергла опасности вашу бессмертную душу. Вы воспользовались бы подобным правом?

Лоуик покраснел.

— Нет, сир! Я вовсе не хочу, чтобы Джеанна пострадала. Покидая Хейвуд, я умолял ее следовать за мною именно потому, что хотел уберечь от какого бы то ни было наказания. Единственным моим желанием было защитить ее и мою дочь.

А ведь, похоже, так оно и есть, удивленно подумал Галеран. Не надо только забывать пламенного желания Лоуика завладеть Хейвудом.

Наконец король обратил внимание на Фламбара.

— Милорд архиепископ, что вы на это скажете?

У того забегали глаза, но он быстро овладел собою.

— Ваше величество, я вынес решение по этому делу, но леди Джеанна умышленно уклонилась от его исполнения.

— И потому вы сочли, что она заслуживает бичевания?

Глаза Фламбара снова беспокойно забегали по комнате, будто ища что-то. Галеран взглянул на Фицроджера, гадая, какие вести вызвали эту новую череду вопросов.

— Итак, милорд архиепископ? — повторил король.

— Да, сир. Помимо совершенного прелюбодеяния, дама эта выказала греховную непокорность. Ее снедает гордыня. Надобно было физическое наказание, чтобы показать ей гибельность ее поведения и спасти ее душу. Если бы можно было заставить ее подчиниться…

Генрих улыбнулся.

— Но ведь она поддалась исправлению и притом добровольно. Не так ли?

— Добровольно? — Неуверенную скороговорку Фламбара заглушил возглас Галерана. — Какому исправлению?

Отец схватил Галерана за руку, Рауль стиснул его плечо и вдвоем они с трудом усадили его на место.

— Лорд Фицроджер имеет нечто сообщить нам, — объявил король.

Королевский телохранитель выступил вперед.

— По приказу его величества леди Джеанна, а с нею ее кузина, ее дочь и няня были водворены в обитель Святой Хильды здесь, в городе. Поскольку дама и ее ребенок были причиной раздора, его величество счел, что за монастырскими стенами они будут в большей безопасности. На случая, если бы у дамы возникли неправедные намерения, например, бежать с любовником до суда, было приказано до конца слушания держать их всех в отдельных запертых кельях. Так повeлел король.

Галеран огляделся, недоумевая, что таится за этими словами. Да, Джеанна действительно была заперта одна, когда он виделся с нею в монастыре.

Лоуик, казалось, был сбит с толку.

Фламбар истекал потом.

— В обители Святой Хильды очень строгая мать-настоятельница, — продолжал Фицроджер, — и она твердо верит в пользу телесных наказаний для изгнания греха. Когда она выслушала подробный рассказ о прегрешениях леди Джеанны и узнала, что та отказалась подчиниться велению архиепископа, ей не понадобилось долго собираться с духом, чтобы взяться за розгу.

— Боже правый, — прошептал Галеран, которого по-прежнему удерживали на скамье руки отца и Рауля.

— Крепись, сынок, — пробормотал лорд Вильям, — крепись.

— Даму подвергали бичеваниям? — осведомился король.

— Дама получала десять ударов розгой в каждый час молитвы с тех пор, как ее привезли в монастырь. Я помешал ей получить все сполна, прекратив бичевания сегодня в час утрени.

Теперь Галерана никто уже не мог удержать. Он вскочил на ноги.

— Кто приказал?

— Разумеется, архиепископ Фламбар.

Прежде чем кто-либо успел остановить его, Галеран вцепился в роскошное одеяние архиепископа.

— В таком случае, думаю, мне надобно биться с архиепископом.

— Уймитесь, лорд Галеран!

На кулак Галерана, все еще сжимавший шелковую ризу Фламбара, легла ладонь короля, который встал с трона.

— Все же право решающего голоса имею я, — мягко, но властно промолвил он, с отменной силой сжимая руку Галерана. В его голосе звучала такая явная холодная угроза, что Галеран поневоле разжал кулак.

Но угроза была направлена не против него, а против архиепископа.

— Мне править, — столь же мягко продолжал Генрих, — мне и судить. По какому праву, милорд архиепископ, дополнили вы мой приказ?

Фламбар побледнел как смерть; пот ручьями бежал по его лицу, да и неудивительно: перед ним стоял тот, кто голыми руками сбросил человека, осмелившегося ему возражать с руанской крепостной стены.

— Я не дополнял ваших приказов, сир. Но у меня, как у иерарха Церкви, есть свое право налагать наказание за грех.

— В таком случае, какое наказание, по-вашему, следует за подделку документа о помолвке?

Фламбар пошатнулся, попятился, наткнулся на край скамьи и едва удержался на ногах.

— Если это подлог, сир, я не имею к нему отношения!

— Вот как? Думаю, тщательное дознание на севере откроет нам истину. — И король неожиданно обратился к Лоуику. — Ну, сэр Раймонд? Говорите правду! Были вы помолвлены с леди Джеанной?

Раймонд, тоже белый как плат, пал на колени под напором королевского гнева.

— Нет, сир! Старый Фальк лишь говорил об этом, но братья Джеанны умерли прежде, чем все устроилось.

— Но вы любили эту даму и считали ее своей по праву? — уже спокойнее промолвил Генрих. — Вы думали, быть может, что помолвлены с нею духовно?..

Он явно предлагал Лоуику выход; стоило только догадаться.

Лоуик догадался.

— Да, сир, — склонив голову, признал он. — И когда леди Джеанна понесла от меня, я желал лишь уберечь ее от грозящих ей бед. Я смиренно молю вас о милосердии.

Генрих смилостивился настолько, что сам поднял Лоуика с колен и улыбнулся, хотя щеки его еще пламенели от гнева.

— А архиепископ Фламбар предложил вам сделать вид, что помолвка все-таки состоялась, не так ли?

— Да, сир.

— И документ изготовил он?

— Да, сир.

Получив необходимое ему подтверждение, Генрих обратил испытующий взор на Фламбара.

— Так какую же цель преследовал архиепископ? Можем ли мы верить, что он был столь тронут вашим горем и опасностями, грозящими вашей возлюбленной и ее ребенку, что счел нужным рисковать своим саном и самой жизнью, чтобы помочь вам?

Опять воцарилось молчание, ибо наступал решающий миг. На лице Фламбара отобразился ужас.

— Ну же, сэр Раймонд, — почти ласково промолвил король, не сводя глаз с Фламбара. — Поведайте нам, как объяснил архиепископ свое желание помочь вам завладеть замком Хейвуд.

Лоуик озирался вокруг, и Галерану было искренне жаль его. Сейчас он ходил по лезвию ножа и сам знал это.

— Сир, архиепископа возмущала мощь Вильяма Брома и его семьи. Он полагал, что мог бы получить больше власти над севером, если б имел сторонника в Хейвуде.

— Отчего же он так пекся об одном маленьком замке, когда владения Церкви простираются от побережья до побережья?

— Сэр Вильям не жаловал его, сир.

— Но разве архиепископ с самого начала проявил столь живой интерес к вашему делу? Каково было его поведение, когда вы впервые пришли к нему после возвращения лорда Галерана?

Лоуик помрачнел.

— Он выслушал мою мольбу о помощи, сир, но…

— Но ничем не помог. Когда же он переменился?

На лбу у Лоуика выступили крупные капли пота, ручеек пота уже струился по виску, но отвечал он твердо.

— Когда пришла весть о гибели вашего брата, сир.

— Вот как, — отойдя на несколько шагов, промолвил король. — Лишившись главного своего защитника, он захотел полной власти над Нортумбрией. Да, это было бы грозным оружием. Вот только против кого оно было бы направлено?

Фламбар несколько овладел собою и уже готов был сражаться за свою жизнь.

— Сир, я лишь пекся о том, чтобы на севере Англии должным образом соблюдался порядок. Для того ваш брат и направил меня туда.

— Для того ли? Но отчего тогда ваш интерес к делу сэра Раймонда так возрос после безвременной кончины моего брата?

— Сир, мне нужно было время, дабы обдумать как следует его дело. Как вы изволили убедиться нынче, случай не из простых.

— Полагаю, подделка документа как раз и была способом упростить его. Как и, — невозмутимо продолжал король, — покушение на жизнь лорда Галерана?

Фламбар облизал пересохшие губы.

— Покушение?..

— Нынче утром лорд Фицроджер взял под стражу вашего слугу, милорд архиепископ. Он уже сообщил нам много нового. Самострел — дьявольское оружие. Даже папа согласился, что его допустимо применять только против неверных.

Генрих повернулся и со зловеще-довольным видом в мертвой тишине сел на трон.

Лоуик рванулся к архиепископу.

— Вы? Так за этим нападением стояли вы?

— Ранульф Фламбар, — промолвил Генрих, жестом останавливая Лоуика, — объявляю вам, что вы подозреваетесь в покушении на убийство, в подлоге и в значительном превышении вашей клерикальной власти.

— При всем уважении к вам, сир, — возразил Фламбар, перебегая взглядом с короля на архиепископа Лондонского, — у вас нет власти над иерархом Церкви.

— Ax, нет? Милорд архиепископ Лондонский, возможно, вы хотели бы, чтобы я поместил этого сомнительного слугу Церкви в надежное место, покуда будет произведено полное дознание по его делу?

Фламбар, как известно, не пользовался особой любовью. Архиепископ едва приметно улыбнулся.

— Сир, Церковь будет благодарна вам за содействие.

— В таком случае, я повелеваю заточить его в Тауэр на срок, необходимый для выяснения истины. — И, прежде чем, Фламбар успел возразить, король продолжал: — Мне кажется, что архиепископа Дургамского мучит своенравие и снедает гордыня. Вероятно, он нуждается в наказании, дабы узреть гибельность своего поведения и спасти душу от вечных мук.

— Хлеб и вода творят в подобных случаях чудеса, сир, — заметил архиепископ Лондонский.

— Верно, верно, — кивнул король. — Кроме того, совсем недавно архиепископ сам рекомендовал телесное наказание для сломления греховной гордыни…

— Ах, да. — Глаза престарелого архиепископа Лондонского засветились почти добродушным весельем. — Десять ударов в каждый час молитвы, не так ли, сир?

— Как мудро. Как справедливо. — Генрих кивнул Фицроджеру. — Проследите за этим, друг мой.

— Охотно, сир. — И Фицроджер направился к дверям вслед за упирающимся Фламбаром.

— Вы еще пожалеете! — вопил тот, в то время как стражники под руки вели его к выходу. — Я вам еще понадоблюсь, как вашему покойному брату!

Генрих лишь улыбнулся.

— Ступайте добром, Фламбар, не то я прикажу удвоить число ударов.

Покуда архиепископа и его присных выдворяли из палаты суда, Галеран гадал, неужели вся сцена суда, исключая неожиданности, была заранее задумана. Вероятно, Генрих понимал, что Фламбар может быть ему полезен, но лишь как униженный, сломленный раб, а не как человек, обладающий достаточной властью, чтобы угрожать королю. Сегодня Генриху представился удобный случай сломить Фламбара.

Воистину, Генрих Боклерк интересный человек, но Галеран предпочел бы провести жизнь подальше от его орлиного взгляда.

Мольбы и угрозы архиепископа затихли за закрытой дверью, и король обратил внимание на тех, кто остался: на Галерана, Рауля, лорда Вильяма и Лоуика. Монах-писец Варвик и архиепископ Лондонский отныне были только наблюдателями

— Сир, — сказал Галеран, — я должен идти к жене…

— Еще минуту, милорд. Уверяю вас, она в безопасности и отдыхает под самой надежной из защит.

С этими словами король повернулся к Лоуику.

— Итак, сэр Раймонд…

Но, к удивлению Галерана, не Лоуик, а Рауль шагнул к трону и опустился на колено перед королем.

— Ваше величество, дозвольте мне сказать.

— Сэр? Я не предполагал, что и вы принимали участие в этом деле.

Рауль усмехнулся в ответ.

— Я желал бы остаться в стороне, сир, но леди Джеанна просила меня говорить здесь от ее имени.

— Леди Джеанна, разрешите вам заметить, — в словах короля ясно слышалось предостережение, — находится вне всякой опасности. Большая часть вины с нее уже снята, и если она заслужила наказание, то уже получила его.

— Но ее беспокоит судьба Раймонда Лоуика, сир.

Наступило гробовое, изумленное молчание, которое нарушил лишь Галеран, с шумом выдохнув воздух. Так вот где… вот где ждало его предательство?

— Леди Джеанна не испытывает глубоких чувств к сэру Раймонду, — продолжал Рауль, будто не замечая, какое оцепенение вызвали его слова. — Но она считает себя виновной в его злоключениях, ибо именно ее действия в минуту помешательства заставили его согрешить. Она молит о милосердии к нему и просит, чтобы душа ее мужа не была отягощена смертью Лоуика.

— Ах, так она и о муже немного тревожится? — едко осведомился Генрих.

— Ее тревога о муже поистине велика, сир, — хладнокровно отвечал Рауль. — Если она полагает, что сэра Раймонда не в чем винить, то подумайте, как должна она относиться к безвинно оскорбленному мужу. Единственное ее желание — сделать для него все возможное и не вынуждать его увечить других, что, как ей известно, ему не по душе.

— Включая необходимость высечь ее, — промолвил Генрих. — Удивительная женщина, хотя я, пожалуй, в какой-то мере разделяю чувства Фламбара относительно нее. Не пристало женщине поступать так, как поступила она, и вмешиваться в дела мужчин.

Поняв наконец, что происходило с Джеанной в монастыре, Галеран принялся перебирать в уме слова, которые скажет ей при встрече. Но вначале нужно исправить положение. Он преклонил колени рядом с Раулем.

— Сир, если жена моя своими поступками невольно оскорбила вас, я прошу за нее прощения. Полагаю, что лишь глубокoe раскаяние заставило ее вести себя подобным образом.

— А обычно она — смирная, хорошо воспитанная женщинa, не так ли?

Судя по тону Генриха, он в этом сильно сомневался, и Галеран решил, что отвечать не стоит, можно просто пожать плечами.

Генрих рассмеялся.

— Да, подчас женщины подобны шипам, терзающим плоть мужчин, особенно острые умом, как ваша супруга. Но они сторицей воздают нам за каждый укол. Встаньте, друзья мои, вы сделали свое дело. Итак, — внезапно обратился он к Галерану, — присоединяетесь ли вы к просьбе вашей жены о милосердии?

Галеран взглянул на Лоуика, немного жалея, что поединок так и не состоится.

— Сир, я простил жену и не думаю, чтобы вина сэра Раймонда в прелюбодеянии была больше, чем ее вина. За иные его грехи, однако, я смиренно просил бы вас последоватьсовету архиепископа Лондонского и отправить сэра Раймонда сражаться за божье дело. Его недюжинные военные дарования надобно поставить на службу Христову.

«И тогда, милостью божией, я никогда больше не встречусь с ним», — подумал он про себя.

— Что скажете, сэр Раймонд? — обратился король к Лоуику.

Тот выглядел скорее встревоженным, нежели умиротворенным.

— Сир, я с благодарностью принял бы столь милостивый приговор, когда лорд Галеран дал бы мне слово, что не станет впредь наказывать леди Джеанну и не причинит никакого зла моей дочери.

По сжавшимся в ниточку губам короля Галеран увидел, что тот теряет терпение, и решил вмешаться.

— Раймонд, как могу я причинить зло невинному дитяти или Джеанне, которую так люблю?

Лоуик недоверчиво нахмурился, и Галеран понял, что его на самом деле снедает тревога за Джеанну. Он действительно пекся о безопасности Джеанны и Донаты.

— Любому человеку нелегко принять неверную жену, да еще с чужим ребенком. Ты ударил ее, мне рассказывали.

Галеран часто гадал, каким злом отзовется тот удар, и оправдания не имели никакого значения. Теперь он знал это. Быть может, все мытарства, какие им пришлось пережить, были вызваны этим ударом, раздувшим страхи Лоуика.

— Раймонд, тогда я поднял на нее руку первый и единственный раз с тех пор, как мы оба были детьми, и никогда впредь не сделаю этого. Клянусь бессмертием моей души.

Красивое лицо Лоуика исказилось от мучительного раздумья.

— А Доната?

— Она уже мне как родная дочь.

Помедлив немного, Лоуик кивнул, хотя складка между его бровей еще не разгладилась.

— Тогда я от всей души прошу у тебя прощения за то зло, которое пытался причинить тебе, Галеран. — И он снова преклонил колени пред королем. — Сир, теперь я вижу, как далеко завели меня на путь порока моя беззаконная любовь и ественные чувства к моему ребенку. И моя постыдная жажда чужой земли, — решительно добавил он. — Если вашe благословение все еще со мною, сир, я с радостью пойду сражаться за дело Христово.

— Да будет так, — нетерпеливо сказал Генрих и махнулрукою, веля Лоуику выйти.

Затем вернулся на трон, снял корону и бережно положил ее на низкий столик подле себя.

— Этот малый — из тех благородных дурней, что сеют вокрут себя разрушение и смуту безо всяких дурных намерений. Теперь вы довольны, лорд Галеран?

— Совершенно, сир, если моей жене и ее ребенку ничто не угрожает и мы можем воротиться домой.

Генрих повел бровью.

— В вашем голосе, милорд, мне слышится нечто большее. Вероятно, после всего, что вам довелось здесь узнать, вы все же хотели бы побить жену. Пожалуй, порки ей все-таки не миновать.

— Вы полагаете, сир? — Но король был прав: чувство облегчения мало-помалу вытеснялось острым раздражением. — Рауль де Журэ оказался вовлеченным в это дело лишь потому, что кузина моей жены, сбежав из монастыря, попросила его о помощи. Но жена не велела ей говорить ни слова о наказании, которому подвергалась по приказу Фламбара, ибо знала, что я непременно прекращу его. Судите сами: коли я сам не хочу бить жену, то равно и не желаю, чтобы ее били другие.

Генрих щелкнул пальцами, и к нему подбежал паж с кубком вина.

— Я узнал об этом от лорда Фицроджера. Как вы легко можете догадаться, жена ваша сносила побои, избавляя вас от обязанности наказывать ее самому. Ведь я обязательно присудил бы вас к этому, несмотря на ваш свирепый взгляд. Порядок должно соблюдать. Но теперь мы можем объявить во всеуслышание, что она подверглась заслуженному наказанию, и нужды нет уточнять, при каких обстоятельствах.

На это Галеран не нашелся, что ответить.

— Как видно, — продолжал Генрих, — леди Джеанна безропотно приняла наказание еще и потому, что понимала, насколько Фламбар превышает данную ему Церковью власть. На редкость умная и решительная женщина.

— Да, сир.

— Которой вы сейчас с удовольствием свернули бы шею. Что ж, дело ваше. — Неожиданно король обратился к лорду Вильяму: — Милорд, сегодня я послужил вашей семье. Надеюсь, вы послужите моей.

У лорда Вильяма были все основания подозревать, что главную службу король сослужил самому себе, найдя способ бросить Фламбара в темницу с благословения Церкви и обязав Вильяма Брома помощью в деле его сына; но он лишь отвесил глубокий поклон.

— Сеньор мой, я дал клятву вам.

Разумеется, от Генриха не укрылась его сдержанность, но все же теперь Вильям Бром, человек влиятельный и умный, был у него в руках.

— Отныне вы и ваши близкие можете рассчитывать на мое благоволение. И вам нет нужды опасаться Фламбара или другого архиепископа Дургамского. Я намерен раз и навсегда лишить прежней власти эту епархию.

Генрих взглянул на Галерана, пригубил вино и вдруг рассмеялся, показывая отличные белые зубы.

— Для того ли, чтобы поцеловать, для того ли, чтобы задушить, но вам не терпится скорее увидеть жену, не так ли? Ступайте, милорд. Паж отведет вас к ней. Но только прошу вас, не убивайте ее прямо здесь. И служите мне на севере верой и правдой.

## 21

Так она здесь? Галеран рассчитывал по пути до монастыря или до дома Хьюго привести в порядок смятенные чувства и приготовиться по-доброму встретить Джеанну, но, как оказалось, ему всего и надо было пройти вслед за пажом через три комнаты, а в четвертой он уже увидел жену.

Она крепко спала, лежа на боку, спиною к нему, в какой-то неловкой позе; туника была разрезана сзади и не закрывала спину, так легче было мазать ее зеленоватым бальзамом. Галерану оставалось лишь надеяться, что мазь смягчала боль, но скрыть опухшие, багровочерные рубцы от розги, сеткой покрывавшие истерзанную кожу, не могло бы и самое целебное снадобье.

Гнев Галерана улетучился, осталась лишь ярость на тех, кто сделал с нею такое. Жаль, он не может сам отхлестать Фламбара.

Но вот гнев вернулся, споря со свирепой гордостью. Какая же она смелая, его жена! Да, конечно, первое бичевание она, наверное, вынесла легко, и второе тоже, но затем, когда становилось с каждым разом все больнее, продолжала терпеть, прекрасно зная — ведь это она послала Алину в побег, — что может одним словом положить конец мукам. И все это ради него.

Обстановка маленькой, тесной комнатки была совсем простая; вероятно, здесь дворецкий короля мог поспать немного, не уходя из Вестминстера. Кроме узкой кровати под балдахином да столика с умывальным тазом и кувшином, в комнате ничего не было.

Галеран прислонился к стене и замер, пытаясь разобраться в своих чувствах.

Ей следовало бы довериться ему; он привез бы их домой целыми и невредимыми.

Но, увы, такова уж Джеанна, — всегда, как раньше, так и теперь. Если ему нужна смирная, послушная жена, которая никогда не пытается принять участие в общих, пусть даже трудных делах, значит, судьба сыграла с ним злую шутку.

Но нет, никаких злых шуток судьба с ним не играла. Галеран не мыслил себе другой жены. Да и разве нашлась бы другая, столь же прекрасная, столь же отважная, решительная, благородная…

Он чувствовал, как желание завладевает им, но им с Джеанной предстояло еще долгое воздержание, покуда она не поправится. Что ж, подчас и воздержание бывает полезным.

Тихо и осторожно, чтобы не разбудить жену, Галеран отворил вторую дверь, увидел Алину, Уинифрид и ребенка и успел приложить к губам палец прежде, чем Алина вскрикнула от изумления.

Когда он закрыл за собою дверь, она спросила:

— Добрые ли вести ты принес нам?

— Да. Джеанна вне опасности, ребенок остается с нами, а Фламбар — в Тауэре.

— Слава Создателю! Но что с Лоуиком?

— Клянусь вратами рая, не могу понять! — вспылил Галеран. — Почему все так озабочены судьбой этого несчастного! Вот что значит родиться красивым!

— Красивым? — фыркнула Алина. — Он красив, как племенной бык моего отца! Просто в душе он — честный дурень. Таких нужно защищать.

Галеран весело расхохотался, так, что заболели скулы. Он повалился на скамью, слабея от смеха.

— Бедняга Раймонд! Бык, надо же! — Но тут же стал серьезным. — А что же тогда Рауль? Его ты тоже будешь защищать?

Алина залилась румянцем по самые уши.

— Он не так глуп и может защитить себя сам. Как и ты.

— Но Джеанна считала, что должна защитить меня от боя с Раймондом?

Девушка подбоченилась.

— И что же, ты сердишься на нее за это? Она любит тебя и потому хочет защитить. Что еще ей остается? Что остается нам всем в таких делах? Мы хотим уберечь от бед тех, кого любим, и это столь же обычно, как дышать.

Он улыбнулся ее горячности.

— Неужто? Отчего же никто никогда не говорил мужчинам, что такая защита — палка о двух концах?

— Потому, быть может, что мужчины никогда не слушают.

— Может быть, ты и права. Так что же, Алина, хочешь ли ты защищать Рауля?

Она смотрела на него как зачарованная.

— Не знаю…

— Быть может, — сказал он, — ты просто не слушаешь себя.

На кровати ближе к стене было расстелено одеяльце, на котором спала Доната. Неужели и она, когда вырастет, станет такой же, как ее мать и тетка, свирепой, как волчица, защищающая своих детенышей?

Или своего самца.

— Когда ее кормили? — спросил Галеран.

— Перед тем, как нас забрали из монастыря. Она скоро проснется.

Галеран уверенно взял Донату на руки, крепко прижал к груди. Ее пеленки опять были мокрыми, но это его совершеннo не беспокоило. Он держал девочку на согнутой руке, дотрагивался жестким пальцем до шелковистой кожи, тонкой, как лепесток цветка, внутренне содрогаясь от страха, что поцарапает ее.

— Ты мне как родная, маленькая моя, — тихо пробормотал он. — Я дал клятву.

Девочка зевнула, проснулась, открыла большие синие глаза и пристально посмотрела на Галерана. Но губки ее немедленно задвигались в поисках груди.

— Есть, есть, и только есть, да? — усмехнулся он. — Ты отлично знаешь, чего тебе надо. Что ж, хорошо. Пусть тетя Алина переоденет тебя, и я отнесу к маме.

Тогда у меня появится повод разбудить ее.

Мне нужно, чтобы она проснулась.

Мне нужна она.

Доната безропотно позволила распеленать, обтереть и переодеть себя, только не сводила глаз с Галерана, будто понимала, что отныне он — главный в ее мире человек.

Узнает ли она когда-нибудь, какую кутерьму вызвало ее появление на свет?

Он постарается, чтобы она никогда об этом не узнала.

Галеран взял девочку на руки и понес к Джеанне. Осторожно присев на краешек кровати, он потряс Джеанну за плечо.

— Просыпайся, соня.

Она медленно, неохотно потянулась; затем боль и явь дали о себе знать, и она охнула. Застыв в неловкой, скованной позе, она смотрела на Галерана и моргала.

— Галеран? Где?.. Что?.. Ах, Доната…

— Да, ей пора есть.

Он положил ребенка на кровать и помог Джеанне сесть. Видимо, любое движение причиняло ей боль, но она ничем не выказывала, как ей трудно, лишь шумно вздохнула.

Доната почувствовала, что о ней забыли, и захныкала.

— Потерпи, маленькая. — Галеран дал девочке палец, за который та немедленно уцепилась, и спросил:

— Ты справишься?

— Ничего, не беспокойся. Только дай мне ее.

Он взял ребенка и осторожно положил на колени Джеанне. Она тревожно, почти со страхом смотрела на него. Он знал, сколько всего ей хочется спросить, но Доната не могла ждать и уже начинала сердито кричать, прихватывая губками рубаху на груди Джеанны.

Успокаивая ее, Джеанна подняла тунику, и несколько минут в комнате раздавалось только довольное чмоканье. Джеанна в упор взглянула на мужа, что было уже больше похоже на нее.

— Так что же, все хорошо?

— Почему ты так решила?

— Ты какой-то… отдохнувший. Или счастливый?

Дразнить ее дальше было нечестно. Галеран позволил себе улыбнуться.

— Все хорошо. Ты права, я чувствую себя отдохнувшим и почти счастливым.

Джеанна прикрыла глаза.

— Слава богу.

Но затем спросила:

— А Раймонд?

Галеран рассмеялся.

— Честный бык? Здоров и свеж и отправляется рубить неверных.

— Бык? — недоуменно протянула она, но потом тоже улыбнулась. — Умно придумано. Ему понравится.

— Он доволен жизнью: теперь он убедился, что я не размажу тебя по стене, когда буду не в духе, и не отдам Донату на воспитание на кухню.

Джеанна опустила глаза и поудобнее переложила ребенка, но Галеран понимал, что таким образом она просто выгадывает время, чтобы подумать. Но вот она посмотрела на него.

— Так что ты хочешь у меня спросить?

— Ничего.

— Нет, что-то есть.

Теперь не время для таких расспросов, да и вообще стоило ли затевать этот разговор? Не проще ли вернуться домой и сделать вид, что ничего не было…

Ничего — кроме ребенка, которому он не отец, и другого, родного, похороненного под розовым кустом в Хейвуде.

Но прошлого не воротишь, и можно лишь заботиться о нынешнем дне.

Впрочем, один вопрос он мог ей задать спокойно.

— Ты и меня считаешь честным дурнем, которого нужно защищать?

Она сразу поняла.

— Ах, Галеран, в этих делах мужчины почти ничем не отличаются от женщин. Ты бы мог спокойно стоять и смотреть, как я иду в трясину, и не пытаться помешать мне?

— Нет. Но я всегда давал тебе идти твоим путем и верил, что ты знаешь, куда ступить. И ты могла бы ответить мне тем же.

— А я оступилась и попала в трясину! Что еще хуже, потянула за собою тебя и Раймонда. Значит, я и должна была вытащить всех на твердую землю.

— Но не так!

От его громкого голоса Доната вздрогнула и выпустила грудь. Молоко все лилось, и Джеанна не сразу опомнилась, подставив под струйку подол рубахи и снова приложив дочь к груди.

— Я знал, что делаю, — продолжал Галеран уже спокойнее. — Я не позволил бы им избивать тебя, пошли ты мне хоть слово.

— Галеран, но я согрешила не только прелюбодеянием, я отвергла бога! Меня надобно было наказать.

— Так тому и быть, — угрюмо ответил он. — Отошлем тебя обратно, чтобы ты получила все сполна.

— Нет, благодарю.

Она не замечала его гнева и улыбалась. В ее глазах Галеран прочел неожиданную для себя правду.

— Ты успокоилась.

— Да. Архиепископ Фламбар не хотел мне добра, но вышло так. Одиночество, покой и молитвы очистили меня даже от тоски по Галлоту и от злобы на мир, не оставлявшей меня с тех пор, как его не стало. Я лучше узнала себя, и в этом мне тоже помогло наказание. Я поняла, что не властна над моим слабым телом, боящимся боли, но властна зато над рассудком. Я стала сильнее и чище. Теперь я примирилась с собою и с богом и готова начать все заново, без ран и теней минувшего. А ты?

— Был бы счастлив, если так.

Галеран придвинулся ближе к жене, досадуя, что не может прижать ее к себе с такой силой, как хотелось бы после долгой разлуки. Перед ним была новая Джеанна — не упрямая девочка, не истерзанная сомнениями мать, не иссеченная розгами грешница.

Тяжелое испытание выявило лучшее, что было в них, и теперь женщина, которую Галеран любил, сделалась ему стократ дороже.

Джеанна приложила дочь ко второй, полной молока груди. Галеран не мог обнять ее, но, сидя рядом, рассказывал ей о том, как судил себя сам, что узнал о себе. Об Иерусалиме. О жестокой резне, о струящимся по улицам рекам крови. О своей попытке спасти от гибели детей, хотя сознавал, что идет на верную смерть.

— Рауль останавливал меня, но я оттолкнул его, хоть и понимал, что могу осиротить вас с Галлотом. Я был не прав, но и теперь думаю, что в другой раз поступил бы так же. Чтобы спасти меня от смерти, Раулю пришлось ударить меня по голове, и я лишился чувств, а когда пришел в себя, долго еще не мог опомниться от того удара. Ум мой блуждал, и, верно, в этих блужданиях я лучше узнал себя. Они дали мне время понять, каково мое место в божьем мире и для чего Он создал меня.

Он улыбнулся Джеанне.

— Какое-то время Рауль боялся даже, не сошел ли я с ума, а я просто привыкал к тому новому, что появилось вокруг меня.

— Я тоже удивлялась тебе. Ты всегда был добрым и сильным, но теперь в тебе появилась какая-то глубина. Она испугала меня, ведь я и помыслить не смела, что такой святой человек все-таки любит меня; я боялась, что твоя сила обернется против меня. Теперь я понимаю: чем сильнее, тем лучше. Тем крепче мы будем любить друг друга.

Она протянула ему руку, и ее бледные, нежные пальцы переплелись со смуглыми, мозолистыми пальцами Галерана.

— Господи, спасибо Тебе, — промолвил он.


Алина смотрела вслед Галерану, уносящему Донату к Джеанне, и понимала, что все кончено. Приключение закончилось.

Значит, закончилось и другое. К примеру, осада ее крепости.

Покружив в лабиринте проходных комнат, она нашла Рауля. Он болтал с Фицроджером и еще какими-то людьми, которые посмотрели на нее с недоумением — с какой стати женщина вмешивается в разговор мужчин? Рауль, однако, перемолвился еще парой слов с Фицроджером и тут же подошел к ней.

— Что случилось? — спросила Алина.

Рауль оглянулся и потянул ее за собой за занавеску. Алина думала, за занавеской тоже комната, но там оказался лишь тесный закуток с маленьким окошком, под которым шумели разноголосые толпы зевак, разносчиков и бродячих жонглеров. Очевидно, король решил посвятить еще один день встречам с подданными.

— Наверно, мне не следовало отрывать тебя от дел, — сказала она.

— Ну почему же? Галеран тебе сейчас и слова не скажет, он по уши занят Джеанной. — И Рауль подробно рассказал Алине, что происходило в палате короля в час утрени. Алина согласно кивала, но почему-то большая часть ее своенравного ума была занята не объяснениями Рауля, а его высоким ростом, статью, золотистой кожей и совершенно особенными улыбками.

Видимо, и он это заметил, ибо, окончив рассказ, сказал:

— Но ты ведь не за этим приходила?

Алина силилась обуздать воспаленное воображение.

— Ты думаешь?

— Я надеюсь. — И он шагнул к ней, а она отступила.

В крохотной каморке хватило двух шагов, чтобы упереться в стену и отрезать себе путь к дальнейшему отступлению.

— Думаю, ты так же отчаянно хотела увидеть меня, как и я — тебя. — И он обнял ее за шею. — Так же отчаянно хотела коснуться. — Склонился к ней, опершись свободной рукой о стену. — И поцеловать.

Алина не сказала «да». И «нет» тоже не сказала…

Поцелуй его был сладок — именно таким он был и в ее мечтах, но губы не просто касались губ. Пусть он не прижимался к ней так же, как тогда, в Уолтхэме, но сейчас Алине казалось, будто душа его сливается с ее душой, обволакивает ее, обтекает, будя в ней желание столь сильное, что она обвила его обеими руками и воодушевленно ответила поцелуем на поцелуй.

Покрывая ее губы легчайшими лобзаниями, он медленно высвободился из объятий.

— Только недавно, — посетовала Алина, — я вообще ни с кем не целовалась. А теперь, наверно, не смогу без этого жить!

Рауль нежно разгладил ее брови.

— Не хмурься. Обещаю, в этом ты не будешь знать недостатка.

— Только если останусь с тобою.

— Да, думаю, это непременное условие.

— Но ты ведь не хочешь жить в Нортумбрии…

Алине совсем не хотелось говорить об этом, но именно здесь была загвоздка, и даже поцелуи не могли ничего поделать. Даже поцелуи Рауля де Журэ.

Он перестал дразниться и посерьезнел.

— Алина, место жены — в доме мужа.

— Но твой дом так далеко!

Он посмотрел на нее, потом улыбнулся — чуть-чуть, но и этого оказалось достаточно, чтобы Алина возрадовалась, что позади нее стена, на которую можно опереться.

— Все это свалилось на тебя так внезапно, — сказал он. — Месяца не прошло, как мы с тобою встретились. Быть может, ты даже еще не до конца поняла, хочешь ли вернуться к мирной монашеской жизни.

В его голосе прозвучал вопрос, и надо было ответить.

— Да, я еще не вполне уверена.

Но она солгала, ибо знала, что теперь уже никогда не сможет спокойно вернуться к целомудренной и мирной жизни в обители.

— Ну, так отправляйся домой с Галераном и подумай об этом хорошенько. А я приеду за твоим решением на будущее лето.

— Через год! Ах, негодник! Сначала приучаешь меня к поцелуям, а потом велишь ждать целый год?!

Рауль изумленно воззрился на нее.

— Но как же?..

Но тут же в его глазах зажегся озорной огонек. Он понял, понял все слишком даже хорошо. Как всегда. Видимо, это его свойство разражало Алину больше всего.

Она сделала шаг в сторону от стены и от него.

— По-моему, ты просто ищешь повода поскорее уплыть восвояси и забыть обо мне. Ты любишь странствовать и не любишь сидеть дома. Ты оказываешься в постели с любой податливой бабенкой, которая тебе попадется. В любом городе вмиг найдешь злачные места. Конечно, у тебя жены по всему миру…

Проявив военную сноровку, он схватил ее за плечи, зажал рот ладонью.

— Алина, нет нужды выводить меня из терпения глупыми речами. Просто вели, и я уйду сам.

И убрал ладонь с ее губ.

— Не знаю! — всхлипнула Алина и разрыдалась, уткнувшись ему в грудь.

Сесть в закутке было не на что. Рауль опустился на пол, усадил Алину к себе на колени и принялся ждать, пока она наплачется всласть.

— Сама не знаю, что со мною творится, — обиженно вздыхала Алина, втайне блаженствуя в его мощных объятиях.

Он прижал ее к себе, успокаивая, баюкая, как малого ребенка.

— Любовь моя, верно, я сошел с ума, понуждая тебя к ответу так скоро. Отложи на время раздумья, дай уняться первому пылу.

Она отважилась взглянуть ему в глаза.

— А ты — ты тоже пылаешь?

Он шевельнул бедрами, и она ясно ощутила его пыл.

— Похоть, только похоть, — пробормотала она, чувствуя, как горят щеки. — Рауль, ты и впрямь хочешь взять меня в жены?

— Да.

— Почему? — И она открыто посмотрела на него, ожидая ответа.

— Потому, — просто сказал он, — что никогда прежде не встречал женщины, к которой меня влекло так сильно. Признаюсь, мне многие нравились, пару раз я даже думал, что влюбился, но такого со мною никогда еще не бывало. Впервые я чувствую, что потеряю часть себя, если покину тебя.

Алина все смотрела на него, выискивая, в чем бы усомниться. Стать необходимой для другого — тяжелое бремя. Конечно, и он ей столь же необходим. Если б он уплыл и не взял ее с собою, до конца своих дней она осталась бы живою лишь наполовину.

Он нежно провел пальцами по ее щеке.

— Маленькая моя, я могу подождать, пока ты не разберешься в себе.

— Я и так все про себя знаю, — неразборчиво пробормотала Алина. — Я очень несчастна! И я жажду тебя, — добавила она чуть тише. Как раз перед нею была его чудесная, сильная рука, и она погладила эту руку, наслаждаясь ее теплом и мощью. — Я томлюсь по тебе. — И она робко шевельнулась, чтобы прильнуть к нему еще ближе.

Усмехнувшись, Рауль положил руки ей на бедра.

— Многообещающее начало.

— Ха! — Алина заставила себя оторваться от его рук и посмотреть ему в глаза. — Половина всех знакомых тебе женщин сохнут по тебе, Рауль де Журэ, а ведь они тебя не любят.

— Только половина?

Она оттолкнула его и вскочила на ноги. Он же продолжал сидеть, развалясь, небрежно отряхивая пыль с одежды.

Это дало Алине редкую возможность посмотреть на него сверху вниз, но легче ей, увы, не стало и ни в коей мере не остудило ее томления. Быть может, лучше отослать его прочь, чтобы никогда больше не видеть, чтобы никогда…

— Если бы мы познали друг друга, — с пылающими щеками предложила она, — то я поняла бы, похоть или любовь правят нами.

Он выгнул бровь.

— В этом случае, виноградинка моя, ты была бы привязана ко мне на всю жизнь.

— Ах, ты… ты… Самоуверенный петух!

Рауль хохотал, но она продолжала допрос.

— А нам хватит желания на всю жизнь?

Рауль задумался.

— Если оно вызвано любовью, то да. Если лишь похотью — нет.

— Но как же мы разберемся, не попробовав? Может быть, мне это вовсе не понравится, будь то любовь или похоть.Ведь не всем же нравится. Тогда я и пойму, что мое место в монастыре…

Она пыталась найти обоснования своей просьбе, но правда была в том, что она просто боялась никогда не узнать его тела так, как ей хотелось. Никогда больше не увидеть его нагим. Никогда не спать вдвоем…

А лицо ее между тем стало красным, как вишня, и она знала это.

— Тебе понравится, — со спокойной уверенностью сказал Рауль. — Мой многолетний опыт чего-нибудь да стоит. Но проси не проси, Алина, я не намерен лишать тебя девственности, пока мы не обвенчаны перед господом.

На слове «проси» она вспылила.

— Так что же, ты намерен блюсти целомудрие, пока я не решу?

Вот так, совершенно нечаянно, она высказала то, что мучило ее сильней всего. Лучше потерять его на всю жизнь, чем делить с другой.

А этот несчастный так и не пообещал хранить ей верность.

Он думал.

Алина повернулась и убежала.

Когда Галеран вышел из комнаты Джеанны, чтобы начать готовиться к возвращению в дом Хьюго, Рауль, как оказалось, уже все устроил.

— Лошадей нам дадут в королевских конюшнях. А у твоего отца конь есть.

Галеран посмотрел на друга, и ему почудилось, будто тот опечален, однако времени для расспросов не было. Прежде всего ему хотелось благополучно доставить Джеанну в дом Хьюго на Корсер-стрит. Конечно, еще лучше было бы немедленно отвезти ее в Хейвуд, но люди не умеют летать, а Джеанна, пока не поправится, не может пускаться в долгий путь. Приходилось довольствоваться малым.

Поверх разрезанной одежды Джеанна надела тунику Алины. Никто не заподозрил, какую боль она терпит, когда они вышли во двор. Там Джеанна села на мула матери-настоятельницы. Один Галеран понимал, чего ей стоило это.

И восхищенно улыбнулся ее отваге.

Большой отряд легко проложил себе путь в толпе у дворца, но по улицам города, в людской каше, пришлось продвигаться куда медленнее, и до Корсер-стрит они добрались нескоро.

Хьюго и Мэри были несказанно польщены, принимая у себя могущественного Вильяма Брома. Теперь в их маленьком доме стало еще теснее. Радушным хозяевам было интересно решительно все: как король выглядит, как одет, как убраны дворцовые покои, и непременно — какие вина он пьет! Расспросам не было конца, и лишь к вечеру Галерану удалось поговорить с Раулем с глазу на глаз.

От него не укрылось, что Алина тоже держится напряженно. Неужто эти двое натворили глупостей, покуда он был занят делами Джеанны? Отчаявшись найти в доме спокойный уголок, Галеран пригласил друга прогуляться.

— Что-нибудь случилось? — спросил Галеран.

— Почему ты спрашиваешь?

— Рауль, не надо, я тебе не враг. Что произошло между тобою и Алиной?

Рауль хрипло, невесело рассмеялся.

— Решительно ничего. То-то и плохо.

Галеран прислонился к большой бочке, стоявшей перед открытыми воротами склада.

— Не мог же ты ожидать, что с Алиной удастся просто позабавиться?

Глаза Рауля мгновенно вспыхнули гневом.

— Так вот какого ты обо мне мнения?

Галеран предостерегающе поднял руку.

— Успокойся, дружище. Так чего же ты хочешь и что плохо?

Казалось, Раулю трудно подобрать нужные слова, но наконец он сказал:

— Я хочу, чтобы Алина стала моей женой. А беда в том, что она опять сказала «нет».

— Неужели? — Да, в минувшие несколько недель он был свыше головы занят собственными делами и все же не ошибся в природе искр, вспыхивавших поминутно между Раулем и Алиной. — Она не могла превратно понять то, что ты ей предложил?

— Ха! Она все поняла. Более того, наша прелестная скромница сама сделала мне нескромное предложение. Она пожелала опробовать клинок, прежде чем решится на покупку.

Галеран с трудом сдержал смешок.

— Значит, ты совсем свел ее с ума. Каких-нибудь пару недель назад она не то что предложить — подумать такого не смогла бы!

— Я свел ее с ума умышленно, полагая, что она упадет ровнехонько мне в руки, как спелая слива с ветки, но нет! Трудно иметь дело с женщинами из семьи твоей жены.

— К этому со временем привыкаешь. И потом, тебя ждет воздаяние.

Рауль, не в силах устоять на месте, расхаживал перед домом виноторговца, и прохожие опасливо сторонились статного и угрюмого рыцаря.

— Я и рад бы привыкнуть, но как? Я предложил ей руку и сердце, а она хочет, чтобы я еще и остался жить в Нортумбрии! Ты ведь знаешь, я не могу.

— Замерзнешь насмерть.

Рауль смерил друга язвительным взглядом.

— Точнее сказать, мои владения, за которые я в ответе, находятся в другой стране. Я предложил ей подумать год, что почти истощило мое терпение и благие намерения, а она, представь, желает опробовать снасть в деле!

— Быть может, это самое правильное.

— Опробовать снасть?

— Дать ей время.

— Я не смею. — Рауль смотрел на уличную толпу, но вряд ли что-нибудь видел. — Я не могу так рисковать. Вдруг, когда я вернусь, она уже станет монашкой? Или выйдет замуж за другого — ведь я разжег ее желания.

— Она так не поступит.

— Кто может предугадать, как поступит женщина? Я разрушил ее стены и теперь, когда она беззащитна, не могу оставить ее одну.

И, прежде чем Галеран успел потребовать объяснения странных слов, Рауль посмотрел ему прямо в глаза и сказал:

— Я не хочу потерять ее, Галеран. Я украду ее, если иначе будет нельзя.

— Мне придется помешать тебе.

— Постараюсь сделать так, чтобы у тебя не было этой возможности, — улыбнулся Рауль одними губами, но его взгляд говорил без слов: если дойдет до крови, пусть.

Неужто этому запутанному делу суждено завершиться боем с лучшим другом? Нет! Галеран готов был приложить любые усилия, чтобы избежать рокового исхода. Не для того он пришел живым с войны, чтобы потерять жизнь или друга в пустяковой стычке.

— Почему она отказала?

— Какой-то вздор насчет моей верности и отъезда на чужбину.

— Вряд ли это вздор. Конечно, до сих пор верность не входила в число твоих добродетелей, но скажи честно: хотел бы ты иметь жену, которая лишается разума при малейшем пробуждении желания?

— Иногда — да, — ухмыльнулся Рауль.

— В самом деле, — рассмеялся Галеран. — Но пойми, не для всех так легко покинуть родной дом ради жизни в чужом, незнакомом краю. Такая девушка, как Алина, если и думала когда-либо о замужестве, то, во всяком случае, не предполагала уезжать из Англии. Скорее она вышла бы за человека из близлежащего поместья.

— Но какой у меня выбор? Да, я всегда любил странствовать, но всегда намеревался в конце концов зажить на своей земле в Гиени.

— Быть может, Алине не понравится Гиень?

— Только сумасшедший может не полюбить Гиень с первого взгляда.

— Подумай, сколь плачевно было бы состояние рода человеческого, если б люди могли любить лишь самые благодатные уголки божьего мира. Друг мой, мне кажется, ты завоевал сердце Алины, но ее рассудок тебе завоевать не удастся, как ни старайся. Ты не сможешь убедить ее, она не захочет понять умом, что в чужой земле, вдали от семьи и друзей, одной в печали и заботах, ей будет хорошо и привольно.

— Она будет не одна…

— Вот в этом ты и должен ее убедить.

— Клянусь венцом Христовым, — воскликнул Рауль, — если б только я умел лгать!

— Что?

Рауль внезапно опечалился.

— Она спросила, буду ли я верен ей, пока она решает.

— И ты сказал «нет»? — не веря своим ушам, ахнул Галеран.

— Я ничего не сказал. Галеран, я пытался быть честным! Я хотел как следует обдумать ответ. Ведь с тех пор, как узнал первую женщину, я и помыслить не мог о воздержании в течение целого года и не хотел давать слова, которое не могу сдержать. А она убежала, не дожидаясь ответа.

— А сейчас ты можешь дать такое слово?

— Если такова ее цена, то да, — морщась, как от боли, вздохнул Рауль.

Галеран покачал головою.

— Все не так просто. Ведь ей придется довериться тебе на всю жизнь. Да, на всю ее жизнь. Придумай, как уговорить ее, ибо уверяю, она шагу не сделает из Англии, пока не будет на то ее доброй воли.


Джеанна лежала, подложив под живот подушки, чтобы не причинять боль набухшим от молока грудям, и слушала рассказ Алины о ее приключениях во время побега. Рауля де Журэ Алина почти не упоминала, разве что вскользь.

— Ты провела ночь в одной постели с ним? — спросила Джеанна. То была лишь догадка; так много Алина ей ни за что не поведала бы.

— Я спала! — огрызнулась Алина.

— Разумеется, ты спала.

— Он ничего не сделал… ну, почти ничего… Он на удивление хорошо владеет собою.

Джеанна изо всех сил старалась сохранить серьезное лицо.

— Ты как будто разочарована?

— Разумеется, нет. — Алина вышагивала по комнате, и юбки ее шумели. — Просто приятно знать, что иногда он способен держать свое оружие в ножнах.

— Насколько я понимаю, он действовал четко и разумно; уберег тебя от всех опасностей и невредимой доставил обратно в монастырь. И потом говорил с королем от моего имени.

Алина остановилась.

— Я и не называла его неразумным.

— Верно. Так что же удерживает тебя?

— Удерживает? Меня? — с притворным недоумением спросила Алина.

— Если я что-нибудь понимаю, он любит тебя и хочет, чтобы ты стала его женой. А между тем вы не похожи на счастливую чету.

— А ты согласилась бы уехать с мужем за полмира от дома? — вспылила Алина.

— За Галераном я пошла бы хоть за край света, в рай, в ад, — всюду.

— Да, но… что бы ты стала делать, когда была бы знакома с ним меньше месяца?

Джеанна рассмеялась.

— Ты поймала меня. Но мы были очень молоды. — Так ведь и Алина молода, подумалось ей. Как просто забыть, что Алине только восемнадцать и до недавних пор она жила совсем иной жизнью — мирной и безмятежной. — Пожалуй, лучше подождать.

— Подождать! Что проку в ожидании? Разве я лучше буду знать его, когда он вернется через год?

— Возможно, ты лучше узнаешь свое сердце. Этот месяц был для тебя тяжелым, а Рауль так пригож собой… Но порой самая пылкая страсть угасает и обращается в пепел в недолгой разлуке. Знаешь, когда-то, — добавила Джеанна, поморщившись, — я думала, что Раймонд Лоуик всего на ступеньку ниже господа бога.

Алина засмеялась.

— Что сравнивать Раймонда и Рауля! — Она взяла в руки горшочек с бальзамом, смотря на него так, будто видела впервые, — Но ты, наверное, права. Страсть Рауля ко мне угаснет и в самой недолгой разлуке. Пожалуй, я сделаю для него доброе дело, отослав его.

— Алина, но я говорила о тебе! Рауль старше годами и неизмеримо опытнее. Сомневаюсь, что он так легко забудет тебя.

— Если только он любит меня хоть немного…

— Разве такой человек захочет жениться, пока не полюбит? Должно быть, он уже попросил твоей руки?

— Да, — призналась наконец Алина и, поставив горшочек, подробно пересказала Джеанне весь свой разговор с Раулем.

Дослушав, Джеанна застонала.

— Знаешь ли, кузина, когда человек говорит такие слова, это что-нибудь да значит.

На следующий день Джоанна смогла сесть на кровати и даже немного походить по дому, не испытывая резкой боли. Совершая прогулку по дому, она поймала себя на недостойном христианки злорадном удовольствии при мысли о том, что архиепископ Фламбар в эти часы сполна получает по заслугам. У Галерана, быть может, достало бы милосердия простить его, а она не могла. И дело вовсе не в побоях, которые она приняла, но в том зле, которое он пытался причинить ее семье.

Найдя в зале Галерана, Джеанна рассказала ему о своих мыслях.

— Ты переоцениваешь мое человеколюбие, — отвечал он, помогая ей сесть на скамью у открытого окна. — Надеюсь, сейчас он корчится от боли, а в будущем его ждут еще худшие муки.

И они улыбнулись, поняв друг друга с полуслова; когда-то они принимали это как должное, теперь же ценили на вес золота.

— Что до Рауля… — начала она.

—…и Алины, — с комической гримасой подхватил Галеран.

— Что нам делать?

— Сделаемся свахами?

— Отчего же нет? Брак — это так чудесно.

И снова на их губах блуждали улыбки, и молча они говорили о совсем других вещах.

— Думаю, Рауль совершил ошибку.

— Ты недоговариваешь! Но у Алины достанет разума вести себя, как подобает честной девушке, какими бы сладкими речами он ее ни прельщал.

— Его слово крепко, — сурово молвил Галеран. — В том-то и беда. Он не станет обещать того, что не может выполнить.

Джеанна ничего на это не возразила.

— Так что же, есть какая-то надежда?

— Посмотрим. Но у меня появилась одна мысль, не знаю, понравится ли тебе…

— Не думаю, что Губерт Береток очень обрадуется, если единственная дочь выйдет замуж без его благословения. Нам придется отвезти их к нам домой и там обвенчать.

— Бедный Рауль! Обратно на неласковый север.

— А ведь впереди еще осень. Придется нам укутывать его в меха.

И они дружно рассмеялись.

## 22

Первый подарок принесли, когда Алина сидела в комнате, которую делила с Джеанной, ее дочкой и Уинифрид. Признаться честно, она просто пряталась. Ей не хотелось видеть Рауля и не нравился блеск веселого любопытства в глазах окружающих. Ей самой ничуть не смешно.

Вдруг вошла служанка, неся в руках украшенную затейливой резьбой деревянную шкатулочку размером с ладонь. Алина открыла двускатную крышку; внутри оказалась чудесная цветущая ветка. Сначала ей показалось, что ветка настоящая, но, дотронувшись до листика, она ощутила под зеленой эмалью холодок металла, а цветы были искусно вырезаны из слоновой кости. Под цветами нашлась записка, написанная таким красивым почерком, каким могут писать только писцы: Прекрасна, как цвет миндаля.

Единственной сколько-нибудь равной по красоте вещью, известной Алине, была роза Джеанны, та самая, у которой все отпадали лепестки, но эта ветка смотрелась еще прекраснее. Набрел ли он на нее случайно или дни и ночи стоял над душой у ремесленника, сотворившего это чудо в точности по его заказу?

Да, чудо, но оно, увы, ничего не меняло. Алина знала: Рауль предан ей всей душой, но на ее глазах распадались и преданные друг другу пары. Порой любовь умирает, проходит совсем, и тогда защиту и утешение можно найти лишь у друзей и родных. И еще она знала, что невеста, как ни говори, всегда уязвима и беззащитна.

Но она все равно не удержалась и показала Джеанне чудесное украшение. Кузина сидела в зале с Галераном, и они весело смеялись, совсем как в прежние времена. Алине стало обидно, сердце кольнула ревность: если ей самой не суждено быть с Раулем, с кем она станет смеяться вот так?

— Какая прелесть. — Джеанна осторожно дотронулась до цветка одним пальцем и улыбнулась Галерану.

— Просто чудо, — подтвердил Галеран. — Береги его, Алина. Такие сокровища легко сломать.

Он говорил с Алиной, но не сводил глаз с жены.

— И починить, — вполголоса докончила она.

Алина прервала затянувшуюся игру в намеки.

— Подарки мне голову не вскружат.

— Разумеется, — согласилась Джеанна, глядя на нее. — Но по ним можно судить о дарителе.

— Что он не скуп?

— Не так уж плохо для мужа, уверяю тебя.

Алина глубоко задумалась, убрала шкатулку от греха подальше и пустилась на поиски лорда Вильяма, чтобы, пока суд да дело, разобраться с его помощью в практических вопросах. Она нашла его в винном погребе, где он беседовал с Хьюго о хранении вин. Именно здесь она учинила ему подробнейший допрос обо всем, что касается приданого, а, досконально вызнав, перешла к обсуждению возможностей защиты прав женщины в чужой стране.

Лорд Вильям потирал колючий подбородок; в его глазах мерцали лукавые искорки.

— Признаться, я и сам думал обо всем об этом, девочка моя. К тому же Рауль напомнил мне, что Хьюго — его родственник, и что Гиень с Англией связывают давние и прочные узы. Письма из Лондона в Бордо идут не очень долго и доставляются аккуратно. А еще мы обсуждали, как установить торговые связи между Гиенью и Стоктоном.

— Он недавно говорил с вами?

— Как раз нынче утром.

Алина вернулась к себе в убежище, в спальню, достала из шкатулки миндальную ветку и погрузилась в раздумья. Похоже, Рауль умышленно завел с лордом Вильямом разговор о связях и письмах. Если в Гиень доходят письма, она не будет чувствовать себя совсем отрезанной от дома, а если к тому же порт, расположенный недалеко от родного дома, ведет торговлю с Бордо, это еще лучше.

Но самое главное, как правильно заметила Джеанна, — нужно хорошо подумать, что говорят о человеке такие поступки. Быть может, он и не пытается вскружить ей голову подарками, а старается развеять ее понятные страхи?

У Алины затеплилась надежда, и она побежала на кухню помочь Мэри. Там ей удалось навести разговор на Францию и Гиень. Она узнала, что сам Хьюго раз в год ездит в Бордо и что у него есть доля в трех судах, регулярно приходящих в этот порт.

Гиень мало-помалу переставала казаться далеким, неизведанным и чужим краем.

И все же, когда днем все собрались за столом, Алина не могла заставить себя взглянуть на Рауля, тем паче — улыбнуться ему. Она знала, что почти уже разбита наголову, побеждена, но не торопилась сдаваться, ибо у нее еще оставались некоторые сомнения. И потом, ей хотелось посмотреть, как поведет себя он.

А он взял и уехал.

Утром следующего дня Рауль де Журэ уехал, не сказав куда и на сколько едет.

Алину охватило неодолимое желание бежать на улицу искать его, но что толку? В конюшне уже не было его лошадей, и он взял с собою двоих своих людей. Может статься, он решил не жениться на женщине, которая не согласна безоглядно верить ему, и уплыл к себе во Францию.

Но нет, он оставил на Корсер-стрит почти весь багаж. Значит, он еще вернется?..

Хотя у Алины дрожали губы, она твердила себе, что, если он уехал, тем лучше, значит, она была права. Значит, не так уж сильно он любил ее и на постоянство не способен. Легче от подобных мыслей не стало, но, как бы ни было, она решила больше не прятаться.

Если вернется, пусть не воображает, что без него она чахла и страдала.

Понаблюдав, с какой яростью Алина вонзает иголку в ткань, подшивая ровными стежками подол рубахи, Джеанна шепнула Галерану:

— Куда он уехал?

У Галерана на коленях, уцепившись за два пальца, лежала Доната.

— Не знаю.

— Он вернется?

— Не сказал.

— Если не вернется, кому-то придется найти и убить его.

— Этим придется заняться тебе, любовь моя. Я жажду мира и покоя.

Два дня спустя Алина, мужественно старавшаяся вести себя как обычно, шла через двор к коптильне за рыбой для Мэри. Вдруг чьи-то сильные руки схватили ее и потащили в темный амбар.

Тесно прижатая спиною к твердому, как камень, телу, она безошибочно узнала, кто это, поняла чутьем прежде, чем дошла умом, и ее тело тут же охватил жар.

Но если этот негодяй полагает, что ее можно вот так легко взять на испуг…

Перед глазами Алины замаячило что-то очень странное.

Мигом позже, приглядевшись, она поняла, что это виноградная гроздь, которую Рауль держит в руке. Никогда прежде она не видела настоящего винограда, но в доме Хьюго вырезанные на притолоке грозди украшали вход, и он сам охотно рассказывал ей о диковинных плодах.

— Увы, не из Гиени, — шепнул Рауль, — но даже в этой полночной стране кое-где на юге есть виноградники.

— Похоже на крыжовник.

— Боюсь, и на вкус тоже как крыжовник, — усмехнулся он. — Чтобы дозреть, им нужно еще несколько недель, но и тогда они ни в какое сравнение не пойдут с виноградом из Гиени. — И ухитрился, не выпуская Алину, поцеловать ее в уголок рта. — Потому что в Гиени ягоды округлые, сладкие и сочные, как ты.

Алина знала, что так поступать не следует, но все же чуть повернула голову, чтобы Раулю легче было дотянуться до ee губ. От радости ей хотелось плакать.

Он не уехал.

Он не снял кольцо осады, пока у нее не появилось случая сдаться. Уже давно, много дней она готова была сдаться, но если он хотел поухаживать за ней еще немного, не имела ничего против.

— Спасибо тебе за цветок, — пробормотала она, касаясь губами его губ.

— Так что же, это кухонная любовь? Чтобы отблагодарить?

Алина хотела было возразить против слова «любовь», но передумала. Пусть. Ведь это правда.

— Я пытаюсь увидеть то, что за подарком.

И повернула голову еще немного, так что теперь ее губы были почти совсем доступны его губам.

Он не заставил себя ждать и поцеловал ее — легко, но открытыми губами.

— И что же ты видишь, моя Химена?

От того, как он назвал ее, у Алины заколотилось сердце.

— Человека, который, верно, и впрямь сильно меня любит. Только не знаю, почему.

Его брови взметнулись вверх.

— Ты считаешь себя недостойной любви?

— Нет, не считаю.

— Тогда почему сомневаешься?

— Я боюсь, что угаснет то, что влечет меня к тебе… Но я уже буду в Гиени, покинутая и одинокая.

Помолчав, Алина собралась с духом и поведала Раулю о своих страхах.

Он немного отстранился и ласково посмотрел на нее.

— Алина, Алина! Зачем мучить себя такими мыслями? Разве ты, твоя суть, твоя душа могут когда-нибудь перемениться? Ведь за это я тебя и полюбил.

Алина не нашлась что ответить, ибо не могла всецело поверить ему. Ах, разумеется, она верила, что он не лжет, но не лгал ли он самому себе?

Он отпустил ее, отдал ей виноградную гроздь и из кармашка на поясе достал закрытый пробкой небольшой флакон.

— Вода, — пояснил он. — В Англии нет гор, в которых весь год лежит зимний снег, но я нашел место, где в меловых холмах бьют холодные, чистые ключи. — Он вытащил пробку и сделал глоток. — Почти такая же. Попробуй, Алина. Она чиста, как моя любовь к тебе.

Он поднес флакон к ее губам и наклонил, так что тонкая холодная струйка обожгла ей язык.

— Хорошая вода, — сказала Алина, облизнув капли с губ. Значит, он объехал всю южную Англию, чтобы найти для нее подарки? Как Сид, совершавший подвиги, чтобы завоевать сердце Химены.

— И еще, — продолжал он, глядя ей в глаза. — Если на раздумья тебе нужен год, этот год я буду верен тебе. Хотя это подорвет мое здоровье на всю жизнь.

Алина закусила губу, чтобы не хихикнуть, ибо знала, что это означает капитуляцию.

— Итак, — сказал Рауль, но его глаза говорили, что он все уже понял. — Чего еще желаешь ты, о, моя прекрасная? Шкуру белого медведя? Сахарных кристаллов с Востока? Рубинов из Азии?..

Алина отщипнула от грозди одну ягодку, положила ее в рот, разжевала и с отвращением выплюнула.

— Они хуже крыжовника!

— Алина…

— Да, да, они просто незрелые, ты ведь предупреждал, Придет время, и они станут сладкими. Рауль, я тоже была незрелой. Всего несколько дней тому назад я все еще была зеленой и кислой. Но теперь с каждым днем делаюсь спелее и слаще…

— Алина, — воскликнул он и потянулся к ней.

Но она предостерегающе подняла руку.

— Ты спросил, чего я хочу.

— Да?

Как сразу он насторожился. И встревожился. Алине захотелось плакать, ведь Рауль де Журэ не тревожился никогда и ни о чем. Но то были бы слезы счастья.

— Я хочу, чтобы часть дохода с моего приданого здесь, в Англии, была предоставлена мне в полное и безраздельное пользование, а поверенным стал некто Ингельрам, английский виноторговец из Бордо.

Рауль удивленно поднял брови, но только кивнул.

— Согласен. Что еще?

— Чтобы со мной поехали две девушки из Брома или из Хейвуда, если они согласятся.

— Разумеется. Ты вольна сама выбирать себе служанок. Что еще?

— Ну, — протянула Алина, — если ты и впрямь хочешь разыскать для меня сахарные кристаллы с Востока…

Он обнял ее, и в глазах молнией сверкнула радость.

— Ты и так сладкая.

И после долгого неуверенного молчания робко спросил:

— Значит, да?

Алина кивнула, чувствуя, как подступили к глазам слезы.

Он снова отстранил ее от себя, будто никак не мог наглядеться, и она увидела на его лице такое счастье, что заплакала.

— Прекрасно обдуманная капитуляция, моя маленькая крепость, — улыбнулся Рауль, утирая слезы с ее щек. — Господи боже, да ты просто создана для моей семьи. Я не говорил, как ты похожа на мою мать?

На этот раз его поцелуй был долгим. Алина понимала разумом, что скоро они поженятся и будут лежать, обнявшись, нагие, но желание взыграло в ней, как родник, вдруг пробивший себе дорогу из-под скалы.

После нежных ласк ей пришлось сообщить, что Галеран настаивает на поездке домой, чтобы получить у Губерта отцовское благословение.

— Опять на север? — застонал Рауль, но продолжал улыбаться и прижимал Алину к себе так крепко, будто не собирался отпускать. — Я там погибну.

— Может быть, мне разыскать для тебя шкуру белого медведя? — Она провела рукой по его груди. Если б можно было коснуться его кожи…

— Лучше прижмись ко мне ночью… или нет. Это может оказаться смертельным.

— Смертельным? — Пальцы Алины скользнули выше, к шее, где была хотя бы полоска открытой кожи. — От короткого воздержания никто еще не умирал.

Рауль поймал ее руку, поцеловал кончики пальцев.

— Чертовка. Но кое-кто из нас знает, что теряет.

— Ты хочешь сказать, кое-кто из нас более искушен в воздержании, — парировала Алина, с усмешкой вырывая у него руку, и, прежде чем он успел вернуть утраченное, вытащила его из амбара. Ей не терпелось побежать к Галерану и Джеанне и поделиться новостью с ними.

Рауль не очень сопротивлялся, только пробормотал:

— Опять бросаешь мне вызов со стен, зеленый новичок?

Помня эти слова, Алина не особенно удивилась, когда ночью Рауль появился у нее в спальне.

Она спала в одной постели с Джеанной, а Уинифрид — на полу, на подстилке у детской люльки. Рауль тронул Алину за плечо, тихо окликнул по имени, а когда она проснулась, поманил за собою. Снедаемая любопытством и нарастающим возбуждением, она ухватилась за его руку и встала.

Стоя на полу босиком, в одной рубашке, она беззвучно спросила одними губами:

— Что, по-твоему, ты сейчас делаешь?

— Принимаю твой вызов. — И он повел ее к двери, Алина знала, что не должна идти, но, как всегда, не смогла противиться соблазну. Она опасливо оглянулась на Джеанну, у которой был замечательно чуткий сон, и та как будто бы улыбнулась.

И тут соглядатаи и стража!

От волнения у Алины захватывало дух, но ум был занят вопросами сугубо практическими: как, к примеру, Рауль найдет укромный угол в доме, до отказа забитом людьми?

На верхнем этаже дома, где они все спали, располагался зал, а к нему вели три проходные комнаты. Та комната, которую она делила с Джеанной, была дальше всех от зала. Из нее можно было выйти в мужскую спальню, откуда сейчас вырывался оглушительный храп лорда Вильяма. Здесь для Рауля и Галерана на полу постелили циновки. Затем шла комната, где в одной большой кровати под балдахином мирно спали Хьюго, Мэри и обе их дочери, а их слугам пришлось лечь на полу.

Пробираясь между простертых на полу тел, Алина услышала шорох дождя. Значит, Рауль вел ее не на улицу.

В зале, должно быть, спят вповалку остальные слуги.

Да, задача нелегкая даже для опытного воина.

Он привел ее в закуток между залом и комнатой, рядом с лестницей, ведущей на нижний этаж. Но ведь внизу ночуют слуги из винной лавки и стражники?

Лестница была деревянная, прямая, и между двумя маршами под узким высоким окном помещалась небольшая ровная площадка. Рауль остановился, бесшумно сел, увлекая за собою Алину.

— Очень умно, — прошептала она, зная, что вот-вот будет наголову разбита мастером своего дела. Она умирала от нетерпения.

— Обычная разведка.

Он нежно, почти отечески, поцеловал ее в щеку. Так и она сама могла бы чмокнуть Донату.

И все же не так; ощущения были совсем иными, и она начинала уже дрожать от возбуждения.

Он ласково растирал ей руки, будто она дрожала от холода, и говорил с ней так тихо, что она скорее кожей ощущала теплое дыхание и угадывала слова, чем слышала звук его голоса.

Он рассказывал, как впервые оказался в Хейвуде и увидел ее, как росло и менялось его чувство к ней: от любопытства к интересу, от восхищения к одержимости, от одержимости к любви. То была атака атак, обращавшая остатки недоверия и сопротивления в трепетную нежность к победителю, к возлюбленному.

А руки его непрестанно ласкали ее, не делая притом ничего такого, что хоть отдаленно могло бы быть сочтено неподобающим и греховным.

Неужто он похитил ее из спальни только для бесед и скромных объятий?

И почему эти скромные объятия так волнуют ее?

Она порывисто придвинулась ближе, коснулась левой рукою его груди, погладила так, как он гладил ее, узнавая его тело на ощупь в темноте. Какая мощная широкая грудь под тонкой льняной туникой… Какие широкие мускулистые плечи. Какой твердый живот. Наверно, можно прыгать на его животе, а он и не заметит.

Рауль тоже придвинулся ближе. Его нога легла на ногу Алины, и она тронула каменно-твердое под тонкой тканью бедро. Туника была короткой, и вот рука Алины спустилась к подолу и ощутила тепло обнаженной кожи, поросшей жесткими волосками. Глаза не видели в темноте, но мысленно она видела золотую поросль на золотистой коже. Замерев на мгновение, она просунула руку под тунику. Во рту вдруг совсем пересохло, каждое биение сердца отдавалось в ушах, хотя идти выше она не смела.

— Как я хотел вот так чувствовать на себе твою руку, Алина, — шепнул он, чуть подвинувшись, и теперь его рука нашла подол ее рубахи, легла на обнаженное бедро и смело двинулась вверх. На ладони были мозоли.

Алина судорожно вздохнула и проглотила слюну.

— Я думала, даже муки ада не заставят тебя обесчестить меня.

Мучительница-рука была неподвижна.

— Мы скоро станем мужем и женой. В том, что мы делаем сейчас, нет никакого бесчестия. Но, как бы ни было, нынче ночью ты еще не станешь моей.

— А! — Только бы он не услышал разочарования в ее голосе! — Но что же мы будем делать?

Рука Рауля незаметно оказалась на спине Алины и тихо поглаживала ее. От этого хотелось мурлыкать.

— Проверим твою оборону, новичок, и немного приоткроем тебе, чего ты ждешь, — прошептал он, дыша теплом ей в шею. — Твоя оборона, милая, никуда не годится. Видишь — под стенами твоей крепости стоит целое войско. Развеваются знамена, блестят на солнце клинки. Слушай барабаны своего разгрома.

Должно быть, это он о громе сердца в ее ушах?

— Я не знаю, — сказала Алина.

— Ты страшишься сдаться на милость победителя?

— Нет, боюсь, что нас застанут в таком виде.

— Никто не станет искать нас здесь, если только ты не закричишь, — усмехнулся Рауль.

— Зачем бы мне кричать?

— Помнишь дом матушки Хелсвит?

Алина воззрилась на него, видя лишь тень лица во мраке.

— Ты хочешь ударить меня, а потом…

— Алина, я сделаю все, чтобы ни разу в жизни не ударить тебя. Но от наслаждения тоже иногда кричат.

И, прежде чем она успела выразить недоверие, он закрыл ей рот властным, победоносным поцелуем, и она сразу вспомнила Уолтхэм и повозку жестянщика. Из одного любопытства она нащупала ножны, но ножны оказались пустыми.

Рауль усмехнулся, но не остановился, поцелуями увлекая ее в беспамятство.

Часть Алины — вышколенная, привычная к трудностям почти монахиня — взывала о необходимости визжать и драться хотя бы потому, что так положено вести себя порядочной девушке. Разум говорил, что можно драться и визжать, когда она дойдет до той черты, за которую хочется, но нельзя переступить.

То есть поднять тревогу. Но Алине не верилось, что когда-нибудь она захочет кричать, пусть от наслаждения, если на крик прибегут люди и застигнут ее за таким занятием.

Она прилежно вникала в науку поцелуев, встречи полуоткрытых губ, сплетения языков. Рауль положил руку ей на грудь. Алина погрузила пальцы ему в волосы, чтобы привлечь ближе к себе, чтобы поцелуй не прервался в миг такого наслаждения, и сама прижалась губами к жаркому рту.

Он чуть отстранился, и только тут Алина поняла, что уже обхватила его руками и ногами, как мальчишка, карабкающийся на дерево. Да, если ей хотелось заставить Рауля поверить в то, что поражение ей неприятно, она, видимо, плохо старалась.

Рауль подставил ладонь под ее грудь и приподнял так, чтобы дотянуться губами. Рубаха такая тонкая… Алина уже не гладила его волосы, но вцепилась в них.

— Что ты там делаешь? — тихо спросила она. Он поднял голову.

— Тебе не нравится?

Но рука его не переставала ласкать ее вторую грудь, и Алина в ответ лишь невнятно застонала.

Как видно, он правильно понял ее, ибо вернулся к своим трудам.

До сих пор Алина никогда ничего похожего не испытывала. Это было как сильная горячка, только очень приятно. И все же, самодовольно думала она, никакого желания вскрикнуть не возникало.

Рауль тем временем обнажил ей плечи, потом спустил рубаху до пояса и прильнул губами к горячей коже, а рука его добралась до потаенного местечка между ногами Алины, еще более чувствительного, чем ее груди. Алина чуть не ойкнула от изумления, но в последний миг сдержалась.

Она удивилась вовсе не тому, что там такое чувствительное место, ибо слышала, что можно испытать удовольствие, трогая себя между ног, и даже пробовала сама, но ощущения показались ей недостаточно приятными, чтобы грешить из-за такой малости. Должно быть, она что-то делала не так… И Алина вцепилась в рукав Рауля, чтобы не вскрикнуть.

Нежное, медленное поглаживание ничем не напоминало воинственного приступа, вот только внутри у Алины разливался волнами непонятный жар.

— Мои стены, — пробормотала она.

Он поднял голову от ее груди.

— Да. Я теперь твой.

— Нет. Да. Я сказала — стены. Ты ведешь подкоп под мои стены.

Он тихо засмеялся.

— Я уже несколько недель как веду этот подкоп, моя маленькая крепость. Сначала я незаметно рыл землю. Потом засыпал сухой порох. А нынче ночью я запалю фитиль, и пламя взрыва сокрушит твои бастионы, и ты будешь беззащитна предо мною.

— Наверно, я уже…

— Так мне остановиться? — Но по его тихому смеху Алина догадалась, что он заранее знал ответ.

— Нет, но…

— Тс-с-с-с, — шепнули его губы, не отрываясь от ее губ. — Помни, только тихо. Ведь ты не хочешь, чтобы сейчас сюда тебе на помощь прибежал твой главный защитник?

Он снова ласкал ее груди и тихонько раздвигал бедром ее ноги, и гладил сильнее, так что она обвила его руками и прильнула теснее, боясь упасть, — смешно, ведь и падать некуда.

Вот, надавив пальцами еще сильнее, он впился губами в ее грудь и просунул палец внутрь, в нее. Алине показалось, что между его пальцем и губами сквозь нее ударила молния.

— Ах! — И этот вскрик она успела приглушить, но еще бы чуть-чуть…

— Кусайся, если хочешь, — шепнул Рауль, снова гладя тихо и нежно.

Алина впилась зубами ему в плечо, думая, не надо ли все-таки закричать, чтобы прибежал главный защитник.

Большая рука Рауля раздувала огонь, который вот-вот должен был сжечь ее дотла, а его бедро, как окружившее крепость войско, не отпускало ее на волю из объятой огнем цитадели. У Алины возникло чувство, что она действительно борется за свою жизнь, и она напряглась всем телом, обхватила Рауля руками, вонзила в него зубы.

Но нет, она не рвалась прочь, хоть он и жег ее, и невнятные звуки, срывавшиеся с ее губ и заглушенные его плотью, не были криками о помощи.

А потом искра упала на порох, дерево занялось огнем, и стены крепости содрогнулись, треснули и пали.

За ними Алина увидела свет.

Нет. Свет — слишком слабое слово.

За рухнувшими стенами она увидела небеса, и в одном кратком взгляде ей открылась бескрайняя, сияющая синева.

Его рука. Его ласковая, надежная рука поднимала ее к небесам, и Алина подумала, что вот-вот потеряет сознание, но затем с тайным сожалением почувствовала, как меркнет и исчезает чудо, а она сама легко, как пушинка в тихий безветренный день, опускается вниз, на деревянную площадку лестницы.

Рауль обнял ее, поправил на ней рубашку и снова принялся ласкать и гладить так нежно, что ей захотелось никогда не расставаться с ним.

— Кажется, я не кричала, — сказала наконец Алина.

— Ты точно знаешь?

— Никто не поднял тревогу.

— Твоя правда. Надеюсь, у меня не останется шрам на всю жизнь? — Но он улыбался, это было ясно по голосу.

Алина дотронулась до мокрого пятна на его тунике, там, где был ее рот, и нащупала под тканью следы зубов.

— Ой, боже мой…

— Воин может претерпеть боль, если столь решительно идет на приступ цитадели. Теперь ты — мой вассал?

Алина оставила вопрос без ответа, а вместо того сказала:

— Быть может, когда-нибудь я тоже научусь подрывать твои стены.

Рауль тихо засмеялся, сидя рядышком, голова к голове.

— Я уже разгромлен, любовь моя, но с нетерпением буду ждать твоих новых атак.

Она погладила его по плечу. Так невыразимо сладко ласкать его…

— Теперь я понимаю, почему тебе было так трудно пообещать мне целый год обходиться без этих услад, — покраснев, шепнула Алина и застыдилась, ибо ее слова прозвучали как просьба. Она просила новых ласк.

Рауль зорко взглянул на нее.

— Сегодня не будет любовных услад. Только после свадьбы.

— Только!.. — почти в голос воскликнула Алина и, спохватившись, продолжала шепотом: — То есть ты не станешь?.. Пока мы не поженимся?

— Вспомни о воздержании, — поддразнил ее Рауль.

— Ах, ты! Но это благотворно для души.

— Тогда наши души будут самыми чистыми.

Он снова обнял ее, и она свернулась клубочком в его руках, благословляя судьбу за то, что нашла в огромном мире этого человека. Подумать только, ведь они могли и не встретиться. А как страшно расстаться сейчас, пусть всего на несколько оставшихся до утра часов.

Видимо, Рауль думал так же, потому что в конце концов Алине самой пришлось оторваться от него, встать и первой пойти в спальню. Рауль молча следовал за ней.

— Доброй ночи, — шепнула она, желая сказать намного больше, но, увы, слова так бедно и неточно передали бы ее чувства!

Он, разумеется, чувствовал себя свободнее.

— Спи сладко, любимая. И пусть я приснюсь тебе.

В следующие дни Алина пришла к выводу, что сильный решительный человек может доставить ближнему множество неудобств. Она дразнила и соблазняла Рауля изо всех сил, а он лишь по-братски целовал ее в щеку, а вообще старался избегать встреч. Алина едва дожидалась, пока день докатится до вечера, сгорала от нетерпения, — а впрочем, и не только от нетерпения, ибо даже старожилы не могли упомнить когда последний раз на южную Англию обрушивалась такая небывалая жара.

Чтобы отвлечься, Алина с головой ушла в работу. Когда она не занималась сборами в дорогу, то донимала Хьюго и его друзей бесконечными расспросами о Гиени, ее жителях, хозяйстве и торговых связях.

Теперь ей даже странно было помыслить, что она еще недавно боялась дальнего пути. Поскорее бы обвенчаться и отплыть с мужем на его родину. Но без венчания никак нельзя обойтись. И отчего это непременно нужно ехать на север, чтобы обвенчаться?

Так что, когда во двор дома Хьюго въехал ее отец, она с лихорадочным восторгом кинулась ему на шею.

— Эгей! — крякнул от неожиданности лорд Губерт. — Что это с тобой, цыпленок?

Алина почему-то вдруг лишилась дара речи, и за нее ответил Галеран:

— Ей не терпится выйти за Рауля де Журэ.

— Галеран! — возопила Алина, покраснев, как вишня. Но тот лишь усмехнулся.

— Так оно и есть. Пожалуй, вы оба в ответе за эту жару, и когда вы чуть поуспокоитесь, весь юг Англии вздохнет с облегчением.

Почесывая в затылке, лорд Губерт вошел в в дом.

— Я-то думал, ты выбрала Церковь, цыпленок.

— Отец, я передумала. У него есть земля, — поспешно добавила она, решив сразу говорить о важном.

— В самом деле? Что ж, уже неплохо.

Тут же стало понятно, что лорд Губерт тоже решил засвидетельствовать свое уважение Генриху. Он внимательно выслушал рассказ — несколько приглаженный — о приключениях дочери, а потом надолго уединился с Раулем.

Алина осталась одна, и вдруг ей стало страшно. До сих пор ей не приходило в голову, что отец может не одобрить ее выбора. Разумеется, у отца возникнут те же опасения, что были и у нее на первых порах, но только его не лишат способности рассуждать здраво белозубые улыбки и широкие плечи Рауля.

Рауль вышел из комнаты, выразительно приподняв брови.

— Алина, он хочет говорить с тобою.

— Что он тебе сказал?

— Иди, побеседуй с ним сама.

Рауль был возмутительно непроницаем, и по лицу его ничего невозможно было понять. Алина вошла, вытирая о юбку влажные ладони.

— Да, отец?

Лорд Губерт искоса взглянул на нее.

— Ты его любишь?

— О, да!

— Ты ему веришь?

— Да.

Отец пожал плечами.

— И я верю, хоть, может быть, он и порядочный ловкач. Но у тебя, девочка моя, всегда была своя голова на плечах, поэтому, если ты уверена, я мешать не стану.

Алина бросилась отцу на шею.

— Спасибо, отец! Он достойный человек, и я люблю его.

Лорд Губерт похлопал дочь по плечу.

— А ты вся в мать, да упокоит ее господь. Разумная головка, горячее сердце. Он хочет жениться на тебе сейчас и здесь, цыпленок, но, если ты не готова, я велю ему подождать.

Алина зарделась.

— Нет, не стоит.

— Хорошо, — усмехнулся лорд Губерт. — Насколько я могу судить, по крайней мере на супружеском ложе он будет служить тебе верой и правдой. Мы можем сегодня же объявить о помолвке — ведь у вас, как я вижу, уже все слажено, — а завтра, коли ты так хочешь, обвенчаетесь.

— Завтра?

— Только не говори, что ты еще подумаешь!

Алина вскочила.

— Нет! Конечно, нет! Но что же мне надеть? — И побежала к Джеанне.

Она надела свою лучшую красную тунику и пояс с рубином, утренний подарок Рауля. Когда он принес пояс, то предложил подумать в последний раз.

— Мы так недавно встретились, любовь моя, и еще так недавно ты сомневалась. Я подожду, если этого хочешь ты.

Алина залюбовалась чудесным поясом.

— Не хочу. Я решила твердо. Если ты сомневаешься… Он гордо поднял голову.

— Ничуть. — И в его глазах она прочла такую же любовь и нетерпеливое желание, какие горели и в ее глазах.

— Тогда будет нам заниматься глупостями.

Они дошли пешком до дверей церкви Святого Стефана, окруженные толпой друзей и родственников, будущих свидетелей их союза, и обменялись клятвами. Тут, ко всеобщему изумлению, запели трубы, и перед церковью в сопровождении приближенных и стражи появился король в роскошном одеянии, с короной на голове.

Вокруг них сразу же собралась толпа, и Генрих объявил:

— До меня дошли слухи о предстоящем событии, и я счел за благо лично засвидетельствовать помолвку. Хватит нам неподтвержденных браков в этой семье, верно, сэр Вильям?

Хьюго и Мэри, казалось, вот-вот упадут без чувств, толпа гудела, как растревоженный улей, а Алина думала, что свадьба из-за присутствия короля может сильно затянуться.

Однако венчание прошло безо всяких помех, и вскоре они уже возвращались на Корсер-стрит уже более пышной и величественной процессией.

— И король с нами? — шепнула Алина Раулю.

— Похоже на то, — печально улыбнулся он. — Еще много часов пройдет, любовь моя, прежде чем мы останемся одни. Но помни, воздержание полезно для души.

— Моя душа так чиста, что сияет!

— А, так вот почему у тебя блестят глаза?

Глаза блестели и у него, и Алина весело рассмеялась и решила, что неважно, будет ли на пиру король. Она уже жена Рауля и может подождать.

Король выказал редкую деликатность, задержавшись в доме Хьюго ровно столько, чтобы выпить за молодых, переговорить с самыми важными гостями и сделать большой заказ вин. Затем он отбыл, предоставив семье и друзьям гулять и веселиться. Хьюго, правда, долго еще не мог опомниться и все твердил, что следует переименовать калитку в Королевские ворота.

И все же из чувства приличия Рауль и Алина не могли сразу оставить гостей. Алина чинно беседовала с женщинами, пригубливала вино, отведывала пирожные, но единственное, чего ей хотелось, — съесть мужа. Он же как будто не выказывал ни малейшего нетерпения, даже нашел в доме лютню и развлек общество музыкой. Конечно, он спел песню про цвет миндаля, не сводя с жены улыбающихся глаз. Когда он допел, многие женщины украдкой вытирали глаза.

Зазвонили к вечерне, и Алина наконец поспешила в угловую комнату, отданную на эту ночь им двоим. Женщины, смеясь и галдя, пошли следом за нею, чтобы помочь ей раздеться. Не отставая от мужчин, они позволяли себе весьма вольные шутки, и Алина много раз заливалась румянцем, пока была приведена в надлежащий вид. Теперь ее наготу скрывал только плащ распущенных волос.

Вошел Рауль. На нем тоже ничего не было, кроме плаща, да и тот он сразу же скинул.

Разумеется, его коротко подрезанные волосы ничего не скрывали, но кому пришло бы в голову скрывать подобное совершенство?

Он улыбнулся Алине как ни в чем не бывало, хотя уже готов был к любви, и мужчины и женщины, не стесняясь, отпускали соленые шуточки и одобрительные замечания на этот счет. Второй раз в жизни Алина глядела на тайные части мужского тела и знала, что щеки ее давно уже стали пунцовыми, но это ее ничуть не заботило.

— Уйдите, — велел Рауль шумным дружкам и обнял Алину, заключая ее в надежное кольцо своих рук.

Она смутно слышала смех, стук закрывшейся двери, затем наступила тишина.

Тишина, Рауль и ее собственное нарастающее желание.

— Боишься? — спросил он.

Алина посмотрела в его потемневшие глаза.

— Совсем не боюсь. Ведь я предупреждала, что вид обнаженного мужского тела приводит меня в противоестественное возбуждение.

— Не вижу тут ничего противоестественного, любовь моя, — рассмеялся Рауль. — Напротив, быть может, это к лучшему, ибо ты сдаешь крепость сюзерену, способному удовлетворить твои нужды.

— Ловлю тебя на слове. — Ее руки меж тем уже жадно блуждали но его телу.

— А мне отчего-то страшно. — Рауль, видимо, не лукавил. Алина с восторгом заметила, что руки его дрожали, когда ласкали ее шею и высоко поднимали золотую копну волос, чтобы потом отпустить их и дать им вновь плащом укрыть ее плечи. — Ты похожа на сочную виноградину.

— Круглую?

— Обожаю все круглое. И сладкое. И сочное. Коснись меня еще, любимая. Я жажду твоих прикосновений.

Она прильнула к нему всем телом, касаясь мягкими изгибами его твердых мышц, легкими прикосновениями изучая его тело.

А его руки и губы блуждали по ней, гладя, сжимая, открывая заново, раздувая пламя ее желания до самых небес.

Алина почувствовала, как напряжена его плоть, и пожалела его, и чуть отстранилась, чтобы коснуться рукою.

— Не пора ли воину-победителю вступить в завоеванную им цитадель?

Он дрожал от нетерпения, но мягко отвел ее руку.

— Тебе не терпится сдаться, вижу я? Тише, тише. В таких делах все должно идти своим чередом. — И он крепко обнял Алину. — К примеру, мне следует проявлять осмотрительность. Откуда мне знать, искренне ли ты признаешь свое поражение? А вдруг ты готовишь для меня засаду?

— Засаду?! Да я совершенно безоружна!

Рауль рассмеялся, раскачивая ее в объятиях.

— Любовь моя, у тебя есть сокрушительной силы оружие. Твои волосы, глаза, щеки, губы, груди… Ах, — вздохнул он, любовно разглядывая ее груди, — они и сильного человека могут повергнуть ниц.

И, склонив голову, по очереди приник губами к обоим соскам, отчего Алина впилась пальцами ему в плечи.

— Мне кажется, — выдохнула она, — что они — самoe мое слабое место. Они сдаются все время!

Рауль лукаво улыбнулся и с новым рвением вернулся к прежним трудам. Он вытягивал каждый сосок высоко вверх, и Алина как будто падала в бездонную, раскаленную пропасть.

Потом он отнес ее на кровать. Она открыла глаза и точно в мареве, застившем взор, увидела его рядом с собою.

— Но самое твое слабое место — не там, — наставительно промолвил он и положил руку ей между ног.

— Ах…

— Да уж, ах. А я думал, ты запомнила хорошо, любимая.

Она запомнила, запомнила и душой, и телом. Тело встрепенулось, она уже отвечала ласке Рауля и без всякого принуждения широко раскинула ноги.

— Иди ко мне. Иди сейчас. Я хочу, чтобы ты был во мне.

— Скоро, уже скоро, любимая. В свое время, в свой черед. Сначала я должен убедиться, что твоя оборона пала окончательно…

Он целовал ее губы, шею, плечи, нежно посасывал мочки ушей, груди, и Алина не могла уже понять, где берет начало блаженство, обезоруживающее ее тело.

И посреди этого всеобъемлющего хаоса Алину вдруг осенило; мысль, яркая и внезапная, как зарница, мысль о том, что когда-нибудь, совсем скоро, она больше узнает об искусстве любви и сама сможет доводить Рауля до блаженкого беспамятства столь же легко, как сейчас он проделывал это с нею. Воистину, она готовила засаду, но вряд ли он стал бы протестовать.

И все-таки как сладко без страха, без колебаний отдаться уверенным, опытным рукам. Они, эти руки, так жарко ласкавшие ее, вдруг стали медлительно-нежными, губы прижались к ее губам, заглушая крики, и так, не отнимая своих губ, он лег на нее.

— Вот теперь, — шепнул он прямо ей в губы, — час настал, моя маленькая крепость.

И вошел в нее.

Первое, что почувствовала Алина — небывалое облегчение истомившейся плоти, но за облегчением пришла боль, и она невольно сжалась.

— Вцепись в меня ногтями, любимая. Пусть и мне будет больно.

Он снова закрыл ей рот поцелуем и одним ударом разрушил тонкую преграду ее девичества. Алина вскрикнула, но его губы заглушили крик, и изо всех сил впилась ногтями ему в спину; то был бессознательный порыв, но отчасти она помнила его слова. Что ж, это справедливо. Мужчина должен разделить с женщиной эту первую боль.

Миг спустя Рауль оторвался от ее губ и улыбнулся.

— Страшно было, да? — И чуть пошевелился внутри ее. — Так не больно?

Алина дивилась его самообладанию, ибо видела и чувствовала, как все в нем напряжено, подобно натянутой струне, от желания, которое росло и разгоралось и в ней самой.

— Нет, ничего. Продолжай. Прошу тебя, не останавливайся.

— Ты — жемчужина среди женщин, — шепнул он и, дав себе волю, начал двигаться все быстрее, сильнее, яростнее.

Конечно, больно было, и не только там, где ожидала Алинa, но сильнее боли было наслаждение, все полнее охватывавшее их пылавшие одним огнем тела. Она обхватила Рауля за плечи, обвила ногами его чресла, окружила его собою в упоении грубого обладания.

Лицо Рауля исказилось, и он оторвался от нее, задыхаясь, шепча ее имя. Она задрожала, любя каждый миг его покорности перед ее властью.

Рауль повалился на бок, обнял ее, притянул к себе, целуя в шею, а она тихо гладила его по влажной от пота груди.

— Пожалуй, теперь я разбита наголову, — пробормотала Алина. — Правда, хорошо?

— Все потому, что ты подкараулила меня. Теперь я навеки твой пленник.

— Конечно. — И она самодовольно провела рукою по раскинувшемуся рядом с нею восхитительному телу. — А разве не так должно быть?

Он перекатился на спину, увлекая ее за собой, так что теперь она оказалась сверху, и груди ее были беззащитны перед его дразнящим языком.

— Именно так, по-моему. Я — счастливый раб. Ну что же, повелевай мною. Что угодно тебе, о, госпожа моя?

## 23

Нa сей раз Галеран приближался к Хейвуду размеренным шагом, хотя ум его, как и тогда, был полон мыслями о любви. Нынче ночью на новой кровати они с Джеанной смогут любить друг друга, как еще не любили со времени его возвращения из похода. Теперь Джеанна рядом, и спешить незачем.

Они задержались в Лондоне и проводили Алину с Payлем, отплывавших в свой новый дом. Ничто не омрачило счастья молодой четы. Галеран надеялся, что счастье это продлится всю их жизнь.

Потом выздоровела Джеанна, и они неторопливо пустились в долгий путь на север, останавливаясь по дороге, чтобы повидать родственников или напомнить о себе друзьям и знакомым.

Много раз на пути попадались вполне подходяща для уединения спальни, но Галеран и Джеанна решили подождать до дома. Это было похоже на ожидание перед свадьбой; все как будто бы начиналось сначала. И они начнут все сызнова в Хейвуде, ведь только там они могут быть счастливыми.

Теперь наконец Хейвуд вставал перед ним, как воплощение той мечты, что не оставляла его в Святой Земле. Его дом. Пристанище всего, что было для него ценным на этом свете.

Лорд Вильям со свитой отделился от их отряда в Броме, а Губерт и его люди распрощались с Галераном в Хей Хамлет. Галеран возвращался в Хейвуд вместе с Джеанной. На сей раз под стенами не стояло войско. Ворота распахнулись, население замка приветствовало возвращение хозяина домой, все радовались и приветственно махали.

Джеанна ехала рядом, но Донату он сам держал на руках — и отнюдь не случайно. Объявлять во всеуслышание о том, что произошло в Лондоне, было совершенно не нужно, ибо такие вести разносятся со скоростью ветра. Bсе в Хейвуде уже давно знали, что за свой грех Джеанна понесла наказание и была прощена.

Галерану жаль было жену, но ничего не поделаешь — от этого всем сразу стало легче.

Мир и порядок были восстановлены.

Так ли?

Что-то царапало душу Галерана.

Он спешился и рука об руку с Джеанной вошел в башню. Там Джеанна взяла у него Донату и удалилась вместе с женщинами переодеть и покормить дочь. Собаки радостно кинулись ему навстречу, и он поздоровался с ними, а затем отхлебнул зля, чтобы промочить горло от дорожной пыли.

Вo рту все равно оставалась горечь.

В зал вернулась Джеанна, обретя обычную для себя стать уверенной, деловитой госпожи своих владений. Именно по такой Джеанне он тосковал все эти долгие, иссушенные жаром пустыни годы. Оглядевшись вокруг, Галеран подумал, что, быть может, все в этом доме так мило ему теперь именно после долгих странствий, после того, как едва было утрачено навсегда.

И все же…

Джеанна еще беседовала со служанкой о каких-то мелочах, а он тем временем забрел в спальню взглянуть на новую кровать. Ведь за это он и боролся, кажется? Мирный дом, любимая жена, супружеское ложе… Вот и роза из слоновой кости. Он бездумно повертел ее в руках.

Лепесток упал с тихим стуком.

Галеран вздрогнул, точно от удара топора.

Его сын.

Его сын умер.

Он почувствовал острую боль и недоуменно взглянул на свои руки. Теперь еще несколько белых лепестков были сломаны, а края их стали алыми. Его кровь. Иерусалим.

Но нет, эта горечь, что поднялась в его душе, не воспоминание о резне в Иерусалиме. То была горечь утраты. Его сын стал ничем, не оставил ему памяти о себе — ни единой смутной улыбки, ни младенческого смеха. Ни запаха. Ничего… Для него Галеран не существовал.

Немудрено, что он безжалостно обрывал всех, кто пытался поговорить с ним о сыне; немудрено, что он так хотел убить Лоуика. Он хотел убить его не за измену, нет. За то, что Лоуик знал его сына, его дитя, которое он сам так и не увидел.

Галеран слышал, как зовет его Джеанна, но не откликнулся, а пошел на погост и стал на колени у маленькой плиты под розовым кустом.

Но и тут ничего не произошло — только имя на плите, в сердце не шевельнулось ничего. Пустота все росла и ширилась, грозя поглотить с таким трудом завоеванное счастье. По шороху одежды и слабому аромату он понял, что подошла Джеанна, но не обрадовался, ибо не хотел видеть ее сейчас и здесь.

Она ведь могла вспоминать сына.

Джеанна опустилась на колени рядом с ним и протянула ему какой-то свиток. Машинально он взял его, не представляя, что бы это могло быть, и почти не испытывая любопытства. Чтобы принять свиток, ему пришлось положить сломанную розу. Он заметил, как побледнела Джеанна, увидев испачканные кровью лепестки, но не нашел в себе сил, чтобы утешить ее.

Он положил обломки у могильной плиты, рядом с кустом, усыпанным живыми розами. У Джеанны были живые розы — воспоминания. А ему остались лишь холодные обломки слоновой кости.

Но отвергать то, что она принесла, не посмотрев, было бы слишком жестоко, и Галеран скрыл горечь и злобу, развязал ленту и развернул свиток, состоявший из нескольких прошитых посредине листков.

Мелькнула невольная досада на Джеанну, так нерасчетливо расходовавшую дорогой пергамент, но потом он прочел первые строки.

«В день Святого Стефана, в год от Рождества господа Нашего 1099, в замке Хейвуд в Нортумбрии появился на свет Галеран, сын Галерана и Джеанны, жены его, господина и госпожи этих владений…»

Галеран посмотрел на Джеанну и увидел, что в ее глазах поблескивают слезы.

— Я сама диктовала все это писцу. Я знала, как ты тоскуешь, и решила делать это для тебя, хотя и не подозревала тогда…

У Галерана быстрее забилось сердце. Он стал читать дальше.

«Его рост при рождении — полтора локтя. Повивальные бабки сказали, что это хороший рост и он вырастет высоким. В день появления на свет он дышал часто и ровно, желудок у него заработал в первый же день, и, хоть испражнения были нехороши, знающие женщины говорят, что это не страшно».

Галеран вопросительно взглянул на жену.

— Брат Сирил считал, что не подобает мне записывать такое. Но первый раз это действительно ни на что не похоже. Знаешь, как ил со дна пруда, только липкий.

Галеран сосчитал листки. Всего пять.

— Здесь все о нем?

— Все, что я только могла вспомнить. И плохое, и хорошее. К примеру, те три ночи, что мы не спали вместе с ним, когда у него резался первый зубик. Или как он прыгал в кроватке, заслышав барабан… — Джеанна не сводила с него тревожного взгляда. — Я не дала тебе записи сразу, потому что не знала точно…

— Не надо. Ты правильно поступила. Я не был готов, нo теперь… — Он не мог найти нужных слов выражения чувств, теснивших ему грудь. — Теперь… Спасибо. — Он обнял Джеанну, крепко прижал ее к себе и все повторял:

— Спасибо. О господи, спасибо тебе.

Джеанна гладила его по плечам, по голове.

— Пожалуй, — шепнула она, — и я тоже так и не оплакала его, как подобает. После его смерти все так завертелось… Если хочешь, я прочитаю тебе свои записи. И мы вместе оплачем наше бедное дитя.

Галеран кивнул, потерся головою о ее плечо, сжимая в руках пергамент, и помолился, чтобы первенец его — теперь он, конечно, ангел в садах божьих — помог им. Они заслужили счастье, заслужили безбедную и тихую жизнь в божьем мире. И, быть может, если господь будет столь милосерден, Он ниспошлет им еще дитя, утеху в молодости, отраду в старости.

Той же ночью, когда образ сына, прогнав пустоту, занял свое место в его сердце, Галеран пришел к жене. Их слияние не было удовлетворением давнего, неистового желания, что преследовало его по пути из Иерусалима; не было оно похоже и на те отчаянные и тщетные попытки собрать воедино осколки прежней любви, что предпринимали они после его возвращения. Их любовь, пройдя испытания, стала поистине бесценным сокровищем.

## Эпилог

Журэ, Гиень, сентябрь 1103 года

Алина вышла из недавно отстроенного дома и огляделась. Рауля не видно, наверное, ушел в поле присматривать за сбором винограда. На руках у Алины сидел маленький Губерт. Ему как раз недавно сравнялся год, и он нетерпеливо вертелся, чтобы его поскорее спустили наземь.

— Сейчас, подожди, солнышко. Я хочу разыскать твоего отца и поделиться с ним новостью.

И она поспешила к полю по тропинке меж цветущих кустов. Сколько цветов, сколько плодов! Это изобилие земных даров до сих пор изумляло Алину, она еще не привыкла к нему и по временам тосковала по своей скудной и холодной родной стороне; впрочем, тосковала нечасто и даже в эти минуты понимала, что хочет жить только рядом с Раулем. Лишь бы не было войны, чтобы и ему не пришлось покидать дом.

Хотя жене воина так думать не пристало. Алина редко донимала Рауля подобными глупостями — разве что под горячую руку, когда он нечаянно ранил себя, увлекшись боевыми забавами.

Это случилось как раз вчера.

Она нарочно туго перевязала ему руку, и он едва мог пошевелить ею, роптал, жаловался, но воспользовался этим поводом, чтобы ночью дать Алине оседлать себя и, не противясь, позволить ей вытворять с собою все, что ей вздумается.

Вспомнив об этой ночи любви, Алина усмехнулась, и Губерт засмеялся вместе с нею.

— Папа! — воскликнул он, указывая пальчиком вдаль.

Губерт унаследовал от отца острое зрение. Действительно, теперь Алина и сама увидела Рауля верхом на коне. Он следил за работниками, собиравшими в большие корзины сочные, налитые грозди.

Круглые, сладкие ягоды пригодились ей для некоторых утех минувшей ночи. Алина любила время сбора урожая…

Она поскорее отогнала шальные мысли, не то вскоре ей захотелось бы соблазнить мужа прямо здесь, в поле, еще раз. Да, она частенько проделывала это, и сегодня не стала бы отказывать себе в удовольствии, не будь с ней сына.

Рауль услышал звонкий голосок Губерта и помахал им, а немного спустя подскакал ближе.

— Дурные вести?

— Совсем наоборот! — Алина показала ему письмо. — Три недели тому назад Джеанна благополучно разрешилась сыном.

Он спрыгнул с коня, подхватил на руки первенца.

— Это хорошая новость. Прочти скорее.

«Милая моя кузина!

Спешуподелиться с тобою радостнейшей из вестей: в день Святого Эгидия господь даровал нам здорового сына. Роды были легкими; ребенок родился на рассвете.

Мы решили назвать его Генрихом, ибо король немало сделал для нашего счастья, да и в будущем его благосклонность будет нелишней для его маленького тезки. На Галлота он не очень похож: у него темные волосы и черные глаза.

Доната нежно любит младшего братца и называет его Генни. Конечно, ей то и дело хочется подержать его на руках, но она еще слишком мала. Она — веселая, шаловливая девочка, и все говорят, что я в ее возрасте была точно такой же. Придется мне научить ее думать прежде, чем действовать.

У нас все спокойно, слава богу. После не увенчавшегося успехом вторжения в Англию Роберта Нормандского король Генрих установил во всей стране незыблемый порядок. Нынешней весною королева подарила ему первенца, так что, милостью божией, Англию ждут мир и благодействие.

Надеюсь, что вскоре ты соберешься к нам в гости, сядешь на какой-нибудь из кораблей Рауля, отходящий в Стоктон, и навестишь нас на нашемнеласковом севере, ибо я уже давно хочу повидать и тебя, и твоего милого Губерта.

Любящая тебя кузина, Джеанна из Хейвуда».


Губерт совсем уже извертелся, и Рауль спустил его с рук, предоставив полную свободу.

— Воистину, господь улыбнулся детям Своим. Знаешь, было время, когда я усомнился, что Галеран и Джеанна вновь найдут путь друг к другу.

— Но они верили. — Алина подошла к мужу и обняла его. — С верой возможно все. Я не говорила, что верю тебе?

Он ответил поцелуем.

— Каждый день, каждым словом. Как и я сам верю тебе. — В его глазах, волнуя и предостерегая Алину, вспыхнул знакомый лукавый огонек. — Как оказалось, я верю настолько, что позволил связать себя по рукам и ногам.

— Связать тебя?! — ахнула Алина, зардевшись при одной мысли. — Погоди… это намек?

— Возможно. А может быть, предупреждение. Если ты веришь мне. Пожалуй, ступай-ка домой и строй коварные планы, а я пока побуду здесь и полюбуюсь на сладкие, сочные, тяжелые грозди.

Он ускакал на виноградники. Алина проводила его взглядом, борясь с искушением пойти за ним и соблазнить посреди виноградника. Но затем подхватила сына на руки и поспешила домой, строя на ходу планы и с нетерпением ожидая будущей ночи.

# Примечания

1

Роберт Нормандский — средний сын Вильгельма I Завоевателя, наследник английского престола по договору 1091 года.

2

Гарольд — последний из королей англосаксонской династии. Избран королем в 1066 году, после смерти Эдуарда Исповедника, и в том же году убит в битве при Гастингсе.

3

Ранульф — ближайший сподвижник Вильгельма II Рыжего, священник.

4

Смерть Вильгельма II на охоте от стрелы Уота Тиррела — реальный исторический эпизод.

5

Генрих II Боклерк — младший сын Вильгельма Завоевателя, король Англии с 1100 г.

6

Эдуард Исповедник — король Англии с 1042 по 1066 год.

7

Последняя молитва перед ночным отдыхом.

8

То есть каждые 3 часа.